Секрет Пандоры. Глава 13

«Пандора»… Её нашумевшая слава витала в воздухе, словно невидимый, но ощутимый флер — сводила с ума не только слушательниц «Вишнёвых разговоров», но и меня. Я ловила себя на мысли: сидя здесь, в этой студии, я словно становлюсь частью чего то по настоящему важного, значимого — и почти нереального. Иногда мне и вовсе казалось, что всё происходящее случилось не со мной. Мы сидели в студии перед эфиром. Жанна порхала вокруг зеркала — то поправит прядь, то проверит макияж, то бросит взгляд на экран планшета, где уже кипели обсуждения в соцсетях. Её глаза горели, щёки слегка порозовели от предвкушения. В ней не было ни тени той внутренней борьбы, которую я воображала: никакой «протестующей девчонки». Напротив — она излучала чистый, заразительный восторг.

А я… Я всё ещё пребывала в лёгком чувстве возбуждения, оставленном утренним свиданием с Максимом. Каждое движение отзывалось в теле тихим эхом его прикосновений. Я помнила, как его пальцы — сначала осторожные, потом всё более смелые — скользили по моей коже, задерживаясь в тех местах, где пульс бился особенно часто. Сейчас, даже спустя несколько часов, я ощущала тепло там, где он целовал меня, где его ладони оставляли невидимые следы.

Я невольно запрокинула голову — и в зеркальном потолке увидела своё отражение. Волосы, ещё влажные после душа, рассыпались в воздухе лёгким облаком, обрамляя лицо мягкими волнами. Я на мгновение замерла, заворожённая этим образом: в глазах — блеск, на губах — полуулыбка, в позе — что то новое, почти дерзкое. На мне был слитный комбинезон из мягкого крепа с лёгким перламутровым отливом. Он облегал фигуру, подчёркивая линию плеч, изгиб талии, плавность бёдер. Глубокий V образный вырез открывал шею и верхнюю часть груди, а тонкие бретели лишь усиливали ощущение хрупкой, но уверенной женственности. Ткань ласкала кожу, будто напоминая: ты красива. Ты имеешь право быть здесь. Жанна, заметив мой взгляд в зеркало, улыбнулась — тепло, понимающе.

- Ну что, Лиза, — её голос звучал как шёпот, но в нём слышалась сила, — ты готова?

Я кивнула, не отводя глаз от своего отражения. В этот момент я поняла: то, что началось утром в объятиях Максима, продолжается здесь. Это не просто эфир. Это — моё заявление миру.

- Готова, — ответила я, и в моём голосе прозвучала уверенность, которой ещё несколько дней назад я и не знала.
-Ты только посмотри, — она развернула ко мне планшет, и я ахнула: под постом о сегодняшнем эфире уже тысячи комментариев. — «Жанна, пожалуйста, устрой настоящий жаркий эфир! Пригласи самую первую участницу „Пандоры“ и последнюю! Мы хотим увидеть их вместе!»-Рейтинги уже бьют рекорды, — продолжала Жанна, и в её голосе звучала не гордость, а искреннее восхищение процессом. — Ещё до начала! Представляешь? Это же магия, Лиза. Настоящая магия момента. Знаешь, что самое крутое? — она понизила голос, хотя в комнате никого больше не было. — Не рейтинги. Не лайки. А то, что мы даём людям возможность почувствовать себя частью чего то большего. Они не просто слушают — они переживают. Они вспоминают свои истории. Они мечтают. И это… это бесценно.

Buddha Bar заполнял студию «Вишнёвых разговоров» чарующими мотивами «Stonehenge», и этот гипнотический ритм словно настраивал всё вокруг на особый лад. На приборной панели ведущей мигало время: 14:23. Ещё тридцать минут — и эти стены снова услышат задорный, чуть хрипловатый голос Жанны, которая поприветствует зрителей в своей неподражаемой манере и с головой нырнёт в обсуждение сегодняшних тем. Все участницы, кроме хозяйки «Пандоры», уже собрались в студии. Жанна, как всегда, излучала энергию — она с удовольствием знакомилась с Мариной, новой гостьей, но в её глазах читалось: работа превыше всего. Она любила людей, но ещё больше любила процесс — тот самый момент, когда микрофон включается, а воздух наполняется электричеством. «Stonehenge» сменился на «Ocean», и я наконец смогла внимательнее рассмотреть самую первую участницу этого клуба разврата — Марину.

Ей было сорок три, но выглядела она так, что любой позавидовал бы её уверенности и той особой, почти хищной грации. Её фигура — классическая «груша» — казалась воплощением зрелой женственности: массивные, полные бёдра плавно переходили в узкую талию, а спина была прямой, словно у танцовщицы. Рост — метр восемьдесят три — делал её присутствие ещё более заметным, а каждый поворот головы, каждое движение рук подчёркивали её природную сексуальность. Её волосы — цвета серебряного жемчуга — были подстрижены чуть ниже ушей, создавая эффект пышного каре. Они блестели при свете студийных ламп, будто покрыты тонким слоем росы. Ярко голубые глаза с лёгким прищуром напоминали взгляд хищной птицы — не орла, нет, скорее сокола: в них читалась и острота, и хладнокровная расчётливость, и в то же время — дикая, необузданная страсть. Она была одета в белую водолазку с длинными рукавами и глубоким ромбовидным вырезом на декольте, поверх которой плотно облегал светло голубой джинсовый комбинезон. Ткань подчёркивала изгибы её тела, будто обнимая каждый сантиметр кожи. Когда Марина слегка наклоняла голову, её пальцы непроизвольно касались шеи — медленно, почти лаская себя, как кошка, которая нежится под тёплыми лучами солнца.

