Секрет Пандоры. Глава 14

Я медленно шла по коридору к кабинету Добровольской, сжимая в руках пакет из винного бутика «La Cave ;toil;e». Бумага приятно шуршала при каждом шаге, а бутылки внутри едва слышно постукивали друг о друга — будто отсчитывали удары моего взволнованного сердца. Перед дверью я на секунду замерла, собираясь с духом. «Что я делаю?» — мысль вспыхнула внезапно, острая, как укол иголки. Но я тут же отогнала её, сжала пальцы крепче вокруг шуршащей бумаги. Нельзя сейчас сомневаться. Ни в коем случае. Робко постучала — три коротких удара. За дверью — ни звука. Секунда тишины, от которой заколотилось сердце. Ещё одна. И наконец — лёгкий шорох, скрип кресла. Я приоткрыла дверь и шагнула внутрь.

Добровольская стояла у окна, спиной ко мне. Её силуэт вырисовывался на фоне закатного света — тонкий, почти хрупкий в этой позе. Она медленно повернулась, и в тот миг, когда наши взгляды встретились, я увидела то, чего никак не ожидала. В её глазах был испуг. Не сдержанный, не замаскированный под лёгкую настороженность — а настоящий, почти детский. Как у девочки, которую поймали за чем то сокровенным, за тем, что она прятала даже от самой себя. Её пальцы судорожно сжали край подоконника, а губы на долю секунды дрогнули, будто она хотела что то сказать, но слова застряли в горле. На лице — не гнев, не раздражение, а чистая, незамутнённая растерянность.

- Лиза… — наконец выдохнула она, и голос звучал непривычно тихо, почти виновато.

Я замерла на пороге, чувствуя, как пакет в руках становится вдруг невыносимо тяжёлым. Этот взгляд… Он выбивал из колеи. Потому что за ним читалось что то большее, чем просто неожиданность. За ним скрывалась тайна. Что то, что она отчаянно пыталась спрятать.

- Я… принесла вино, — пробормотала я, сама слыша, как нелепо звучат эти слова в напряжённой тишине. — В благодарность. За всё.
- О, вино! — её голос зазвучал живее, почти радостно. — Ты угадала. Проходи, поставь на стол.

Я шагнула вперёд, но каждый шаг давался с трудом. Что то было не так. Что то витало в воздухе — не угроза, не конфликт, а… уязвимость. Такая редкая, такая неожиданная для всегда уверенной, невозмутимой Виктории Добровольской. Когда я положила пакет на стол и подняла глаза, она уже снова была собой — спокойная, собранная. Но я знала: тот миг, тот взгляд — они не были игрой. Она боялась. Боялась чего то, связанного со мной. Или с тем, что я могла сказать.

Я невольно залюбовалась тем, как ловко и грациозно она двигается — даже в такой простой ситуации. Виктория направилась к окну, на мгновение застыла, словно впитывая вид за стеклом, а затем плавно развернулась к мини бару. Её движения были размеренными и она достала два глубоких бокала, проверила их на свет, будто оценивая чистоту линий, и поставила на стол с едва слышным звоном. Но пока она это делала, я успела заметить то, что она так старательно прятала. Взгляд её, только что сосредоточенный на бокалах, вдруг скользнул обратно к окну — и в нём промелькнула такая острая, пронзительная тоска, что у меня внутри всё сжалось. Она покачала головой — едва заметно, почти непроизвольно, — словно отгоняя наваждение.

- Эфир получился чудесный, — сказала я, стараясь придать голосу лёгкость. — Ты была великолепна. Столько искренности, столько огня… Люди это почувствовали.

Она улыбнулась — привычно, тепло, но я видела: это лишь маска. Слова мои не достигли её. Она словно находилась где то в другом месте, за этим окном, за пределами студии, за гранью того, что мы называли «реальностью».

- Да, — ответила она, не глядя на меня, — рада, что тебе понравилось.

Её пальцы машинально провели по краю бокала, будто проверяя его на прочность. Я продолжала говорить — о зрителях, об их откликах, о том, как многие писали, что почувствовали себя по настоящему живыми во время эфира. Но она не слушала. Я видела это по её глазам: они оставались где то далеко, в той точке за стеклом, которую я не могла разглядеть. Я замолчала на полуслове. В комнате повисла тишина — не неловкая, а какая то… насыщенная. Как будто между нами висело то, о чём мы обе знали, но не решались сказать. Виктория наконец подняла глаза. В них больше не было тоски — только усталая, почти смиренная ясность.

Я наполнила бокалы — вино лилось плавно, с тихим, почти гипнотическим журчанием. Тёмно рубиновая жидкость отразила свет лампы, рассыпав по столу багровые блики. Виктория взяла свой бокал, поднесла к лицу, на секунду задержала дыхание, вдыхая аромат, а затем сделала небольшой глоток. На её губах мелькнула усмешка — не весёлая, а какая то усталая, с привкусом горечи.

-Ты только посмотри, стоит он… — произнесла она тихо, и в голосе прозвучала та самая тоска, которую я уже замечала раньше. — С шести утра тут торчит. Уже четыре стаканчика крепкого американо выпил. И два чёрных чая — с шестью пакетиками сахара в каждом. Точно подсчитала.

