Инсула

Я провожаю его глазами, а в голове возникает тоскливая догадка, что где-то в море произошло несчастье.

А. С. Новиков-Прибой. «Подводники»

...Странная ночь, когда восходят черные звезды,
И странные луны кружат по небу,
Но незнакомец все еще в потерянной Каркозе...

Роберт Чамберс. «Король в Желтом»

Глава 1
«Вера, дорогая моя Вера. Миновала неделя после твоего отплытия в Хельсинки, и я не перестаю с тех самых пор волноваться, ибо ты, так и не дала знать мне ответным письмом, что добралась до отеля в полном здравии. Я понимаю, что после невзгод, должен быть проблеск света в жизни, ты его заслужила, поэтому доктор и порекомендовал путешествие, чтобы ты могла как следует обдумать то ужасное событие. Но я, как твой муж, желал бы всем сердцем знать, что экипаж вашего корабля доплыл до места назначения, и что нашему спасательному судну не придется искать вас. Люблю, целую, обнимаю, твой Сережа».

Это было последнее письмо моей жене, Солнцевой Вере Федоровне, отправленное в номер отеля, куда она должна была заселиться после прибытия, однако, ответа я так и не получил. Много ревностных мыслей посещали меня во всю неделю, но ни одна не имела толику здравомыслия, ибо жена моя – ангел средь порхающих ведьм нашей необъятной Российской Империи. Да, хандра и истерия подпортили душевное состояние моей любимой, но не думаю, что по прибытию, болезненность взяла верх и она убежала с первым встречным или того хуже, с местным доктором, который рассудил, что лучшим решением будет отправить ее в желтый дом.

Ожидание было все более невыносимым: перед моими глазами то и дело всплывали роковые события, которые могли произойти с Верой, однако, более всего меня съедала мысль о кораблекрушении, и так как я служивый матрос, насмотрелся многого, то прикидывал самые ужасные сцены. Я не мог спать, мне срочно нужно было что-то предпринять, ибо ожидание вести о кораблекрушении (которого могло не быть) или письма Веры – та еще мука. Рассудив, что следует заручиться помощью капитана нашего спасательного судна «Волхов», я начал обдумывать, как пустить его на поиски без сигнала о помощи.

На следующий день, я явился без предупреждения на квартиру капитана, за что камердинер пытался выставить меня за дверь:

– Занят-с хозяин, у него высокопоставленный чиновник, нужно было заранее назначать встречу!
– Мне на пару слов, дело жизни и смерти!
– А, Солнцев! – показался на лестнице капитан, Григорий Германович, провожавший гостя, – С чем пожаловал в такую рань? Пусти его, Петрович.
– Спасибо, ваше высокоблагородие! Мне срочно нужно обсудить с вами одно дельце! Не обессудьте, можем мы подняться в кабинет и обсудить без лишних ушей?
– Я еще толком не завтракал, а вы тут со своими делами… ладно поднимайся. Петрович, принеси чаю.
– Будет сделано-с.

Мы зашли в огромный кабинет, заставленный шкафами, внутри которых были хрустальные сервизы, да книги с иконами; на середине же комнаты царствовал черный стол, с зеленой столешницей, все гармонировало в лучших традициях дворянства. Капитан усадил меня напротив себя и принялся разглядывать деловитым лицом мой потрепанный вид, не желая говорить, пока не принесут горячего.

– А! Вот и чай, спасибо Петрович, свободен! Ну, Солнцев, рассказывай, какая не легкая привела?

Я потупил взгляд, рассматривая чаинки, хотел заговорить, но капитан прервал:

– Но сначала чаю! Хлебни хотя бы, а то на тебе лица нет.