Я наблюдала за ней, и внутри меня росло странное чувство — не зависть, нет, а скорее восхищение. Она не просто привлекала внимание — она владела им, не прилагая видимых усилий. Её небольшой курносый носик добавлял облику нотку наивности, но это лишь усиливало контраст с её страстными, пышными губами, которые, казалось, хранили секреты сотен поцелуев. Марина изредка поглядывала на меня — её взгляд был одновременно мягким и пронзительным, словно она оценивала, пыталась понять, кто я и что здесь делаю. В этом взгляде было что то от экзотической зверюшки — любопытной, осторожной, но готовой в любой момент показать когти. Я поймала себя на мысли, что невольно сравниваю её с хищной птицей — не той, что парит высоко в небе, а той, что сидит на ветке, наблюдая за миром с холодным интересом. Она не спешила раскрывать свои карты, но каждое её движение, каждый жест говорили: «Я знаю, чего хочу. И я это получу».

Жанна, заметив мой взгляд, улыбнулась и чуть наклонила голову, будто говоря: «Ну что, готова?» Я кивнула. Да, я была готова. Музыка сменилась на что то более ритмичное, и воздух в студии будто наэлектризовался. Ещё несколько минут — и начнётся шоу. Медленно обернувшись, женщины столкнулись взглядами — и у меня перехватило дыхание. Виктория Добровольская стояла вполоборота, и свет студийных ламп ложился на неё так, что казалось, будто вокруг неё мерцает невидимая аура. Я не могла оторвать взгляд от Добровольской — её женственность обрушивалась волной, от которой невозможно было укрыться. Красные брюки из благородной ткани ложились безупречными линиями по длинным ногам, подчёркивая каждый изгиб, будто созданы специально для неё. А эта светло персиковая рубашка из тончайшей материи… Принт в виде поцелуев женских губ на ткани заставлял задерживать дыхание.

В этот миг в моём сознании вспыхнула совершенно нелепая, но поразительно яркая картина: Добровольская — и рядом с ней Александр Монако. Не просто мужчина, а воплощение всех тех образов, что украшают обложки глянцевых журналов. Загорелый, с небрежно распахнутым воротом белоснежной рубашки, обнажающей грудь. Его пальцы лениво обхватывают бокал с янтарным виски, а на губах — та самая улыбка, от которой у женщин подкашиваются колени. Я почти ощутила жар его тела, уловила тонкий аромат сандала и табака, почувствовала, как его взгляд скользит по коже, оставляя невидимые следы.

В моём воображении они стояли близко — слишком близко. Рука Александра едва касалась талии Добровольской, но этого прикосновения хватало, чтобы воздух между ними накалился до предела. Её пальцы, украшенные кольцами, медленно поднимались к шее, будто она пыталась унять участившееся сердцебиение. А он… он просто смотрел, и в этом взгляде было столько невысказанного, столько обещаний. Я моргнула — наваждение растаяло, но послевкусие осталось. Густой, пряный аромат их воображаемой близости всё ещё витал в воздухе, заставляя сердце биться чаще. Конечно. Конечно, у неё должны быть поклонники. Множество. Александр Монако — лишь один из них, пусть и самый яркий. Это так естественно, что даже странно, как эта мысль могла удивить меня. Но теперь, когда образ возник, он не спешил исчезать. Он пульсировал где то на периферии сознания, дразня, провоцируя, заставляя воображение рисовать всё новые и новые сцены.

- Ты совершенно не меняешься, — улыбнулась Марина, обнажив ровные, ослепительно белые зубы. В её улыбке скользила лёгкая насмешка, но без злобы — скорее игривая, словно она делилась с собеседницей какой то тайной, понятной лишь им двоим.
-Мне так приятно встретить тебя спустя столько лет, — Добровольская опустила взгляд, и в этом жесте вдруг проступила трогательная неуверенность, будто перед Мариной стояла не успешная женщина, а взволнованная школьница. Она нервно поправила прядь волос, выбившуюся из аккуратной укладки, и тихо добавила: — Чёрт возьми, стыдно признаться, но я следила за твоей жизнью через профиль в социальной сети. Так часто встречалась с твоим мужем на мероприятиях, а написать тебе… рука не поднималась. Скажи мне, пожалуйста, брак берёт своё?

Марина откинулась на спинку кресла, скрестив ноги. Её поза была расслабленной, но в глазах мелькнул острый, цепкий интерес. Она медленно провела кончиком пальца по краю бокала с минеральной водой, словно растягивая момент перед ответом.

-О, Вик, если бы я так хорошо тебя не знала, то подумала бы, что ты мне завидуешь, — рассмеялась она, и её смех наполнил студию звонкой, почти музыкальной мелодией. — Быть замужем за писателем — не просто сверхмечта неугомонных нимфоманок, а огромная работа. Не так то легко в мои сорок изображать блондинку рабыню или манекенщицу проститутку. Каждый день — это игра, Вика. Игра на выживание в мире, где ты либо королева, либо пешка. А ты… ты ведь знаешь, я не люблю быть пешкой. Как там дела у Алексея?

Вика слегка покраснела, но тут же улыбнулась, скрывая смущение за лёгким наклоном головы.

-Нимфомания… — протянула она, словно пробуя слово на вкус. — Как нам говорит латынь? Nympha плюс mania? Невеста плюс страсть? Всё в полном порядке, знаешь. Если бы он мне не рассказал, что здесь будешь ты, то… — она запнулась, бросив быстрый взгляд на Марину, — то я, наверное, не решилась бы прийти. Ты всегда заставляла меня чувствовать… не знаю, будто я недостаточно яркая рядом с тобой.

Марина приподняла бровь, её глаза загорелись любопытством.

-Достаточно яркая? Вика, ты что, всерьёз? Ты же знаешь, что я всегда восхищалась твоей… сдержанной элегантностью. Ты как чёрный шёлк — кажется, что просто, но стоит прикоснуться, и ты уже не можешь оторваться.