Она опустила бокал на стол, не отводя взгляда от окна, за которым, видимо, и находился сейчас Монако. Я не видела его, но по её словам он словно материализовался в моём воображении: одинокий силуэт у входа, чашка в руке, взгляд, прикованный к дверям студии. Виктория медленно опустилась в кресло, снова поднесла бокал к губам, сделала ещё один глоток, а затем покачала головой — едва заметно, почти непроизвольно.

-Зачем? — прошептала она скорее себе, чем мне. — Зачем так упорно?

В её голосе не было раздражения — только усталость и что то ещё, более глубокое. Невысказанная нежность. Или сожаление. Я молчала, боясь нарушить этот редкий момент откровенности. Она редко позволяла себе такие признания — обычно держалась уверенно, с лёгкой иронией, всегда контролируя ситуацию. Но сейчас… сейчас она была просто женщиной, уставшей от игры в непоколебимость.

- Он ведь знает, что я не выйду, — продолжила она, глядя куда то сквозь стекло. — Знает, но всё равно стоит. Как часовой на посту.-Её пальцы сжали ножку бокала чуть сильнее, а затем расслабились. Она снова покачала головой, и на этот раз в её движении читалось не просто недоумение — а что то похожее на боль.-Иногда мне кажется, что он… — она запнулась, подбирая слова, — что он видит во мне то, чего я сама в себе не вижу. Или боюсь увидеть. Шесть пакетиков сахара, — повторила она почти шёпотом, и в её голосе прозвучала странная, почти нежная ирония. — Как будто пытается подсластить эту горькую реальность.
- Может быть, стоит дать ему шанс? — спросила я тихо, но твёрдо, глядя прямо на Викторию.

Она не ответила сразу. Медленно подняла бокал, поднесла к губам и сделала глоток — неторопливый. Вино на секунду задержалось на её нижней губе, прежде чем она слизнула его кончиком языка. Затем повторила движение — ещё один глоток, чуть дольше, чуть глубже. Её глаза на мгновение закрылись, словно она пыталась собрать мысли воедино, а когда открылись снова, в них читалась та же усталая решимость, что и раньше. Она покачала головой — не резко, не с гневом, а с какой то почти материнской печалью.

-Нет, — произнесла она наконец, и голос звучал мягче, чем я ожидала, но непреклонно. — Это не вопрос «стоит» или «не стоит». Это вопрос… границ. Моих границ.-Она поставила бокал на стол, но пальцы продолжали обнимать его ножку, будто искали опору.-Я знаю, что он чувствует. Знаю, что это искренне. Но… — она запнулась, подбирая слова, — но это не меняет того, кто я. И кем я должна быть. Лиза, ты думаешь, что я не вижу? Не чувствую? — в её голосе прозвучала горькая усмешка. — Я вижу. И чувствую. Но иногда… иногда самое честное, что ты можешь сделать — это сказать «нет». Даже если это больно. Даже если кажется, что ты упускаешь что то важное. -Она снова потянулась к бокалу, сделала ещё один глоток — на этот раз чуть более резкий, словно пыталась запить невысказанные слова.- Он заслуживает счастья, — продолжила она тише. — Настоящего. Не кусочка моего времени, не надежды, которую я не могу оправдать. Он заслуживает женщины, которая сможет отдать ему всё. Без оговорок. Без «но». А я… — она замолчала на секунду, а затем закончила почти шёпотом, — я не могу.

Я сделала глубокий вдох, подбирая слова осторожно, словно шла по тонкому льду. Виктория смотрела на меня — не с вызовом, не с раздражением, а с той усталой внимательностью, которая говорила: «Я слушаю. Но не обещаю согласиться».

-Он… неплохой парень, — начала я, и сама почувствовала, как звучит это банально. Но потом решила идти напролом. — Нет, не так. Он — настоящий. И это видно не в красивых словах, не в позах, а в мелочах.-Я чуть наклонилась вперёд, чувствуя, как внутри разгорается странное, почти азартное желание донести до неё то, что я видела.-Ты знаешь, как он ждёт? Не просто сидит, не просто торчит у входа. Он ждёт. С шести утра, с четырьмя чашками кофе и двумя чаями, с шестью пакетиками сахара — как ты сама сказала. Но дело не в количестве. Дело в том, что он не уходит. Даже когда все вокруг думают: «Ну всё, хватит». Даже когда никто уже не смотрит. Он остаётся. Потому что для него это не игра. Не попытка впечатлить. Это… его правда. И ещё, — продолжила я тише, — он не требует. Не давит. Не шантажирует. Он просто… есть. Рядом. Как будто говорит: «Я здесь. Если тебе понадобится». И в этом есть что то… редкое. Сейчас. Когда все хотят сразу, когда всё превращают в сделку.
- Может, ты и права, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Может, он и правда… другой.-Её голос звучал так, будто она сама боялась этих слов. Будто они могли запустить механизм, который она так долго держала на замке.
- Я не говорю, что нужно сразу всё перевернуть, — поспешила добавить я. — Просто… посмотри на него ещё раз. Не как на навязчивого поклонника. Не как на проблему. А как на человека. Который, возможно, может дать тебе то, чего ты сама не позволяешь себе искать.
- «По другому», — повторила она наконец, словно пробуя слова на вкус. — Ты просишь меня посмотреть на него по другому. Но что, если я боюсь увидеть то, к чему не готова?