С громким хлюпаньем, словно невежа, я отпил горячий напиток и начал говорить:

– Григорий Германович, вы наверняка помните ту страшную историю, которую я вам рассказал, когда только поступил на службу?
– Помню, – твердо ответил он.
– И конечно же знали, что жена моя, Вера, была в самом ужасном расположении духа.
– Само собой, – ответил он, – ближе к делу.
– Короче говоря, пару недель назад, лечащий доктор Веры, порекомендовал ей отправиться в путешествие, отдохнуть от меня и болезненных воспоминаний в Хельсинки. Так мы и сделали, отправив на корабле через финский залив, где по прибытию ее должен был встретить знакомый доктора и поселить в нумере отеля. Путь, сами знаете не долгий, даже близкий… так вот, после того как Вера заселится, она должна отправить мне письмо, однако, вестей все еще никаких! В голову лезут не самые хорошие мысли: могла ли она пропасть уже в Хельсинках, или Господи, помилуй, где-то затонуть по пути? Одно знаю точно: знакомый доктора ее так и не видел – он отписался нам.
– Гм, думаешь, корабль, на котором была твоя жена затонул?
– Да, ваше высокоблагородие.
– Ты же прекрасно понимаешь, что пропавшее судно сразу бы заметили и дали сигнал на его поиски, с чего ты вдруг так уверен?
– Не знаю, чувствую, предполагаю, ибо других вариантов уже нет.
– Гм, знаешь же, что мы только через месяц сможем выйти в море, никак не подождет до этого момента? Гляди и Вера даст о себе знать?
– Медлить никак нельзя, Григорий Германович, лишь на вас я уповаю!  Может как-то удастся договориться с командованием и выйти раньше, я знаю, вы сможете все-все организовать! – я хотел было упасть перед ним на колени, но он мигом подхватил меня.
– Ладно, рассужу что-нибудь, договорюсь, – испугано сказал он.
– Благодарю, ваше высокоблагородие!
– Полно, Сергей Михайлович, всю руку мне растрясете, должен же человек по доброте душевной помочь ближнему.
– Спасибо! Не знаю, что без вас делал, наверное, сам бы отправился на шлюпке бороздить Финский залив…
– Ну хватит, Солнцев. Я свое согласие дал, теперь осталось его получить от командования, но это так… мелочи; если потребуется, я применю связи и власть, и мы обязательно отыщем вашу жену.
– Отыщем, обязательно отыщем – задыхаясь от радости тараторил я. – И после всего отметим у меня на квартире как ни в чем не бывало, приглашу всех! Как тогда, помните, Григорий Германович, когда я только на службу поступил?!
– Помню, как же такое забыть?
– Говорящая у вас фамилия, Григорий Германович, прям на роду написано: Генералов, и вы поистине достойны этого звания, а не капитанского! Генералов Григорий Германович, генерал императорского флота – звучит!
– Полноте, друг мой… ух ты, – взглянул он на карманные часы, – вот и обед закончился, а я и без завтрака, все чаи хлебаю. Так, завтра утром я переговорю с начальством и дам знать, что они решили, не сомневайтесь, все у нас получиться.

Глава 2

Не описать словами всю радость, испытываемую в этот момент: командование разрешило провести поиск судна «Питер», на котором находилась моя любимая Вера. Все как один надеялись, что наше маленькое путешествие не даст результатов, надеялись, что Вера вот-вот заявит о себе. Мне было отрадно, что команда, войдя в положение переживала невзгоды вместе со мной.

В течении пару дней, экипаж кропотливо готовился к отправке проверяя каждый угол корабля: от машинного отделения до цепи якоря. Я без дела тоже не сидел: вместе с каким-то канцелярским чиновником я наводил справки по поводу «Питера» и их точного маршрута, идущего сквозь Финский залив. Мы узнали практически все: габариты, грузоподъемность, водоизмещение, количество кают, в общем, узнали всякие технические характеристик судна, дабы знать с какой махиной имеем дело, если та (не дай Бог) затонула.

– Слушай, Сергей, – перед отплытием, подошел ко мне капитан, – канцелярия мне ничего толком не объяснила насчет «Питера», говорят такое судно не отплывало, однако до конца не уверены, говорят часть информации из-за неразберихи и недавнего пожара могла потеряться, но в чем уверены точно – один корабль так и не доплыл.
– Это он и есть, ваше высокоблагородие, я уверен, не думаю, что нас просто так отпустили.
– Верно, только вот отплытие было раньше… ладно, не бери в голову, пойдем.

