Побирушки

Мягким словом «побирушки» называли старушек без определённого места жительства, которые время от времени появлялись в нашем селе. Самое большое впечатление производили двое — Варца и Тосечка.

Варца бежала из Украины ещё в тридцатые годы, спасаясь от голода. Жизнь её прошла в бесконечных скитаниях по российским селам. Мне она запомнилась маленькой, седовласой, тихой и удивительно опрятной старушкой в чёрной одежде, с неизменной котомкой за спиной, где хранились все её пожитки и подаяние. Хлеб в котомке был всегда. Украинский язык Варца упорно не хотела менять на русский. Говорила она мало, обходясь скромным запасом слов. Имена людей то ли не запоминала, то ли просто не хотела произносить. Мою маму называла «красивая», крёстную — «кучерявая» (в те годы была в моде крутая химическая завивка), учительницу из дома напротив, с правильной речью и богатым словарём, — «городская». Варца заходила не в каждый дом. Она выбирала те, где не было мужчин, где было чисто и нешумно. Часто приходила на ночлег к бабушке Насте.

Дом у бабушки Насти был добротный, деревянный, с резными наличниками и высоким крыльцом. Справа от крыльца росла красная роза-ругоза — так называла её сама бабушка. Двустворчатая дверь с филёнками открывалась тяжело и основательно, как и полагалось такому дому. В нем царил идеальный порядок: каждая вещь занимала своё место, ничего лишнего, ничего случайного — будто сама жизнь здесь была разложена по полочкам и не терпела суеты. Для Варцы приносили со двора свежее сено, укладывали его на пол, застилали чистыми домоткаными половиками. Готовую постель странница накрывала большими белыми лоскутами, которые доставала из котомки и непременно энергично встряхивала. В доме пахло сеном, дверь тихо поскрипывала, словно успокаивая всех на ночь.

В наш дом Варца приходила, пожалуй, чаще, чем в другие, — будто понимала, что её появление здесь не просто желательно, а необходимо. Привычная атмосфера большой семьи была утрачена, когда мама переселилась со мной, пятилетним ребёнком, в небольшой дом, построенный собственными силами. Неожиданно для себя мама — сильная, жизнерадостная — стала бояться ночных грабителей, которые, как ей грезилось, могли ворваться к нам. Наверное, ей недоставало той надёжной тишины, которая жила в доме бабушки Насти. Дом наш был небольшой, светлый и радостный — как сама мама. Всё в нём было весьма скромно, но вместе с тем устроено с большим вкусом. Творческая натура её проявлялась во всём. На окнах висели прозрачные шторы в мелких звёздочках, и когда солнечные лучи заглядывали в комнаты, они рассыпали по стенам и полу весёлые искорки света. Диван с высокой деревянной рамой и круглыми мягкими боковинами, напоминавшими мне большую конфету, завёрнутую в цветной фантик, занимал своё почётное место у окна. На него всегда хотелось лишь аккуратно присесть — не более. В центре стоял круглый стол. Летом на нём появлялись цветы, чаще всего — букет георгинов в вазе из синего стекла. Они приносили в дом свежесть и ощущение праздника. Свой дом — в три окна, с маленькой светлой верандой у входа — мама называла «мой дворец».

Когда появлялась Варца, она облегчённо вздыхала:
— Варцу Бог послал, сегодня не одни ночевать будем.

Устраиваясь на ночлег, побирушка, смешивая русские и украинские слова, неизменно просила:
— Красивая, дустом не пудри, у мене немая вошей.

Привычно перетряхнув белые лоскуты, Варца застилала постель.

Иногда старушка задерживалась у нас на день-другой. Послушная и терпеливая, она охотно помогала в нескончаемых маминых хлопотах. Особенно много забот приносили заготовки на зиму. Сливы, в бесчисленном количестве зревшие в нашем саду, обычно шли на варенье. Фрукты складывали в медный таз, засыпали сахаром и ставили на керогаз для медленной варки. Керогаз стоял в сенях, туда и была направлена Варца — осторожно помешивать варенье и, главное, вовремя снять его с огня. В дом она не возвращалась долго. Когда мама наконец увидела Варцу в светлом проёме резко распахнувшейся двери, то ахнула: про старушку со сливовым вареньем забыли.

— Сварилось? — виновато улыбнувшись своей забывчивости, спросила она.
— Красивая, из няго дым пишов, — медленно, нараспев ответила Варца.

Мама звонко рассмеялась:
— Не беда, Варца, не беда.

