Прослушка

Случайно, вчера я набрёл на просторное интервью Дильшада Ильясова в YouTube. Прошло пятьдесят пять лет, мы всё это время были в хороших отношениях, даже я присутствовал на его второй свадьбе в Новороссийске, и мы ночью с его братишкой Ризой втроём, оставив невесту дома пошли купаться на море. Вернувшись в Крым, я вновь, как и прежде был в дружеских отношениях с Дильшадом, даже состоим в одной организации старейшин крымскотатарского народа «Намус».
Разумеется, я слишком возмутился, когда он в своём интервью стал намекать на якобы моё подозрительное поведение и выразил сомнение в моей порядочности.
Как можно было пятьдесят пять лет носить в себе подозрение и продолжать общаться, не выяснив свои подозрения. Я возмущён до предела, ночь провёл без сна. Не ожидал от человека, который ещё и на старости лет впал в фанатичную религиозность, может обвинять человека, ибо по религиозным убеждениям, клевета является самым гнусным грехом, за который будут страдать и его родственники
В тот год мы крепко дружили с Илясовым Дильшадом и его женой, замечательной женщиной, умной и душевной Заремой Касымовой. Я понимаю Дильшада, после её гибели он никогда не смог и не сможет найти женщины, хоть немного сходной по характеру.
После работы, я часто заходил к ним, благо главные объекты были в центральной части города, а они жили в центральной части города - "Дархан арык". Ныне эти дома снесены и на этом высится шестнадцатиэтажное здание. Мы с моей супругой Эльмирой часто бывали у них, особенно ещё в 1966-70 годах, когда ещё была жива моя дочурка Зарема. Они с их старшей дочерью Нурвет были ровесниками. Они же помогли Эльмире, через их друзей Сервером и Гафаровой Наджие, одной из участниц "Организации крымскотатарской молодёжи", устроиться на работу педагогом в 7-мую музыкальную школу города Ташкента, где она проработала до выхода на пенсию.
Ещё 7-го мая 1969 года из их квартиры КГБешники забрали Петра Григорьевича Григоренко, приехавшего на наш судебный процесс "десяти", как общественный защитник. Его по телефону вызвал родственник подсудимого Хаирова Иззета - Мустафа Джемилев. По его приезду, 3-го мая, я принес ему своё "Обвинительное заключение". На основе которого, он написал свою Защитительную речь "Кто же преступники" см. "Мысли сумасшедшего. Избранные письма и выступления Петра Григорьевича Григоренко". Амстердам 1973г. с.218 - 231.
Как раз я привез из Кибрая, еще накануне ему обещанную книгу Л.П. Симиренко "Крымское промышленное плодоводство". Издательства товарищества Кушниров И.Н. и К *. Москва. 1912 год с 1895 года Французское Помологическое Общество. МАшина осталась на улице Урицкого, я сказал шоферу, чтобы подождал, что я буду недолго, только отдам книгу. Прошёл в проход у хлебного магазина, спешил и не оглянувшись,  позвонил в дверь, Зарема спросила: - «Кто». Я ответил, что привёз обещанную книгу, когда открыли дверь, вдруг за мной следователь Березовский с командой. «А Эминов, вот хорошо, и ты нам нужен» - сказал Березовский и завели меня в квартиру. Невольно, Зарема открыла дверь на мой вызов. Но я сомневаюсь, что они бы ушли всей командой, не добившись результата своего визита.
Это было накануне XXIY съезда КПСС в конце марта 1971 года, мне на работу позвонила Зарема, моя конторка находилась при строящемся здании "Союзпечати", напротив другого моего объекта строящихся павильонов "Алайского рынка", в то время я работал старшим прорабом, и у меня было 12 объектов по всему городу.