«Волхов» наш, совсем зеленый корабль, он был специально спроектирован для спасения затонувших подводных лодок и кораблей, коим не посчастливилось погибнуть в пучине дикого моря. И в отличие от других известных мне конструкций, этот катамаран выглядел довольно величаво со своими полукруглыми арками из стали, на котором крепились тросы для подъема разных махин. Команда ничуть не сомневалась в мощности такого технологического великана, более того, мы считали, что спустя сто лет, он так же, как и сейчас будет служить на благо нашей родины, выполняя приказы беспрекословно.

Базировались мы в городе Ревель; на севере, как правило, погода всегда отвратительная, особенно если ты из южных уголков России, но мне не привыкать, ибо родом я, как и Вера: с Петербурга, как уж не Петербуржцам знать, что такое плохая погода? Но произошло удивительное событие, словно Господь подал хороший знак: перед нашей отправкой выглянули теплые лучи весеннего солнца, пробившись сквозь свинцовые облака – это было, словно благословением. Я перекрестился три раза, и Генералов Григорий Германович объявил:

– Буду краток, так как время играет против нас! Тишина! Все знают по какой причине мы отправляемся в очередное плаванье, дорогие друзья, к сожалению, от такого никто не застрахован и наш долг, как праведных людей – помочь утопающему! Так давайте выложимся на все сто и поможем нашему Сергею Михайловичу в поисках жены, полный вперед!

Уши заложило неистовым гулом труб корабля, двигатели зверски застучали, и вот мы тронулись по водной глади, двигаясь на север, по маршруту «Питера». Никто тогда не подозревал в какой кошмар превратиться небольшое путешествие.

Глава 3

Легкий бриз так щекотал мою стриженую голову, что я невольно погрузился глубже в бушлат, покручивая густые черные усы на указательном пальце. В голову лезли ужасные мысли по поводу Веры, но штиль и умиротворяющие воды Финского залива худо-бедно успокаивали мои расстроенные нервы. Вот надо мной кружат чайки, некоторые в мгновения око погружаются в воду, выныривая с добычей в клюве, я понимал: от суши мы еще не далеко отплыли, хоть она и скрылась за горизонтом. Каждое плаванье для меня словно путешествие в отдаленные миры, сокрытые от человеческих глаз, ибо море не подвластно нам. Мне всегда казалось, что мир вод совсем не вяжется с нашим – сушей, так как там, в дебрях водорослей и бесконечной пучине, таятся такие секреты, которые людям и во век не узнать. И это пугало; страшно только представить себя посреди этой безлюдной бездны, где единственный твой спутник – отчаяние, а на крики о помощи откликнется разве что акула.

Прошло больше часу, погода никак не менялась. Мы изредка останавливались, дабы исследовать глубины на наличие обломков «Питера», но каждая такая остановка – успокаивала, ибо мы ничего не находили. Команда немного расслабилась, чего таить, даже капитан дал слабину и откупорил бутылку немецкого вина, потягивая бокал за бокалом сидя на мостике. Меня такая беспечность слегка задела, и я подошел к Григорию Германовичу, с просьбой оживить экипаж.

– Послушай меня, – начал он, – если мы так же, как и ты будем на взводе, то про успех спасательной операции можно забыть. Я понимаю, как тебе тяжело, но и ты должен понять, что в нашем деле передышка тоже нужна. И поверь, никто здесь до чертиков допиваться не будет, иначе лично отправлю под трибунал.
– Простите, не хотел показаться…
– Не извиняйся, твоей вины здесь нет, все у нас получиться!

Через некоторое время, мы оказались на середине залива, и настроение капитана заметно изменилось. По всей видимости, в такой маленькой поисковой местности он, как и все мы, надеялся на скорейший успех задания, но чем больше солнце уходило за горизонт, тем сильнее Григорий хмурился, а вместе с ним и весь экипаж.

Вечерело, и что странно: немного потеплело, вдалеке едва заметно подступала дымка, я сразу понял, что через некоторое время нас окутает туман.

– Лишь бы самим не потеряться, да, Сергей Михайлович? – в шутливой форме обратился ко мне тридцатилетний матрос – это был Зорин Леонид Николаевич, он часто стоял у носа корабля покуривая трубку; мы с ним редкой общались, скорее перекидывались парой фраз, но в этот раз он решил завязать разговор по-настоящему.
– Лишь бы, – повторил я.
– