Игра в слова. Станислав Куняев

Он три десятилетия возглавлял журнал «Наш современник», автор более пятидесяти книг, среди которых сборник поэзии «Сквозь слёзы на глазах», очерки «Любовь, исполненная зла», «Жрецы и жертвы Холокоста», «Шляхта и мы», «Сергей Есенин» (в соавторстве с сыном Сергеем Куняевым), двухтомник воспоминаний «Терновый венец России: от Есенина до Рубцова» и «Умом Россию не понять. От маркиза де Кюстина до Иосифа Бродского».


ОЧЕНЬ ДАВНЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ

— Собирайтесь, да поскорей! —
у крыльца застоялись кони,
ни в колхозе и ни в райкоме
не видал я таких коней.
Это кони НКВД, —
не достанешь рукой до холки.
Путь накатан, и сани ходки —
хоть скачи до Улан-Удэ.
Как страдал я о тех конях!
Кубарем открываю двери,
а они храпят, словно звери,
в гривах, в изморози, в ремнях.
Мать выходит на белый снег…
Мать, возьми меня прокатиться!
Двери хлопают, снег валится,
мне запомнится этот бег.
Что за кони!
В голодный год
вскормлены яровой пшеницей,
впереди лейтенант возницей
хочет крикнуть: пади, народ!
Но молчанье стоит в селе,
в темных избах дети да бабы,
под санями звенят ухабы,
тонут избы в кромешной мгле.
Лезу в сено — как будто в стог.
Рядом подполковник Шафиров,
следопыт, гроза дезертиров,
местный царь или даже Бог.
Рвутся серые жеребцы,
улыбается подполковник,
разрывается колокольчик,
разливаясь во все концы.
В черных избах нет ни огня,
потому что нет керосина.
Справа-слева молчит Россия,
лихорадит радость меня.
Где же было все это, где?
Воет вьюга в тылу глубоком.
Плачут вдовы в селе убогом…
Мчатся кони НКВД!
Погрохатывает война
за далекими за лесами,
по дороге несутся сани,
мутно небо, и ночь мутна!

* * *
Пишу не чью-нибудь судьбу —
свою от точки и до точки,
пускай я буду в каждой строчке
подвластен вашему суду.
Ну что ж, я просто человек,
живу, как все на белом свете.
Люблю, когда смеются дети,
шумят ветра, кружится снег.
Мое хмельное забытье,
мои дожди, мои деревья,
любовь и жалость — все мое,
и ничему нет повторенья.
А все же кто-нибудь поймет,
где грохот времени, где проза,
где боль,
где страсть,
где просто поза,
а где свобода и полет.


* * *
С утра болела голова.
Но хуже то, что надоела
старинная игра в слова,
а я не знал другого дела.
Не знал… Но к середине дня,
к периоду полураспада,
настала, к счастью для меня,
пора большого снегопада.
Снег возникал из ничего.
Он падал. Нет, не то — не падал,
но опускался на чело,
но медленно и плавно плавал.
И продолжением тропы
был каждый шаг. И я поверил,
что снег прекраснее травы
и совершеннее деревьев.
Был белый день. Был белым свет.
Слетали хлопья с белых веток.
Какое это чудо — след,
твоей ноги неровный слепок!
Снежок ладонями сожми.
Коснись горячими губами.
Возьми и поиграй в снежки,
умойся белыми снегами.

* * *
Метель заходит в город
как запоздалый гость.
Но чтоб пройти сквозь город,
необходима злость.
Многоэтажный ярус
домов. Углы, мосты…
Метель приходит в ярость
от этой тесноты.
Нахлестывает хлестко
закутанных людей
в квадратах перекрестков,
в овалах площадей.
Ей негде разогнаться
на этих площадях,
немного разгуляться
на белых лошадях.
Раскачивает знаки
над черной мостовой,
закручивает флаги,
кружит над головой.
Обламывает ветви,
несется под уклон…
Свистит на белом свете
арктический циклон…
Проигрывает в споре —
и вот уже на спад
выходит в чисто поле,
где никаких преград.
Ни голоса, ни звука.
Окончено вытье.
И пропадает вьюга,
как не было ее.

* * *
Среди декоративных насаждений
мной овладела жажда наслаждений.
Шагали по бульвару моряки.
Акаций потемневшие стручки
гремели на ветру, как погремушки.
Толпа лениво берегом плыла.
Гудели накрахмаленные юбки,
как корабельные колокола.
Казалось мне — я что-то потерял.
Без устали толкаясь и толпясь,
сопя и деловито торопясь,
на тесной танцплощадке танцевали
курортники.
Как будто тасовали
друг друга.
«Очи черные» играл
оркестр.
А было очень жарко.
Ладони тяжелели на плечах.
Неутоленная светилась жажда
в зеленых,
черных
и в иных очах.
Но, не найдя здесь ничего другого,
я вскоре отошел от частокола.
Планеты поднялись на небосвод,
планеты начинали свой обход.
У тяжкой железобетонной урны
два парня в окружении подруг
стояли.
Чуть пощипывая струны,
один из них привычным жестом рук
наигрывал уныло и устало.
В ответ ему звучал ленивый смех.
Потом одна плясала под гитару,
трясла плечами и кричала «й-эх!».
Неподалеку лаяла собака.
Клубился крик. Там вызревала драка.
Я бесполезно в поисках ходил.
Мне не было в тот вечер утоленья,
и все равно нигде не находил
спокойствия и умиротворенья.
Я вышел к океану.
На пески
бросали тень фанерные грибки.
Гудела бухта.
В темноте на ней
качались отражения огней.
Мелькали рыбьи морды в глубине,
топорщились решетчатые жабры,
и в рыбьих мордах отраженье жажды
я увидал. Так показалось мне.
Я сбросил куртку. Развязал шнурки.
Гремели перезревшие стручки.
А под моей ногой шипела пена,
холодная и хрусткая, как снег.
Волна откатывала постепенно,
и угасал ее нескорый бег.
Я плюхнулся в волну.
И стилем «брасс»
поплыл…
Я плыл, покуда глаз
ловил огни.
Покуда утомленье
пришло ко мне — и умиротворенье.
Я возвратился.
Берегом плыла
толпа.
Пел громкоговоритель.
Кругом торжествовала добродетель.
Гармония царила и цвела,
кустарники в ночи благоухали.
Сограждане культурно отдыхали.
Весь мир, освобожденный от страстей,
был полон тишины и пониманья
простых вещей, приятных новостей
умеренного сосуществованья.
Он пиво пил. Он не топтал газоны.
Ходил в кино и соблюдал законы.
Миролюбивы, благостны, нежны,
слонялись кротко милиционеры.
Их полномочья, функции и меры
в тот тихий вечер были не нужны.

* * *
Прилег,
позабылся и стал вспоминать
о жизни,
о смерти,
о доме,
и стало казаться — баюкает мать
меня в полутьме, в полудреме.
Еще молодая, как будто вчера, —
и волосы не поседели.
А я недоступен для зла и добра,
я просто лежу в колыбели.
Ни славы, ни денег не надобно мне —
я где-то на грани сознанья.
Я чист, словно снег, и безгрешен:
я — вне
коварства, любви и страданья.
А песенка, светлая словно капель,
журчит,
обнимает,
прощает…
А море качает мою колыбель
и в детство меня возвращает.

* * *
Обламывая плавники,
бока о камни руша,
из моря лезли косяки,
в ручей рвалась горбуша.
За сотни верст ее сюда
влачило и тащило,
и время Страшного суда
для рыбы наступило.
Инстинкт! Психоз!
К спине спина,
и через водопады —
как бы чума или война,
где не было пощады.
На брюхе, на боку — вперед,
как говорит природа,
и слово «рок», и слово «род»,
и смерть во имя «рода».
Метала горсточку икры
и этой горстки ради
вдруг выходила из игры
и затлевала в смраде…
Я шел рекой в разгаре дня.
Я умирал от жажды,
но пить не мог. И у меня
когда-то были жабры.
Под хрип собак, под крик ворон
я был не в силах вынесть
нечеловеческий закон,
его необходимость.
Не принимал я — человек —
такого возрожденья,
последний блеск, предсмертный всплеск
самоуничтоженья.

ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

Самолет пожирает пространство…
Час. Другой. Не видать ни зги,
ни деревни, ни государства,
ни огня — бесконечное царство
бездорожья, тайги и пурги.
Вы, романтики и мореманы,
алкоголики в якорях,
добровольцы и графоманы,
комсомольцы и капитаны,
вам просторно в этих краях.
Места хватит — а это значит,
можно шастать туда-сюда,
кочевать, корчевать, рыбачить
и судьбу свою переиначить,
если есть такая нужда.
Не хватает нам постоянства,
потому что версты летят,
непрожеванные пространства,
самоедство и святотатство
у России в горле сидят.
А когда эта жажда охватит —
до свиданья, родной порог!
Мне хватило, и сыну хватит,
и его когда-то окатит
околесица русских дорог.

* * *
Неестественен этот разбег,
неестественно чувство полета,
неестественен этот рассвет
и пронзительный вой самолета.
А когда&то в калужском селе
я увидел поля и дорогу.
А когда&то по теплой земле
начинал я ходить понемногу.
И не знал, для чего облака,
умывался дождями и снегом…
И не знал, что земля велика,
и счастливым ходил человеком!


* * *
Одну и другую неделю
не видно воздушных путей,
и ты предаешься безделью
среди работящих людей.
В часы предрассветных прогулок
идешь поглядеть на прилив,
покуришь и бросишь окурок
в холодный Курильский залив.
Ну что ж, ты дошел до предела,
а значит, приблизился срок —
душа для работы созрела,
пора раздувать огонек,
разжечь из печальных раздумий,
из сырости, из ничего —
высокое пламя иллюзий,
и выживешь возле него.
Слепить из морского тумана
частицу земного тепла…
А после, как это ни странно,
смеяться и делать дела.