В воздухе повисла пауза, насыщенная невысказанными словами. Между ними словно проскочила искра — не враждебная, а скорее вызывающая, пробуждающая что то давно забытое.

- Не хотелось бы прерывать столь увлекательный диалог, но эфир начнётся ровно через три минуты, — в разговор мягко вклинилась Жанна, но не с назидательным тоном, а с тёплой, почти заговорщической улыбкой. Она подошла ближе, опустилась в кресло рядом с Мариной и скрестила руки на груди, явно намереваясь стать частью беседы. — Хотя, признаться, я бы с удовольствием послушала ещё. Вы обе так… живо общаетесь. Словно между вами целая история, о которой мы ничего не знаем.
-О, Жанна, ты даже не представляешь, насколько ты права, — усмехнулась Марина, бросив на Вику многозначительный взгляд. — Мы с Викой знакомы ещё с тех времён, когда она носила косички и мечтала стать балериной. А теперь… теперь она жена одного из самых востребованных специалистов страны. Скажи, Вика, ты всё ещё танцуешь? Или жизнь с гением оставила от этого лишь воспоминания?
- Танцую, но теперь только в спальне. Мой супруг утверждает, что это его любимый спектакль. — Она лукаво улыбнулась.
-Если честно я муза, но при этом… пленница для своего мужа-улыбнулась Марина.
-Звучит как сюжет для бестселлера. Может, вам стоит написать об этом вместе? — Жанна подмигнула, и в её глазах заиграли озорные огоньки. — А я с удовольствием стану первым читателем.
-Вик, ты слышишь? Теперь у нас есть продюсер для нашего совместного проекта. Может, действительно стоит попробовать?

Эфир начался ровно через три минуты. Мы надели громоздкие наушники, и металл холодно коснулся кожи за ушами. В воздухе повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением аппаратуры. Жанна — плавно перемещалась между нами, её пальцы ловко касались кнопок, включая микрофоны по мере необходимости. Каждое её движение было выверенным, почти танцевальным, будто она дирижировала невидимым оркестром. Жанна подошла ко мне, её глаза блеснули в полумраке студии.

-Всё в порядке? — тихо спросила она, наклонившись ближе. Её голос звучал мягко. — Ты выглядишь… сосредоточенной.
-Всё отлично, — ответила я.

Добровольская наконец повернулась ко мне. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, затем опустился к рукам, всё ещё сжатым в кулаки. На её лице мелькнула тень улыбки — едва уловимая, но от этого ещё более вызывающая.

- Ну что, Лиза, — произнесла она, и её голос прозвучал как шёпот, пробирающий до мурашек. — Готова показать, на что способна?
-Более чем, — ответила я, и в моём голосе прозвучала уверенность.. — А ты?

Её улыбка стала шире, но в глазах вспыхнул огонёк — не насмешки, а… интереса. Игра началась. В этот момент Жанна включила мой микрофон, и студийные лампы вспыхнули ярче, окутав нас золотистым светом. Воздух сгустился, наполнившись электричеством, предвкушением, едва уловимым ароматом духов и тепла тел.

- Хэй, дорогие слушатели, с вами снова я — ваша ведущая Жанна, — её голос обволакивал, словно тёплый шёлк, пропитанный ароматом ванили и чуть заметной ноткой перца. Не взбалмошный звон колокольчиков, а глубокий, певучий тембр зрелой женщины, которая знает цену каждому слову. — И вы на волне «Вишнёвые разговоры», где мы говорим… об этом. — Последнее слово она произнесла с едва уловимой паузой, и в этой паузе утонуло несколько сердечных ударов.- На нашем официальном сайте вы можете задать вопрос под новой записью или позвонить прямо в студию. Мы с радостью обсудим всё, что вас волнует, — продолжила Жанна, и в её интонации проскользнула улыбка. Не показная, а та, что рождается в глубине, когда знаешь: сейчас начнётся что то интересное.
-Сегодня мы поговорим о том, как женщину меняют обстоятельства, конфетка, — произнесла Добровольская, и её голос прозвучал как шёпот, от которого по спине пробежала дрожь. Она подмигнула Жанне, но в этом жесте не было легкомыслия — лишь вызов, тонкий, как лезвие.
- Да да. Хозяйка семи морей возбуждения, владычица «Шкатулки секретов» и матерь всех потерянных пташек — наша любимая Виктория Добровольская — в вишнёвом эфире и прямо в нашей студии. О, Виктория, ты всегда умеешь сформулировать так, что хочется немедленно потребовать подробностей. — Она слегка наклонилась вперёд, и свет упал на её лицо, высветив хитрый блеск в глазах. — Но прежде чем мы погрузимся в эту увлекательную тему, давайте дадим слово нашим слушателям. Кто то уже написал: «А правда ли, что настоящая женщина расцветает только после тридцати?»
- Правда ли? — повторила она, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Думаю, дело не в цифрах. Женщина расцветает тогда, когда перестаёт спрашивать разрешения. Когда понимает, что её сила — не в покорности обстоятельствам, а в умении их переписывать. — Она сделала паузу. — А вы, Жанна, разве не согласны?
-Очень приятно, что ты с нами. Да, сегодня мы поговорим про обстоятельства… — Она перевела взгляд на экран ноутбука, и на мгновение её лицо стало серьёзнее, но лишь на миг — словно за шторкой строгости пряталась всё та же игривая усмешка. — И у нас новый вопрос. Пропустим все прелюдии и приступим.-Жанна медленно облизнула губы — движение почти незаметное, но от него по студии прокатилась волна едва уловимого возбуждения. Я поймала себя на том, что затаила дыхание.-«Как решиться на приход в „Пандору“, если мой муж против?» Вика, дорогая, кажется, вопрос к тебе.

Добровольская даже не дрогнула. Она сидела в своём кресле, словно на троне, — спина прямая, подбородок приподнят, а пальцы лениво перебирают край рубашки. В её глазах мерцал огонь — не ярость, а спокойное, уверенное пламя женщины, которая давно перестала оправдываться.