Я сидела напротив Виктории, ловя каждое движение её лица, каждый едва заметный жест. Она молчала долго — так долго, что я уже хотела что то сказать, заполнить эту звенящую тишину. Но тут она подняла глаза, и в их глубине я увидела то, чего раньше не замечала: не просто усталость или сомнение, а… узнавание. Будто она вдруг увидела в моих вопросах отражение собственных мыслей.

-Любовь… — начала она тихо, почти шёпотом, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от переполняющей искренности. — Она ведь не всегда про взаимность. Не всегда про объятия и поцелуи. Иногда любовь — это просто… взгляд. -Она сделала паузу, провела ладонью по краю бокала, будто проверяя его на прочность, а затем продолжила — медленно, взвешивая каждое слово:-Знаешь, что для меня счастье? — её голос звучал так, словно она говорила не со мной, а с самой собой. — Счастье — это когда он смотрит на меня. Даже если этот взгляд — ледяной. Даже если в нём читается: «Ты меня раздражаешь». Потому что в этот момент он видит меня. Не звезду. Не гуру. Не женщину, которую все хотят заполучить. А меня. Настоящую.

Я замерла, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Её слова звучали так знакомо — так похоже на то, что недавно говорил мне Монако. Они чувствуют одно и то же.

- Счастье — это слышать его голос...такой нахальный, дурной,— Виктория улыбнулась, но улыбка вышла горькой, почти болезненной. — Потому что за этой собственной резкостью я чувствую… жизнь. Не ту, которую он показывает миру, а ту, что прячется за маской. И даже если он раздражает меня — это всё равно лучше, чем если бы я не замечала его вовсе.-Она опустила глаза на бокал, провела пальцем по его краю, будто пытаясь собрать мысли воедино.- Ты говоришь: «Перестань мучить себя иллюзиями». А что, если для меня эти иллюзии — и есть реальность? Что, если я счастлива именно так? Не в объятиях, не в обещаниях, а в этой вечной игре в «догонялки»? Потому что каждый раз, когда он смотрит на меня, я чувствую: я существую. Пусть даже для меня это как раздражающий фактор. Но я — есть.-Её голос дрогнул, и я увидела, как в глазах блеснула влага — не слёзы, а что то более глубокое, почти священное.-Ты думаешь, что знаешь, как надо любить, — продолжила она мягче, почти ласково. — Но любовь не одна на всех. Моя — вот такая. С ожиданием, с вечной надеждой на то, что однажды я посмотрю на него иначе. И знаешь… я не хочу его менять. У него в конце концов будет любимая женщина. — Каждое слово звучало с тяжестью, которую нельзя было не почувствовать. — И конкурировать с ней… Нет. Я не стану. Не потому, что боюсь проиграть. А потому, что это бессмысленно. Это будет его выбор. Его жизнь. Его счастье. И неужели ты действительно думаешь, что я настолько глупа, чтобы разрушить сразу четыре жизни? Его. Свою. Моего супруга и дочери.

Я молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается — медленно, неотвратимо, будто кто то невидимый стягивал вокруг меня тугую невидимую петлю. Её слова, её интонации, её взгляд — всё это было до боли похоже на то, что говорил Монако. Они любят одинаково. Эта мысль ударила в сознание, как молния, ослепив на миг, заставив сердце споткнуться и забиться чаще. В голове закружился вихрь: образы, звуки, обрывки фраз — всё смешалось в один непрерывный поток. И вдруг… я услышала. Голос Монако, его тихий, почти шёпот, прозвучал в моей голове так ясно, будто он стоял рядом: «И я готов любить её так. Без условий. Без требований. Даже без надежды». А следом — голос Виктории, такой же тихий, такой же обречённый: «И я готова любить его так. Без условий. Без требований. Даже без надежды». Они звучали синхронно, в унисон, переплетаясь, сливаясь в одну фразу, одну мысль, одно чувство. И от этого совпадения — такого точного, такого болезненно-прекрасного — у меня перехватило дыхание. Я закрыла глаза, пытаясь удержать равновесие, но мир вокруг уже кружился, расплывался. Они говорят одно и то же. Чувствуют одно и то же.

В груди стало тесно, почти больно. Не от жалости, не от грусти — а от какого то странного, почти священного трепета. Как будто я прикоснулась к чему то великому, тайному, что обычно скрыто от глаз. К любви, которая не требует взаимности. К чувству, которое живёт само по себе, даже если оно никогда не будет вознаграждено. Я открыла глаза, посмотрела на Викторию — она сидела напротив, спокойная, почти отрешённая, но в её взгляде я видела то же самое: эту тихую, бесконечную готовность любить. Любить без условий. Любить, даже зная, что это никогда не принесёт счастья. Внутри меня всё дрожало. Как это возможно? Как два человека могут испытывать одно и то же, но быть настолько далёкими друг от друга? Как можно чувствовать так глубоко — и оставаться в стороне? Виктория слегка откинулась в кресле, и на её лице вдруг расцвела улыбка — не горькая, как минутами ранее, а живая, почти озорная. В глазах заплясали искорки, будто она только что придумала нечто дерзкое, способное разорвать тягостную атмосферу.

- Знаешь, Лиза, — начала она, и в голосе прозвучала непривычная лёгкость, — мне вдруг отчаянно захотелось… развеяться. По настоящему. Так, чтобы на один вечер забыть обо всех «нельзя» и «должна».-Она сделала паузу, словно наслаждаясь эффектом, а затем продолжила с нарастающим воодушевлением:- Я устраиваю вечеринку. В стиле Древней Греции. С костюмами, с музыкой, с настоящим античным колоритом. И… с сюжетно ролевой игрой.
-И в чём же суть игры? — спросила я, заинтригованная.
-О, это будет…-Виктория засмеялась — звонко, почти по девичьи, и этот смех сделал её вдруг невероятно юной, свободной.-провокационно. — Она наклонилась вперёд, глаза блестели. — Представь: мой супруг, Алексей, будет Зевсом. Владыкой Олимпа, разумеется. А один из гостей — Парисом. И ему предстоит… вручить яблоко одной из богинь.-Она сделала эффектную паузу, а затем добавила с лукавой усмешкой:- Конечно, богини — это приглашённые дамы. В роскошных одеяниях, с венками из лавра. И каждая будет воплощать что то своё: Афродита — страсть, тут можно не сомневаться, что будет Жанна, Гера, здравствуйте, это я — верность, Афина, хочу позвать на эту роль Росс — мудрость. А Парис… он должен выбрать, кому отдать яблоко. То есть — кому отдать предпочтение.

Виктория откинулась на спинку кресла, и её глаза заблестели особенным, тёплым светом — совсем не таким, как раньше. В этом взгляде читалась нежность, которой я раньше не замечала.

- Мой супруг… — начала она, и голос её стал мягче, почти бархатным. — Он будет потрясающим Зевсом. Величественным, властным, но с той особенной искрой в глазах, которая делает его… моим.-Она прикрыла глаза, словно представляя картину, и её губы тронула лёгкая, почти детская улыбка.-Представляешь, как он будет выглядеть? — продолжала она, подавшись вперёд. — В золотом хитоне, расшитом молниями. На голове — венец из лавра, тяжёлые локоны, усыпанные крошечными звёздами. А в руках — скипетр, украшенный кристаллами, которые будут сверкать, словно настоящие молнии.-Её голос наполнился теплотой.- Он такой… — она на мгновение замолчала, подбирая слова. — Такой надёжный. Сильный. Но при этом… такой нежный со мной. Когда он надевает этот венец, он становится не просто Зевсом. Он становится моим защитником, моим героем.

Я слушала, затаив дыхание, наблюдая, как меняется её лицо. Сейчас перед мной была не та Виктория, которая говорила о Монако с горечью и смирением. Сейчас передо мной сидела женщина, влюблённая до глубины души.

-А его осанка… — продолжала она, словно забыв о моём присутствии. — Такая гордая, такая уверенная. Когда он стоит во весь рост, весь зал замирает. И знаешь, что самое прекрасное? — она наклонилась ближе, заговорщически понизив голос. — Он умеет быть грозным, но в его гневе всегда есть что-то… завораживающее. Как настоящая стихия.-Её щёки слегка порозовели, а в глазах плясали счастливые огоньки.- Он будет потрясающим. — повторила она, и в её голосе звучала гордость. — Его взгляд… когда он смотрит на меня, я чувствую себя той самой богиней, которой он поклоняется.-Она рассмеялась, но это был другой смех — не тот, что раньше. Этот смех был наполнен счастьем, любовью, уверенностью.- Знаешь, — добавила она, глядя куда-то вдаль, словно видя перед собой образ мужа, — когда он надевает этот костюм, я каждый раз влюбляюсь в него заново. В его движениях появляется что-то божественное. Что-то, что заставляет меня забывать обо всём на свете. Он — мой Зевс. — произнесла она наконец, и в этих словах было столько силы, столько любви, что я поняла: всё, что она говорила о Монако, было бледной тенью по сравнению с этим чувством.

Я сидела неподвижно, погружаясь в водоворот мыслей. В голове крутились образы, воспоминания, сопоставления. «Как же это удивительно, — размышляла я, — два совершенно разных чувства в одной душе. Одно — светлое, настоящее, другое — мучительное, болезненное. И как они могут сосуществовать?» Перед глазами возникали картины: величественный Зевс в золотых одеждах, его царственная супруга Гера рядом. Их отношения — не игра в догонялки, не мучительные чувства, а глубокое, зрелое единение двух душ.Я представила их вместе: как они входят в зал, как все взгляды обращаются к ним. Он — сильный, властный, она — мудрая, величественная. Их походка, их жесты, их взгляды — всё говорит о многолетнем взаимопонимании.

«Интересно, — думала я, — как они пришли к такому? Как смогли построить такие отношения? Наверное, это результат долгих лет работы над собой, над своими чувствами, над отношениями». В памяти всплыли слова Виктории о муже. В каждом слове — уважение, восхищение, нежность. Не та нежность, что прячется за маской, а та, что светится в глазах, звучит в голосе, отражается в каждом движении. «А ведь она права, — размышляла я. — Любовь бывает разной. И то, что она испытывает к Монако, — это не любовь в полном смысле слова. Это скорее… привязанность, боль, желание, но не то глубокое чувство, которое соединяет двух людей навсегда».

Я представила, как они будут выглядеть на вечеринке: он — величественный бог, она — его достойная спутница. Не просто муж и жена, а настоящие правители, чья любовь видна всем. Как он подаёт ей руку, как обмениваются взглядами, полными нежности и понимания. «Вот оно, настоящее счастье, — поняла я. — Не в страданиях и муках, а в спокойном, уверенном знании, что рядом тот, кто предназначен судьбой». «Интересно, — продолжала размышлять я, — как они сохраняют эту искру спустя столько лет? Как им удаётся оставаться такими же влюблёнными, как в первый день? Наверное, секрет в том, что они не боятся показывать свои чувства, но при этом сохраняют некую недосказанность, загадку».

-Это же… почти опасно, — заметила я, всё ещё улыбаясь. — Что, если Парис выберет не ту, кого ожидаешь?
- А в этом и суть. — Она подняла бокал, будто провозглашая тост. — Пусть будет сюрприз. Пусть все немного потеряют голову от этой игры. Пусть вспомнят, что жизнь — это не только правила, но и… импровизация. Ты придёшь, Лиза? Мне важно, чтобы ты была там. Как свидетельница этого маленького безумия.
- Мы придём, — сказала я уверенно. — И знаешь, у меня уже есть идея по поводу костюмов. Мы с Максимом нарядимся Аидом и Персефоной.
-Аид и Персефона?! — воскликнула она, и в её голосе прозвучало неподдельное восхищение. — Лиза, это гениально! Это же… идеально!
- Представь: Зевс на Олимпе, Парис с яблоком, богини в ожидании… и тут вы — таинственные, мрачно прекрасные, из самого царства мёртвых. Это добавит игре глубины, драматизма. А ещё… — она хитро прищурилась, — это создаст прекрасный контраст с остальными. Свет против тьмы. Жизнь против вечности.
-Именно так я и подумала. Скажу, чтобы Максим сделал себе плащ из чёрной парчи, а я… я хочу венок из чёрных роз и серебристую вуаль.
-О, это будет потрясающе! — Виктория всплеснула руками. — Ты будешь выглядеть как настоящая царица подземного мира. Холодная, загадочная, но при этом… невероятно притягательная. Знаешь, что самое прекрасное в этом? — продолжила она с улыбкой. — Это то, как вы дополните общую историю. Аид и Персефона — они ведь не просто пара. Они — символ любви, которая преодолевает границы. Любви, которая существует вопреки всему. И это… — она замолчала на секунду, подбирая слова, — это как будто эхо того, о чём мы говорили раньше. О любви, которая не требует взаимности. О любви, которая живёт сама по себе.-Она подняла бокал, будто провозглашая тост.-За Аида и Персефону. За любовь, которая не боится теней.

Весь следующий день мы с Максимом провели в настоящей творческой лихорадке. Квартира превратилась в костюмерную театра: ткани, ленты, булавки, эскизы — всё было разбросано по комнате. Я выбрала для Персефоны серебристо-серое платье с чёрными акцентами. Максим нашёл потрясающую ткань, напоминающую лунный свет, с переливами. Мы часами подбирали детали: венок из искусственных чёрных роз, лёгкая вуаль, украшения из оникса.

-Смотри, как идеально сочетается! — восклицала я, прикладывая к себе разные варианты венков. — Чёрные розы на серебристом фоне — просто магия!-Максим смеялся, наблюдая за моими восторгами.

Он работал над своим образом не менее тщательно. Чёрный атласный плащ с серебряной вышивкой, корона из тёмного металла, украшенная кристаллами. Мы нашли потрясающие перчатки из кожи с тиснением, имитирующим змеиную чешую.

- Знаешь, — сказал Максим, примеряя плащ, — в этом образе я чувствую себя настоящим повелителем подземного мира. Даже голос стал ниже.
- Только не превращайся в слишком грозного Аида. Нам ведь нужно сохранить романтическую линию нашей истории.

Пока я примеряла платье, Максим крутился вокруг, делая вид, что он мой личный стилист.

-О, боже, какая красота! Ты словно вышла из самого царства теней. Но знаешь что? — он хитро прищурился. — Нам не хватает одного штриха.- Давай сделаем тебе немного смоки айс? Будет по-настоящему мистически.

Мы провели несколько часов, экспериментируя с макияжем. Максим оказался неожиданно талантливым визажистом — его руки, обычно такие уверенные на работе, сейчас творили настоящее волшебство. В какой-то момент мы оба замерли перед зеркалом. Я в своём серебристо-сером наряде, он в чёрном плаще — настоящая пара из древнегреческих мифов.

- Знаешь, — прошептал Максим, обнимая меня сзади, — в этих образах мы выглядим как настоящая история любви. Как будто действительно пришли из другого мира.-Его губы коснулись моей шеи, и я почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Мы забыли про костюмы, про подготовку — остались только мы, наши чувства и этот волшебный момент.

Пока Максим примерял свой костюм, я не могла оторвать от него взгляда. В этом чёрном плаще, с короной в тёмных волосах, он действительно напоминал повелителя подземного мира. Но в его образе было что-то большее, чем просто внешняя схожесть. «А ведь он действительно похож на Аида», — думала я, наблюдая, как он двигается по комнате. — Та же властность в движениях, тот же холодный расчёт в глазах. Его взгляд — пронзительный, немного отстранённый — заставлял моё сердце замирать. В такие моменты я понимала, почему древние греки считали Аида таким притягательным, несмотря на его мрачную природу. «В Максиме есть эта же загадочность», — размышляла я, любуясь его образом. — Он не показывает своих чувств сразу, держит дистанцию, но когда позволяет себе открыться…Я вспомнила все те моменты, когда он казался холодным и неприступным, а потом вдруг проявлял такую нежность, что перехватывало дыхание. Как Аид, укравший Персефону, Максим умел быть одновременно грозным и заботливым. «Наша история тоже похожа на миф», — пронеслось в голове. — Как и Персефона, я иногда чувствую себя похищенной его взглядом, его присутствием.

Когда он подошёл ближе, я заметила, как в его глазах отражается свет от кристаллов на короне. Этот холодный блеск заставил меня вздрогнуть — не от страха, а от какого-то первобытного трепета. «Он, как и Аид, не просит любви — он берёт её», — думала я, наблюдая за ним. — Но берёт так бережно, словно боится разрушить. Его руки, такие сильные и уверенные, сейчас казались почти неземными. Я вспомнила, как он однажды сказал: «Ты моя». В тот момент я почувствовала то же, что, наверное, чувствовала Персефона, оказавшись в царстве мёртвых — смесь страха и восхищения.

«Наша любовь тоже построена на контрастах», — размышляла я. — Свет и тень, страсть и спокойствие, близость и дистанция. Когда он наклонился ко мне, его губы почти коснулись моих, и я почувствовала то же замирание сердца, что испытывала в самые важные моменты нашей истории. Его дыхание было тёплым, а взгляд — ледяным, и это сочетание сводило меня с ума.«Может быть, мы действительно созданы друг для друга», — подумала я, обнимая его. — Как Аид и Персефона, мы дополняем друг друга. Его холодность согревается моей страстью, а моя импульсивность уравновешивается его спокойствием.

Это была моя первая приватная вечеринка — место, скрытое от посторонних глаз где-то за городом. Когда такси привезло нас к внушительному особняку, я почувствовала, как внутри всё сжимается от предвкушения и лёгкой тревоги. Взнос оказался вполне разумным, особенно учитывая, что в него входили не только еда и напитки, но и… дополнительные атрибуты для веселья. В голове промелькнули не самые приличные ассоциации — что-то отдалённо напоминающее свингерские встречи, где после пары дежурных комплиментов все бросаются в безудержную оргию. Но нет, это была ролевая игра — совсем другое дело.

Мы с Максимом переглянулись, и я заметила, как в его глазах пляшут озорные огоньки. Он взял меня за руку, словно чувствуя моё волнение, и слегка сжал пальцы в знак поддержки. Когда мы вошли в дом, первое, что бросилось в глаза — Алексей и Дмитрий, деловито расставляющие столовые приборы на длинном фуршетном столе. Их сосредоточенные лица создавали забавный контраст с предстоящим весельем. «Надо же, — подумала я, — даже в такой ситуации мужчины остаются мужчинами — всё должно быть идеально расставлено, разложено, продумано до мелочей».

Атмосфера была пропитана предвкушением. В воздухе витало что-то неуловимое — смесь волнения, азарта и лёгкого беспокойства. Я невольно поймала себя на мысли, что с нетерпением жду начала этого необычного вечера. Максим, словно прочитав мои мысли, наклонился к моему уху и прошептал...

-Волнуешься?
- Немного. Но это приятное волнение.-Я кивнула, не в силах скрыть улыбку.

Он улыбнулся в ответ и крепче прижал меня к себе. В этот момент я поняла, что, несмотря на всю необычность ситуации, я здесь именно там, где должна быть — рядом с ним, готовая к любым приключениям. Оглядевшись вокруг, я заметила детали, которые создавали особую атмосферу: приглушённый свет, антикварная мебель, расставленная с особым шармом, и лёгкий аромат благовоний, наполняющий помещение. Всё это настраивало на определённый лад, заставляя воображение рисовать самые смелые картины предстоящего вечера. «Интересно, — подумала я, — что же нас ждёт впереди? Какие сюрпризы приготовила для нас эта ночь?»

Алексей был великолепен. Настоящий Зевс, сошедший с Олимпа. Его фигура, облачённая в золотой хитон, казалась высеченной из мрамора. Каждая деталь костюма работала на создание образа верховного бога: тяжёлые складки ткани, расшитые изображениями молний, величественная осанка, гордый разворот плеч. Венец из лавра, украшенный крошечными кристаллами, поблескивающими как звёзды, сидел на его голове так естественно, словно был создан именно для него. Длинные локоны, уложенные с лёгкой небрежностью, дополняли образ божественной небрежности. В руках он держал скипетр — настоящее произведение искусства, украшенное кристаллами, которые при каждом движении вспыхивали, словно настоящие молнии. Этот атрибут власти придавал его образу ещё больше величия и мощи.

Но больше всего меня поразил его взгляд. Холодный, пронзительный, властный — именно таким я представляла себе взгляд повелителя богов. В нём читалась такая сила, что невольно хотелось склонить голову в почтительном поклоне. Его походка — плавная, уверенная, неторопливая — заставляла всех присутствующих невольно оборачиваться. Каждое его движение было наполнено такой внутренней силой, что становилось понятно: этот человек привык командовать. Я заметила, как искусно подобраны детали его образа: золотые браслеты на запястьях, символизирующие молнии, изящные сандалии с загнутыми носами, тонкая золотая цепь, украшающая шею. Всё это вместе создавало образ не просто бога, а настоящего повелителя судеб.

В его осанке было что-то настолько величественное, что на мгновение я забыла, где нахожусь. Казалось, что перед нами действительно предстал сам Зевс — грозный, могущественный, но при этом невероятно притягательный. Когда его глаза встретились с моими, я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был взгляд, в котором читалась такая сила, что становилось ясно: этот человек может как даровать жизнь, так и отнять её. Его образ был настолько убедительным, что на мгновение я забыла обо всём на свете. Перед мной стоял не просто Алексей — передо мной был настоящий бог, воплощение власти и могущества. И в этот момент я поняла, почему Виктория так обожает его. В нём действительно было что-то божественное, что-то, что заставляло сердца замирать от восхищения.

Внезапно двери распахнулись, и в зал вошёл он. Монако. Его силуэт в костюме серой клетки показался мне настолько совершенным, что у меня перехватило дыхание. Ткань выглядела настолько приятной на ощупь, что хотелось провести по ней рукой, почувствовать её мягкость. Со спины он казался ещё более статным, чем обычно — широкие плечи, подтянутая фигура, уверенная походка. «Неужели он может быть ещё более притягательным?» — пронеслось в голове. Каждая линия его фигуры, каждый жест излучали такую силу, что я едва могла дышать. И в этот момент появилась она — Виктория в образе Геры. Её появление было подобно вспышке света. Белоснежное платье, расшитое золотыми нитями, струилось по фигуре, словно живое. Венец из мирта и золота украшал её голову, а в руках она держала скипетр — символ власти богини. Её образ был безупречен: величественная осанка, царственная поступь, взгляд, полный достоинства.

Но когда она увидела Монако, что-то неуловимо изменилось в её лице. Её глаза вспыхнули, но не от радости, а от какого-то внутреннего напряжения. Губы сжались, выдавая борьбу чувств. Я наблюдала за ней, затаив дыхание. Как она справится с этим? Как сможет сохранить своё достоинство, свою роль, когда сердце, очевидно, готово вырваться из груди? Их взгляды встретились, и в этом безмолвном диалоге читалось столько невысказанного. Столько боли, столько желания, столько невыразимой тоски. А я стояла в стороне, чувствуя, как моё собственное сердце бьётся в такт с её болью. Как моё желание переплетается с её страданием, создавая какой-то странный, болезненный узор чувств.

-Так-так-так… — голос Виктории прозвучал настолько надменно и вызывающе, что все в зале невольно замерли. Она смотрела на Монако свысока, словно богиня возмездия — величественная, надменная, с таким выражением лица, будто готова была испепелить любого своим взглядом. Он встретил взгляд Виктории с той же уверенностью, с какой всегда встречал любые вызовы.-Александр Монако-младший, чем обязаны вашему визиту? — её голос звучал настолько холодно, что, казалось, воздух вокруг замёрз. Но что-то произошло в следующую секунду. Что-то неуловимое изменилось в её позе, в выражении лица. Она сделала шаг вперёд, и её надменность начала таять, как лёд под лучами солнца.
-Здравствуй, Вик, — произнёс Монако с лёгкой улыбкой. — Слышал, что столь важная фигура нашего города решила устроить вечеринку? Подумал, что не могу упустить такое событие. Поздравляю, организатор приватных вечеринок.-Его слова прозвучали настолько непринуждённо, что я невольно удивилась. Виктория ответила улыбкой, и это была не та ледяная улыбка, которую я привыкла видеть. В ней появилась теплота, искренность.
-Ты отлично выглядишь, — произнесла она, делая ещё один шаг к нему.
-И ты тоже, — ответил Монако.