Густую, вязкую, тёмно-коричневую массу быстро разложили по мискам, плошкам, чашкам. Остывшее варенье стало твёрдым, как гранит, и подавалось к столу исключительно с помощью ножа, по которому сверху постукивали молоточком, откалывая тёмные прозрачные кристаллы. Вкус сладкой сливы с дымком — особый аромат далёкого детства — помнится мне по сей день.

В отличие от Варцы, другая странница — Тосечка — облюбовала дом нашей соседки Екатерины Ивановны, жившей напротив. Екатерина Ивановна, незаконный отпрыск помещичьего рода, была человеком с чутким сердцем и тем благородством духа, которое не смогли разрушить ни сельский быт, ни простонародное окружение. Она часто сидела на своём крылечке и здоровалась с каждым, кто проходил по улице, иногда спрашивала: «Деточка, ты чей будешь?» Ответили или нет — неважно, она провожала каждого словами: «Хороший человек прошёл». Дом её был приветлив и открыт для всех. В него входили без опаски, словно знали заранее: здесь примут, не расспрашивая и не осуждая. Сам дом и образ жизни его хозяйки были удивительно свободными и ничем не отягощали Екатерину Ивановну — ни заботами, ни обязательствами.

Однажды, возвращаясь поздно вечером с работы, мама в тревоге металась по улице:
— Дочку мою не видели? Опять куда-то запропастилась!
— У Екатерины Ивановны спрашивала?

Уже в полном отчаянии мама заглянула к ней.
— У нас она, у нас, с Тосечкой побирушкой, — утешила её Екатерина Ивановна.
— С побирушкой… — повторила мама.
— Ну что ты, что ты, что плохого-то? Тосечка побирушка чистая и грамотненькая. Уже спит на печке.

После этих слов Тосечка завозилась на печке, затем спустилась, села рядом с Екатериной Ивановной на крашеный деревянный диван, взяла газету, поднесла её близко к лицу. Читала медленно, выпучив глаза. Лицо Екатерины Ивановны засияло от умиления, матовые щёки с нежным пушком расплылись в довольной улыбке.

— Грамотненькая, грамотненькая, — повторяла она, любуясь читающей Тосечкой.
Позже грамотненькая побирушка пробовала себя в профессии сельского почтальона. Но что-то в этом занятии ей не понравилось. Свободы, что ли, стало меньше. Или сил старушечьих не хватало каждый день ходить по сельским улицам с тяжёлой сумкой. А может быть, исчезло внимание и сочувствие к ней как к обездоленному человеку. Кто знает…

Однажды в жаркий летний день Тосечка неожиданно остановилась на дороге, сбросила наполненную доверху почтарскую сумку, рванула с себя тонкую кофточку — пуговицы градом посыпались в пыль — и быстро зашагала неведомо куда, исчезла из села на несколько дней. Когда же вернулась, её по-прежнему, без лишних вопросов, приняли в знакомых домах.

Обе побирушки ушли из жизни незаметно и были быстро всеми забыты.

В годы перестройки, в начале девяностых, я приехала по служебным делам в столицу. После шестилетней разлуки с Москвой хотелось радоваться встрече с любимым городом. Но вокруг — беспорядочная торговля, мусор, палатки, нищие. Может быть, так только у вокзала? Я вошла в метро. Знакомый звук приближающегося поезда. Вагоны переполнены. И вдруг — один почти пустой. Он распахнул передо мной двери. «Всё же приветливо встречает меня столица», — подумалось мне. Я шагнула в вагон, двери захлопнулись — и я захлебнулась зловонным запахом. Напротив, на кожаном сиденье лежал человек в лохмотьях, с босыми ногами, покрытыми гнойными язвами. Он беспрерывно чесал голову, продираясь сквозь паклю волос. Немногочисленные пассажиры жались ближе к дверям. Ужас совместного существования в замкнутом, вонючем пространстве казался нестерпимо долгим. Наконец двери распахнулись, выпуская случайных пленников.
Выбравшись из подземелья метро, я долго и медленно шла вдоль улицы.
Из начала шестидесятых в памяти всё отчётливее всплывали светлые образы Варцы и Тосечки — людей без определённого места жительства. Вспомнилось и то, что похоронены они были по-людски — на супоневском сельском кладбище.
Только теперь уже никто не скажет, где именно их могилы. Но я отчётливо помнила людей и дома, где их принимали — строгий, светлый и свободный.

                22 декабря 2004 года