-«Пандора», — повторила она, растягивая слоги, будто пробуя слово на вкус. — Интересное название для места, где люди ищут себя. — Она чуть наклонила голову, и свет студийных ламп скользнул по её волосам, вычерчивая золотые блики. — Знаешь, моя дорогая, — она обратилась к слушательнице, — иногда вопрос не в том, как решиться. А в том, готова ли ты признать: твоё желание — не каприз, а часть тебя. Если муж против… — она сделала паузу, давая фразе осесть в воздухе, — значит, тебе предстоит выбрать: жить в его мире или в своём. И это не предательство. Это честность. — Её голос стал тише, но от этого звучал ещё весомее. — Честность с собой — вот что действительно пугает. Потому что, признав своё желание, ты уже не сможешь притворяться.
- Мудро, — прошептала Жанна. — Но как сделать первый шаг? Как не испугаться собственной смелости?
-Первый шаг, — её голос опустился до бархатного шёпота, — начинается не с движения тела, а с взгляда в зеркало. Не просто чтобы поправить причёску или макияж. А чтобы встретиться с собой. С той, кого ты так долго прятала за вежливыми улыбками, оправданиями и чужими ожиданиями.-Она сделала паузу.-Скажи ей правду. Не ту, которую удобно слышать, а ту, от которой внутри всё дрожит. «Я хочу». «Мне нужно». «Это моё». — Каждое словосочетание она произносила отдельно, будто высекала на камне. — Когда ты произнесёшь это вслух, зеркало перестанет быть просто стеклом. Оно станет порталом. А потом… — она чуть приподняла бровь, и в этом мимолётном движении читалась вся мудрость прошедших лет, — потом просто открой дверь. Не жди благословения, не высчитывай риски, не ищи идеальных условий. Дверь не откроется сама. Но как только ты повернёшь ручку, мир начнёт подстраиваться под твой шаг. Обстоятельства, которые казались нерушимыми, станут лестницей. Страхи — попутчиками. А сомнения… — она усмехнулась, — они останутся позади, как пыль, которую ты стряхнула с туфель.

В студии повисла тишина, насыщенная смыслом. Даже аппаратура, казалось, затаила дыхание.

-И знаете что? — Добровольская обвела взглядом студию, и её улыбка стала теплее, почти материнской. — Сегодня я не одна. Со мной в этой комнате — две женщины, которые уже прошли через свои двери. Две мои ученицы, каждая из которых выбила своё право на желание так, что эхо их шагов до сих пор звучит в моих стенах. Сегодня я имею огромное удовольствие представить их миру. Позвольте вам показать тех, кто стал живым доказательством: преображение — не миф. Это реальность, которую каждая может создать своими руками. - Её взгляд сначала остановился на мне, и в нём вспыхнул огонёк гордости, от которого внутри всё сжалось в сладком волнении.-Лиза, — произнесла она с особой интонацией, будто пробуя имя на вкус, — королева львица. Та, чья страсть вырвалась наружу, сбросив оковы сомнений. Она обнажила нам совершенно нового человека — смелого, яркого, не боящегося заявить о своих желаниях. Лиза, ты показала, что сила женщины не в молчании, а в голосе. В голосе, который звучит так, что его невозможно не услышать.

Я почувствовала, как по спине пробежала тёплая волна. Губы сами растянулись в самодовольной улыбке — не дерзкой, а полной тихой, уверенной силы. Медленно подняла подбородок, ощущая, как каждая линия моего силуэта говорит без слов. Не торопясь, я повернулась к микрофону. Движения были плавными, почти танцевальными. Провела ладонью по бедру, ощущая под пальцами шелк ткани, затем слегка наклонила голову, позволяя волосам упасть на плечо.

-Привет, мир, — мой голос прозвучал ниже, чем обычно, с лёгкой хрипотцой, которая придавала словам особую глубину. — Я Лиза. И да, я — львица. Но не та, что рычит, чтобы напугать. А та, что знает: её голос — это музыка. Музыка, под которую танцуют звёзды.

В студии повисла тишина, насыщенная смыслом. Я поймала взгляд Жанны — в её глазах читалось восхищение. Добровольская едва заметно кивнула, словно говоря: именно так.
Затем Виктория перевела взгляд на Марину, и её лицо озарилось новой улыбкой — тёплой, но с ноткой игривости.

- А теперь — Марина, моя первая ученица. Королева вдохновитель, муза для тех, кто ищет в эротике не просто телесное, а духовное. Ты показала, что страсть — это не вспышка, а пламя, которое согревает, вдохновляет, ведёт за собой. Ты — та, кто превращает желания в искусство.

Марина улыбнулась — спокойно, с достоинством. В её позе не было ни капли наигранности, лишь уверенная грация женщины, которая давно нашла свой путь. Добровольская снова обвела взглядом студию, и в её голосе зазвучала торжественная нота.

-Они совершенно разные. Лиза — огонь, Марина — свет. Но в их различиях кроется удивительное сходство: обе они научились слушать себя. Обе поняли: быть женщиной — значит не прятаться, а сиять. И сегодня они здесь, чтобы напомнить каждой из вас: ваша дверь ждёт. Осталось только повернуть ключ. /
- Лиза, расскажи, как у тебя дела? Мы все до сих пор под впечатлением от твоего визита на выставке. Ты тогда буквально взорвала зал — эти твои образы, этот взгляд… Так что сейчас? Как твои дела?-Жанна наклоняется к микрофону, и в её голосе звучит тёплая, чуть лукавая интонация — как у подруги, которая знает: сейчас будет что то интересное.
-О, мои дела… — начинаю я.- Скажем так: сейчас я живу в состоянии постоянного да-Делаю паузу, ловлю взгляд Жанны — в её глазах искрится интерес — и продолжаю:- Я — любимая женщина шикарного мужчины. И это не просто слова. Это ощущение, которое пропитывает каждый мой день. Просыпаться и чувствовать его дыхание на своей коже. Знать, что его руки помнят каждый изгиб моего тела, а взгляд… — я чуть прикрываю глаза, словно заново переживая это, — его взгляд умеет говорить без слов. Он видит меня. Всю. И это… опьяняет.-Я чувствую, как мои слова окутывают пространство, превращая обычный разговор в интимный монолог.-У меня есть перспективы, — продолжаю я, и в голосе появляется лёгкая насмешка над самой собой. — Но не те, о которых думают в деловых кругах. Мои перспективы — это новые грани себя. А ещё… — мой голос опускается до шёпота, — я научилась говорить «хочу». Без оправданий. Без оглядки. Хочу его. Хочу себя. Хочу этот мир. И знаете что? Он отвечает. Каждый день. В каждом прикосновении, в каждом взгляде, в каждом «доброе утро», которое звучит как обещание.
- Ты прямо огонь, Лиза.-Жанна улыбается — медленно, понимающе.
- Нет, Жанна.-Я смеюсь — легко, свободно.-Я — пламя.
-Лиза, позволь задать вопрос… немного личный. Как изменилась твоя сексуальная жизнь? Что сейчас для тебя значит близость?-Жанна слегка наклоняет голову, её глаза блестят — не с назойливым любопытством, а с тем особым вниманием, которое словно говорит: «Я готова услышать всё». Она чуть подаётся вперёд, и в её голосе появляется бархатная, почти интимная интонация.

В студии повисает пауза — густая, насыщенная. Я чувствую, как все взгляды прикованы ко мне, но это не давит. Наоборот — разжигает. Я медленно провожу кончиком пальца по краю микрофона, ощущая прохладу металла. Затем поднимаю глаза на Жанну и улыбаюсь — не смущённо, а с лёгкой, уверенной дерзостью.

- Изменилась? — повторяю я, растягивая слова. — Она не просто изменилась. Она… родилась заново. Раньше я думала, что секс — это просто тело. Движения, ощущения, финал. Теперь я знаю: это — язык. Язык, на котором говорят души. И когда ты находишь того, кто понимает этот язык… — я чуть прикрываю глаза, будто заново переживая это, — всё меняется. Сейчас близость для меня — это не просто удовольствие, — продолжаю я, и мой голос становится глубже, насыщеннее. — Это — откровение. Каждое прикосновение — как признание. Каждый вздох — как молитва. Я больше не боюсь быть громкой. Не боюсь показывать, чего хочу. Не боюсь просить. -Я слегка наклоняюсь вперёд, и свет студийных ламп скользит по моей коже, подчёркивая линию шеи, изгиб плеча.-Я научилась чувствовать всё. Каждую ноту. Как его пальцы рисуют узоры на моей спине. Как его дыхание становится чаще, когда я… — я делаю паузу, позволяя воображению слушателей дорисовать остальное, — когда я даю ему понять, что он — единственный, кто может довести меня до края. И знаешь что самое удивительное? — я улыбаюсь, и в этой улыбке — вся моя новая уверенность. — Чем больше я отдаю, тем больше получаю. Это не обмен. Это — поток. Когда ты перестаёшь сдерживаться, когда позволяешь себе быть полностью, секс превращается в искусство. В танец. В магию.
-Ты говоришь так, что даже микрофон краснеет, — шутит она, но в её голосе — искреннее восхищение.
- А зачем скрывать? Это моя жизнь. Моя страсть. Моё право. И если мои слова заставят кого то из слушательниц задуматься: «А что, если и я могу так?» — значит, я сказала это не зря.
Добровольская откинулась в кресле, скрестила ноги и медленно провела кончиком пальца по краю бокала с минеральной водой — движение почти гипнотическое. В её глазах плясали озорные огоньки, но за этой игривостью читалась твёрдая уверенность профессионала.

- Знаете, трансформация Лизы — это не просто «стала смелее в постели», — начала она, и голос её звучал как бархатный шёпот, от которого по спине пробегали мурашки. — Это фундаментальное переосмысление собственной сексуальности. Давайте разберём по пунктам, что именно изменилось.-Она подняла руку, загибая пальцы- Первое: Лиза перестала воспринимать секс как обязанность или дополнение к отношениям. Раньше это было «надо», «принято», «чтобы он был доволен». Теперь — это её право. Её удовольствие. Её территория власти. Второе, — продолжила Добровольская, чуть приподняв бровь, — она научилась говорить. Не намекать, не стесняться, не ждать, что партнёр сам догадается. Она прямо говорит: «Хочу вот так. Хочу здесь. Хочу сейчас». И это, поверьте, меняет всё.-Её губы тронула улыбка — не насмешливая, а скорее торжествующая.-Третье: Лиза открыла для себя эротическую осознанность. Это когда ты не просто чувствуешь, а знаешь своё тело. Понимаешь, как реагирует каждая клеточка. Где прячется твоё удовольствие. Как его усилить. Как превратить обычный вечер в симфонию ощущений.-Она сделала паузу, обвела взглядом студию, словно проверяя, все ли внимательно слушают.-И самое главное: она перестала бояться быть слишком. Слишком громкой. Слишком страстной. Слишком требовательной. Слишком… жадной до удовольствия. Именно эта свобода и создала ту новую Лизу, которую вы видите перед собой.-Добровольская наклонилась вперёд, и в её голосе зазвучали почти мурлыкающие нотки:-Кстати, о жадности… Знаете, почему многие женщины годами остаются в сексуальной спячке? Потому что их с детства учат: «Будь скромной. Не слишком. Не громко. Не настойчиво». А потом они удивляются, почему их интимная жизнь похожа на скучный ужин при свечах, где все едят молча и по правилам. Лиза же… — она бросила на меня тёплый, гордый взгляд, — Лиза решила: «А почему бы мне не заказать всё меню?»-В студии раздался смех.

Я снова посмотрела на Добровольскую — на её доброе, заботливое лицо, на тёплый взгляд, в котором читалась не просто профессиональная заинтересованность, а искренняя поддержка. И вдруг — словно ледяной укол вины пронзил грудь. На секунду мне стало до боли стыдно за сегодняшний утренний инцидент. Память услужливо развернула перед глазами картину всего, что произошло буквально два часа назад… Утро началось идеально. Максим подвёз меня к «Пандоре» — в машине царила та особая тишина, которую могут позволить себе только люди, бесконечно близкие друг другу. Он остановил авто у входа, повернулся ко мне, и его пальцы мягко скользнули по моей щеке.

-Хорошего эфира, львица, — прошептал он, прежде чем поцеловать меня — медленно, нежно, с той особой бережностью.

Я ответила на поцелуй, чувствуя, как внутри разливается тепло, как каждая клеточка тела отзывается на его прикосновение. Мы пожелали друг другу хорошего дня, и я вышла из машины, всё ещё улыбаясь, с ощущением, что мир сегодня особенно прекрасен. И тут я заметила его. Неподалёку от входа в «Пандору», небрежно облокотившись о капот своего блестящего чёрного авто, стоял Монако. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но в глазах — тех самых, что сверкали на глянцевых обложках, — горел нескрываемый интерес. Он не отвёл взгляд, когда я встретилась с ним глазами, а наоборот — медленно, почти демонстративно осмотрел меня с головы до ног. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не от страха — от странного, пугающе приятного возбуждения. Его взгляд был как прикосновение — дерзкое, бесцеремонное, но от этого ещё более волнующее. Он даже не пытался скрыть, что разглядывает меня.

Я сделала шаг вперёд — сама не понимая, зачем. Ноги будто двигались помимо воли, подчиняясь какому то тайному импульсу. Монако, всё ещё облокотившийся на капот своего седана, слегка приподнял бровь, явно удивлённый моим приближением. В его глазах мелькнуло что то вроде: «Ну и что ты собираешься делать?». Я подошла вплотную — настолько, что уловила тонкий аромат его парфюма: сандал с едва заметной ноткой цитруса. И только теперь, оказавшись так близко, я разглядела то, что ускользнуло от меня в первый момент: в глубине его взгляда таилась тоска. Глухая, упрямая, почти незаметная за маской самоуверенного плейбоя. Но я её узнала. Потому что видела точно такое же выражение в зеркале — в те минуты, когда оставалась наедине с собой.

Он отвёл глаза на секунду — будто пытаясь спрятать то, что я успела заметить. Но тут же резко обернулся, когда мои пальцы легко коснулись его запястья. Это было едва ощутимое прикосновение, почти случайное, но он вздрогнул — едва заметно, почти неуловимо. Лишь на долю секунды его маска дала трещину. Монако мимолётно улыбнулся — не той широкой, ослепительной улыбкой для фото, а чем то более настоящим, почти робким.

- Она ведь замужем, — тихо сказала я, не отводя взгляда. — Зачем ты себя мучаешь?

Его пальцы на мгновение сжались в кулак, затем расслабились. Он не отдёрнул руку, но я почувствовала, как внутри него идёт борьба. Слова застряли где то между рёбрами, а глаза — эти пронзительные, всегда такие уверенные глаза — на секунду потеряли фокус.

- А разве не все мы немного мученики своих желаний? — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость, почти уязвимость.

Я медленно убрала руку, но не отстранилась. Между нами повисло что то неосязаемое — не флирт, не обещание, а скорее молчаливое признание: мы оба знаем, каково это — любить то, что нельзя иметь. Он рассмеялся — коротко, без веселья. Я замерла на мгновение, впитывая его слова. Монако скрестил руки на груди, откинулся на капот машины и рассмеялся — легко, почти беззаботно. Но в этом смехе не было тепла. Только защитная броня, за которой он так умело прятал то, что я только что увидела в его глазах.

-Я, конечно, понимаю, что Добровольская сделала из тебя богиню, — произнёс он, приподняв бровь, — но не помню, чтобы бессмертную.

Его тон был игривым, почти насмешливым, но я уже знала: это лишь маска. И мне вдруг стало до боли ясно — он пытается оттолкнуть меня этими словами, потому что не хочет, чтобы кто то видел его уязвимым. Я шагнула ближе, не отводя взгляда. В воздухе между нами повисло напряжение — не враждебное, а скорее… обнажающее.

- Ты думаешь, что ты крутой парень, — начала я тихо, но твёрдо, — и со стороны это действительно выглядит так. Но знаешь что? Когда ты смотришь на неё… — я сделала паузу, позволяя словам осесть, — ты растекаешься. Как воск под огнём. И это видно. Не только мне. Всем.

Его улыбка дрогнула. Всего на секунду — едва уловимый спазм мышц, который он тут же попытался скрыть, чуть склонив голову. Но я успела заметить: мои слова попали в цель.

-Ты считаешь, что если будешь улыбаться и отпускать колкие фразы, то никто не увидит, как ты задыхаешься, — продолжала я, и голос звучал мягче, но от этого не менее пронзительно. — Но это не работает. Особенно с теми, кто сам прошёл через это.
- Лиза, — его голос стал ниже, почти предупреждающим, — ты слишком много себе позволяешь.
-Нет, — я покачала головой, не отступая ни на шаг. — Я просто говорю то, о чём ты сам боишься признаться. Ты любишь её. Без взаимности. И это больно. Я знаю. Потому что сама была там.

На этот раз пауза затянулась. Ветер играл моими волосами, бросая их в лицо, но я не стала убирать — пусть они станут ещё одним барьером между мной и его болью. Между ним и правдой, которую он так отчаянно пытался отрицать. Наконец, он медленно опустил руки. В его глазах больше не было насмешки — только усталая, горькая честность.

- И что ты предлагаешь? — спросил он тихо. — Просто смириться?
-Нет. — Я чуть наклонила голову, глядя ему прямо в глаза. — Принять. Осознать. И перестать мучить себя иллюзиями. Потому что ты заслуживаешь большего, чем быть тенью её счастья. Ты заслуживаешь своего.

Монако медленно выдохнул, и в этом движении читалась не усталость — а какая то почти священная покорность судьбе. Его глаза, обычно острые, насмешливые, сейчас были прозрачны, как утренний туман.

-Тебе кажется, что я никогда действительно не любил… — начал он тихо, почти шёпотом, — но ты ошибаешься. Любовь — она ведь не всегда про взаимность. Не всегда про объятия и поцелуи. Иногда любовь — это просто… взгляд.-Знаешь, что для меня счастье? — продолжил он, и голос его дрогнул, но не от слабости, а от переполняющей искренности. — Счастье — это когда она смотрит на меня. Даже если этот взгляд — ледяной. Даже если в нём читается: «Уходи». Потому что в этот момент она видит меня. Не просто дерзкого парня. Не очередного поклонника. А меня. Настоящего. Счастье — это слышать её резкий тон, когда она говорит: «Ты надоел», — он улыбнулся, но улыбка вышла горькой, почти болезненной. — Потому что за этой резкостью я чувствую… жизнь. Её настоящую. Не ту, которую она показывает миру, а ту, что прячется за маской. И даже если она прогоняет меня — это всё равно лучше, чем если бы она меня не замечала вовсе.

Он опустил взгляд, но тут же снова поднял его, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего: абсолютную, непоколебимую уверенность в своём выборе.

-Ты говоришь: «Перестать мучить себя иллюзиями». А что, если для меня эти иллюзии — и есть реальность? Что, если я счастлив именно так? Не в объятиях, не в обещаниях, а в этой вечной игре в «догонялки»? Потому что каждый раз, когда она смотрит на меня, я чувствую: я существую. Я — для неё. Пусть даже как раздражающий фактор. Но я — есть.

В его голосе не было ни тени саможалости. Только тихая, почти молитвенная благодарность за те крохи внимания, которые она ему позволяла. Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от жалости к нему — от потрясения. Потому что вдруг осознала: он не жертва. Он — добровольный участник этой игры. И его любовь, такая странная, такая… неполная по общепринятым меркам, для него — полноценна. Она наполняет его. Даёт ему смысл.

-Ты думаешь, что знаешь, как надо любить, — продолжил он мягче, почти ласково. — Но любовь не одна на всех. Моя — вот такая. С болью, с ожиданием, с вечной надеждой на то, что однажды она посмотрит иначе. И знаешь… я не хочу её менять. Я не хочу другой любви. Потому что эта — моя.

Я молчала. Слова, которые ещё минуту назад казались мне такими правильными, теперь рассыпались в прах. Потому что перед мной стоял не сломленный мужчина, а человек, который нашёл своё счастье в том, что другие назвали бы страданием.

-У неё есть любимый мужчина, — начал он тихо, почти шёпотом, но каждое слово звучало с тяжестью, которую нельзя было не почувствовать. — И конкурировать с ним… Нет. Я не стану. Не потому, что боюсь проиграть. А потому, что это бессмысленно. Это её выбор. Её жизнь. Её счастье. И как бы мне ни хотелось оказаться на его месте, я не могу — и не хочу — разрушать то, что она построила. -Он медленно провёл ладонью по лицу, будто стряхивая невидимую пелену. Когда снова посмотрел на меня, в его глазах не было ни злобы, ни горечи — только тихая, смиренная печаль.-Знаешь, что самое странное? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было иронии, только горькая правда. — Я могу ненавидеть его. Мочь злиться на судьбу, на обстоятельства, даже на неё — за то, что она выбрала не меня. Но какой смысл от этой ненависти? Она не сделает меня счастливее. Не приблизит её ко мне. Только отравит то, что у меня есть сейчас: возможность видеть её, слышать её голос, ловить мимолетные взгляды. Даже если они не для меня.-Его пальцы сжались в кулак, но тут же расслабились — словно он боролся с самим собой, пытаясь удержать чувства в узде.-У неё ребёнок от любимого мужчины, — продолжил он, и голос его дрогнул, но не от слабости, а от глубины переживаемого. — Маленький человечек, который смотрит на неё с обожанием, тянется к ней, называет мамой. И неужели ты действительно думаешь, что я настолько тупой, чтобы разрушить сразу четыре жизни? Её. Его. Ребёнка. И свою. Потому что если я попытаюсь ворваться в их мир, если начну бороться за неё, я не выиграю — я потеряю всё. Даже то, что есть сейчас.

Он замолчал на секунду, а потом добавил — так тихо, что мне пришлось напрячь слух:

- Я люблю её. Но моя любовь — это не желание обладать. Это желание видеть её счастливой. Даже если счастье — это не я. Даже если это значит, что я всегда буду стоять в стороне. Иногда я думаю: а что, если однажды она оглянется? — он улыбнулся — не радостно, а с той особой нежностью, которая бывает у людей, говорящих о несбыточном. — Что, если увидит меня по новому? Но даже если этого не случится… я всё равно буду здесь. Потому что она — часть моего воздуха. Моей крови. Моего дыхания. И я готов любить её так. Без условий. Без требований. Даже без надежды.

Я стояла перед ним, чувствуя, как внутри всё сжимается. Его слова проникали глубже, чем я ожидала. Они не вызывали жалости — они вызывали восхищение. Потому что перед мной был не слабый человек, а мужчина, который нашёл в себе силы любить по настоящему. Без эгоизма. Без желания сломать чужие судьбы ради своего счастья. Я замерла, чувствуя, как в груди зарождается дерзкий, почти безумный план. Слова сами вырвались наружу — тихо, но с той твёрдой интонацией, которую я научилась использовать совсем недавно.