В этот момент я заметила Алексея. Он стоял в стороне, наблюдая за ними с лёгкой полуулыбкой. Его взгляд скользил по фигурам Виктории и Монако, но в нём не было ни ревности, ни беспокойства — только спокойное принятие ситуации. После короткой паузы он едва заметно кивнул, словно подтверждая свои мысли. Виктория вдруг стала другой. Её поза расслабилась, плечи опустились, а в глазах появился блеск, которого я раньше не замечала. Она начала говорить с Монако так, как никогда не говорила с другими — открыто, искренне, с намёком на что-то личное.

-Может быть, выпьем? — предложила она.

Наблюдая за Викторией, я не могла не заметить, как она изменилась. То, как она держалась, как смотрела на Монако — всё говорило о том, что ей невероятно важно чувствовать себя желанной. «Ей нужно это признание, — размышляла я, — эта жажда быть сексуальной в его глазах буквально читается в каждом её движении». Пока гости прибывали один за другим, Виктория крутилась перед зеркалом, поправляла складки своего великолепного платья. Её образ Геры был безупречен: белоснежная ткань струилась по фигуре, подчёркивая каждый изгиб, а полупрозрачные слои создавали иллюзию невесомости.

Я не могла не отметить, как идеально сидел на ней костюм. Каждый поворот, каждый шаг — и платье словно случайно приоткрывало то одно, то другое. Под этой лёгкой тканью, вероятно, были лишь крошечные трусики, и это добавляло образу ещё больше очарования. Монако явно не мог отвести от неё глаз. Его взгляд то и дело скользил по её фигуре, задерживаясь там, где ткань становилась особенно прозрачной. В его глазах читалось неприкрытое восхищение, и Виктория ловила каждый его взгляд, словно это были драгоценные камни. «Ей нравится эта игра, — думала я, — нравится чувствовать себя богиней, от которой не могут оторвать глаз».

В каждом её движении читалась уверенность — не просто уверенность женщины, знающей себе цену, а уверенность женщины, которая точно знает, что она желанна. Она кружилась, смеялась, разговаривала с гостями, но её глаза постоянно искали его взгляд. Интересно, что в этой ситуации она находила не только сексуальное удовлетворение, но и какую-то особую гордость. Гордость от того, что даже спустя столько времени она может заставить его так смотреть на себя.

Её осанка стала ещё более величественной, движения — более плавными и томными. Она словно превратилась в ту самую Геру, которой поклонялись древние греки — прекрасную, могущественную, желанную. А Монако… он явно был очарован. Его взгляд то и дело скользил по её фигуре, и я видела, как он с трудом сдерживает себя, чтобы не подойти ближе, не коснуться её. В этой игре Виктория явно получала то, что хотела — подтверждение своей привлекательности, своей власти над ним. И это придавало ей ещё больше сил, ещё больше уверенности в себе.

Я замерла, наблюдая за этой сценой. Алексей подошёл к Виктории так уверенно, так по-хозяйски. В его движениях читалась такая властность, такая собственническая нежность, что невольно вспоминался образ Зевса, оберегающего свою Геру. Он резко прижал её к себе, и этот жест был настолько естественным, словно они были созданы друг для друга. Покровительственный поцелуй в висок — такой простой, но такой значимый. В этом жесте было всё: и любовь, и защита, и власть.

-Любовь моя, — прошептал он, и его голос прозвучал так тепло, что я невольно улыбнулась, — с этой работой, с этой постоянной занятостью мы немного отдалились.

Его пальцы крепко сжали её руку, а затем он начал осыпать поцелуями тыльную сторону её ладони, не пропуская ни одного пальца. Каждое его движение было наполнено такой нежностью, что становилось ясно — перед нами действительно пара богов. Виктория ответила на его прикосновения, положив ладонь на его щёку. В её глазах появилась та самая нежность, которую я видела раньше, когда она говорила о нём. Она словно растворилась в этих моментах близости.

- Скоро всё изменится, — продолжал Алексей, и в его голосе звучала твёрдая уверенность. — Я обещаю.

Их разговор был тихим, почти интимным, но каждое его слово, каждый жест говорили громче любых признаний. Он наклонился к ней ближе, и я заметила, как его губы едва коснулись её уха, когда он что-то шептал ей.В этот момент я невольно сравнила их с настоящими богами. Зевс и Гера — такая же властность, такая же нежность, такое же взаимопонимание. В каждом их движении читалась история их любви, их отношений, их преданности друг другу. Алексей продолжал обнимать её, его руки скользили по её спине, словно он хотел убедиться, что она действительно здесь, с ним. Виктория отвечала на его прикосновения, прижимаясь ближе, и в этом объятии было столько искренности, столько любви. Я наблюдала за ними, чувствуя, как внутри растёт восхищение. Их отношения были настолько глубокими, настолько настоящими, что становилось ясно — никакие другие чувства, никакие другие люди не могут встать между ними.

Когда они наконец отстранились друг от друга, в их глазах читалось столько нежности, столько понимания, что я невольно подумала: вот оно, настоящее счастье. Счастье, построенное на любви, уважении и преданности. Виктория улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько счастья, столько любви, что у меня защемило сердце. Алексей ответил ей такой же искренней улыбкой, и в этот момент они действительно выглядели как боги — величественные, могущественные, созданные друг для друга.