Сразу после звонка, часов в 17 вечера, я зашел к Ильясовым. Зарема говорит, что на чердаке у них лазили какие-то связисты, и не понятно, что за связь они там исправляли. Лаз на чердак находился в следующем подъезде, в квартире у соседки. Недолго думая, я лезу на чердак, к этому времени там уже побывал братишка Дильшада Риза и уже спускался по лестнице из лаза. Риза сказа, что ничего не обнаружил и что Дильшад уже облазил чердак и тоже ничего не нашел. Раз уж я пришёл решил обследовать вторично чердак. Никаких проводов, о которых говорит Дилбшад, там не было видно, все провода были упрятаны, но при этом обнаружил, что одна из циновок черного настила над залом частично не покрыта пылью.Вероятно, пересох от жары пластилин, скреплявший микрофон с балкой и микрофон отклеился. "Связисты" поднимались на чердак, чтобы восстановить соединение микрофона с балкой, ибо микрофон был прикреплен свежим пластилином. Если бы не пыль на чердаке, я бы тоже ничего бы е обнаружил. Приподнимаю угол камышовой циновки, прощупывая баку и обнаруживаю кабель, проходящий по деревянной балке перекрытия, дом двухэтажный старой, еще дореволюционной постройки. Ощупав балку рукой, нахожу на конце кабеля пластилином приклеенный микрофон. Отдираю кабель с микрофоном, сворачиваю его и обнаруживаю, что он доходит до кирпичного столба, на котором держится коньковая балка кровли. У столба сложена из кирпича на сухую тумбочка. Раскидываю кирпичи, а под ними металлический ящик, от которого отходят три кабеля один, который я уже обнаружил над залом и два других, один ведет к балке над спальней, другой к балке над кухней. Отдираю их, в это время на чердак ко мне вновь залез и Риза. От ящика в соседний дом отходят четыре полевых провода со стальной жилкой. Я не могу их порвать и держа в руке три микрофона, обращаюсь к Ризе, чтоб он принес плоскогубцы, перекусить провода. Он уходит в квартиру к Дильшаду, я не дожидаясь его, нахожу два камня и перебиваю провода, находящиеся под напряжением. Оставшиеся обрубки я замкнул. Подоспел Риза с уже не нужными плоскогубцами, я подал ему ящик, со смотанными кабелями и проводами. В квартире Дильшада, сфотографировали находку, поместили все это в большой портфель, и мы с Ризой попытались вынести портфель за территорию двора, где стояли дома и клуб "Коммунальник", смеркалось, но у ворот уже дежурили милиционеры. Был ещё запасной выход у хлебного магазина, но и он был перекрыт милицией. Побежали вглубь двора к клубу. Я с портфелем перелазаю через забор, за мной Риза, а вслед нам, видя убегающих с тяжелым портфелем мужчин, кричат, находящиеся в это весеннее время во дворе на скамейке женщины. По переулкам бежим к моему строящемуся невдалеке объекту "Корпус сверхчистых материалов" Физико-технического института. Этот маршрут я наметил сразу. Нам удалось ускользнуть, нас не догнали. Кажется, нас даже не преследовали.
Надежно спрятав ящик, решили разойтись по домам. Я просил Ризу не появляться у себя дома, ибо наверняка его будут искать. Было уже темно, но я вновь пришел к дому Дильшата, но в его квартиру не зашел, ибо перед домом в его палисаднике сидели группой милиционеры. Прошел мимо них и зашел к соседке, через квартиру которой недавно поднимался на чердак. Соседка сказала, что Дильшада забрали и в квартире у Заремы ещё дежурят. Шел концерт по телевизору Сабрие Эреджеповой. Посмотрев концерт, я вначале хотел спуститься из её квартиры по дереву, но потом вышел, как и зашел и спокойно прошел мимо милиционеров. Догадываясь, что меня ищут, и мне все равно деваться некуда, но надо предупредить семью, я направился домой. Жили мы тогда в районе "Ташавтомаша" по ул. Чайковского дом №1, впоследствии переименованной на улицу Мориса Тореза. На этой улице было только два хрущевской постройки трёхэтажных дома первый и второй и заканчивалась тупиком. Сейчас там арка и базар, а улица в народе называется "дорогой жизни". Было уже около 12 часов ночи, во дворе у подъезда на скамейке сидели трое мужчин. Увидев меня, они соскочили и задержали в подъезде. Чтоб оповестить родных, что меня забирают, я начал кричать на весь подъезд: "Эльмира! Грабят! Грабят!" Мужчины были без формы. На мой крик из моей квартиры выбегают два милиционера, двое в штатском за ними уже знакомый мне Алексей Михайлович Свалов, за ними братишка Сейран, Эльмира и мама. Так что, не поднимая лишнего шума, меня вполне могли взять в моей квартире, но нагрыжники-амбалы проявили, как мне кажется, сверхбдительность. Меня посадили в автомобиль "Волга", со мной два их сотрудника, а мой братишка Сейран, схватился за задний бампер и, не отпуская, кричит: "Фашисты, гады, куда вы его везете. Не отпущу!"
Ему тогда было тринадцать лет.
Привезли меня в здание МВД Республики, располагавшееся тогда на "Урде" сейчас там театр. В кабинете сидел пожилой узбек полковник милиции и держался за сердце, и глотал таблетки, был второй час ночи. У меня стали допытываться, куда мы дели их аппаратуру. Когда КГБешники вышли из кабинета, я сочувственно обратился к полковнику: "Они опростоволосились, а Вас подставляют", он молча кивнул головой. Это первый раз, когда попадаешь в руки КГБ, появляется внутренняя дрожь, когда с тобой проводят беседы, запугивают, а потом, когда уже побывал у них многократно никакого страха не ощущаешь. Это был не 1964 год, а уже 1971 год. КГБешики, их было двое, у меня требовали отдать их аппаратуру, я же говорил им, что их аппаратуру вывезли из Ташкента и отправили в Москву, показать делегатам Съезда, "чем вы здесь занимаетесь" Мне в ответ, что все дороги из Ташкента перекрыты, и что они уверенны, их аппаратура находится в Ташкенте. Я просто хотел потянуть время, будучи радиолюбителем, хотел разобраться в их аппаратуре, а потом отдать. Правда, я и так догадывался, что это только усилитель, а питание и магнитофон находятся в соседнем доме. Когда они мне говорили про их аппаратуру, я, издеваясь над их техникой, говорил, что читал, у американцев такая аппаратура умещается в спичечной коробке, а их аппаратуру я нес с трудом, она, наверное, весит не меньше двадцати килограммов.
Потом, как не стыдно подслушивать, то, что говорят в спальне муж с женой, ведь всякие могут быть разговоры. Зачем устанавливать микрофоны над спальней. Между прочим, меня ни разу не пытались опровергнуть, что это не подслушивающая аппаратура, а только пытались узнать, где она находится, куда мы её дели. Показывали мне студенческий билет медицинского института Ильясова Ризы, который он выронил на чердаке. Я же говорил, что не знаю, где сейчас находится их аппаратура, и что уговорю товарищей, отдать им её после того, как меня отпустят. Я ещё надеялся разобрать их ящик. Под утро часов в пять в кабинет вошёл майор в форме пограничных войск и стал на меня кричать, что я нарушил систему ПВО. На ящике действительно были выдавлены буквы МПВО. Я остался совершенно спокойным и ничуть не испугавшись его крика ответил ему, что до сих пор был уверен в надёжности нашей противовоздушной обороны, но о том, что я её нарушил, милиция знала уже в шесть часов вечера, а ответственные за противовоздушную оборону, опомнились только к пяти часам утра. Присутствовавшие при этом КГБшники засмеялись, не выдержал и полковник милиции, глотавший всю ночь сердечные таблетки. Майор смутился и не зная, что дальше говорить уставился на КГБешников. Они его отправили, а меня опять усадили в ту же "волгу" и утром привезли домой. Днем я узнал, что они достали Ризу дома, он не открывал дверь, тогда подогнали пожарную машину и залезли к нему в квартиру через окно. Жил он тогда по улице Володарского, напротив военного госпиталя. Риза, не зная, что я нахожусь у них отдал им "аппаратуру". Когда я спросил, зачем он это сделал, он упрекнул меня, что я его выдал и сказал даже такие подробности, как я его послал за плоскогубцами. Я же ему напомнил, что мне не было необходимости говорить им про плоскогубцы, ибо в это время я держал в руке три микрофона, а они вероятно все это слушали. Кроме того, спросил его, отдали ли ему его студенческий билет, который он потерял на чердаке. А выдавать его, мне не было необходимости, ибо прятал их аппаратуру я сам и отдать её мог без его помощи.
Ещё на заре молодёжного движения, когда забрали утром следующего дня Рефата Годженова и Ахмеда Асанова, после собрания в доме Ахмеда Асанова, ему Председатель КГБ Уз ССР генерал Георгий Фёдорович Наймушин сказал: - "Ты что же боцман материшься, кто не додал в вашу кассу рубля". Этим он дал знать, что всё время собрания их слушали. Ибо, когда уже все ушли их было 27 человек, и «боцман»-Ахмед остался, со своим товарищем и квартирантом Рефатом Годженовым, стал считать рубли, внесенные в кассу только что созданной организации, согласно договоренности по одному рублю, одного рубля не хватило и он за матерился по-татарски, о чём ему и намекнул Г.Ф. Наймушин. Считать, что кто-то об этом мог донести, исключалось. В то же время, после раскрытия организации, когда вызывали на допросы её членов и сообщали им, как они себя вели и что говорили, все начали искать среди своих провокатора, подозревать всех и на этой основе взаимной подозрительности организация распалась, а участники сторонились друг друга.