- А что, если я смогу помочь тебе? — произнесла я, внимательно следя за его реакцией.

Монако медленно поднял взгляд. В его глазах мелькнуло недоверие, смешанное с любопытством. Он чуть склонил голову, словно пытаясь разгадать, что скрывается за моей внезапной инициативой.

- Что ты имеешь в виду? — спросил он, и в его голосе прозвучала настороженность — та самая, с которой говорят люди, привыкшие к двойным играм.
-Что, если я смогу сделать так, чтобы она пошла с тобой на свидание? Настоящее. Не мимолётно, не из вежливости, а по настоящему.-Я сделала шаг ближе, понизив голос до шёпота, от которого по коже пробежали мурашки.

Он замер. На секунду мне показалось, что в его взгляде вспыхнула искра надежды — такая яркая, что почти обожгла. Но тут же он нахмурился, и маска скепсиса вернулась на место.

- И что ты хочешь взамен? — спросил он резко, почти грубо. Теперь в его тоне звучали знакомые мне нотки — интонации человека, привыкшего к сделкам, к обмену услугами, к правилам «ты — мне, я — тебе».
- Сначала — услуга с моей стороны. А дальше… — я сделала паузу, позволяя ему додумать остальное, — решим позже.-Я улыбнулась — не широко, а так, чтоб в этой улыбке читалась только намёк на тайну..
-Ты играешь в опасные игры, Лиза, — произнёс он наконец, и в его голосе зазвучала странная смесь восхищения и тревоги. — Ты понимаешь, что это не просто «свидание»? Это вторжение в чужую жизнь. Это…
-Это шанс, — перебила я мягко, но твёрдо. — Шанс, который ты сам себе не позволяешь. Ты ведь хочешь этого, правда? Хоть раз увидеть её глаза не холодными, а заинтересованными. Хоть раз услышать её смех, который будет только для тебя.

Он закрыл глаза на секунду, словно пытаясь отгородиться от этих слов. Но я знала: они уже проникли внутрь, зацепились за ту самую уязвимую точку, которую он так старательно прятал.

- Почему ты это предлагаешь? — спросил он наконец, глядя мне прямо в глаза. — Что за «проблема», ради которой ты готова…
- Пока это не важно, — я покачала головой, сохраняя лёгкую улыбку. — Важно то, что я могу это сделать. И я сделаю. Если ты согласишься на мои условия.
- Ты понимаешь, что играешь с огнём? — прошептал он, и в этом шёпоте звучало что то почти нежное. — С её огнём. С моим. С…
- Я знаю, — ответила я спокойно. — Но иногда, чтобы получить желаемое, нужно рискнуть. Ты же сам это сказал. Твоя любовь — это выбор. Так выбери. Сейчас.

Он долго молчал, глядя куда то вдаль. Я чувствовала, как внутри него идёт борьба — между разумом и чувством, между страхом и надеждой. Наконец он медленно кивнул — не радостно, не уверенно, а так, словно принимал неизбежное.

-Хорошо. Но если это обернётся катастрофой…
-Тогда мы вместе будем её разгребать, — закончила я за него, и в моём голосе звучала та самая уверенность, которой я сама ещё до конца не ощущала.

Я резко распахнула глаза — словно вынырнула из глубин чужого сна. Перед мной снова была студия «Вишнёвых разговоров»: мягкий свет софитов, блеск зеркального потолка, тёплый смех Жанны и… улыбка Добровольской. Эта улыбка — добрая, почти материнская — ударила в самое сердце. В груди тут же заворочался тяжёлый ком вины. Предательство. Я только что мысленно строила планы, вовлекала в них Монако, а Добровольская смотрела на меня с таким искренним доверием… «Она ведь даже не подозревает», — мелькнуло в голове, и от этой мысли стало душно.

Я невольно сжала пальцами край кресла, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Воспоминания о разговоре с Монако всё ещё пульсировали где то на периферии сознания — его тихий, надломленный голос, глаза, в которых горела отчаянная надежда. Он любит её. По настоящему. И это осознание резануло меня сильнее, чем я ожидала. Взгляд сам скользнул к Добровольской. Она что то говорила Жанне, её лицо светилось от смеха, а в движениях была та непринуждённая грация, которая всегда заставляла людей оборачиваться. Как он может любить её так безнадёжно? Но тут же поняла: именно потому. Потому что она — огонь, свет, жизнь. Потому что рядом с ней даже молчание становится музыкой.

«А что, если я разрушу это?» — мысль прострелила мозг ледяным уколом. Что, если моя игра вскроет то, что лучше оставить скрытым? Что, если его чувства — не просто каприз, не мимолетная страсть, а что то… большее? Но тут Добровольская повернула голову, встретилась со мной взглядом и улыбнулась шире. В её глазах не было ни тени подозрения — только тепло, только поддержка. И от этого мне стало ещё хуже.

- Лиза, ты с нами? — её голос прозвучал мягко, но в нём сквозила лёгкая тревога. — Ты вдруг замолчала. Всё в порядке?
- Конечно, — ответила я, и мой голос даже не дрогнул. Я заставила себя улыбнуться. Широко. Уверенно. Так, чтобы ни у кого не возникло сомнений. — Просто задумалась.

Добровольская кивнула, удовлетворённая моим ответом, и снова повернулась к Жанне. А я осталась наедине с этим чувством — сладким и ядовитым одновременно. Но почему то сейчас, глядя на её безмятежное лицо, я впервые по настоящему испугалась. Испугалась не последствий, а того, что могу обнаружить: возможно, его любовь — не иллюзия. Возможно, она заслуживает быть услышанной. Я уже ввязалась в эту игру. И пути назад нет.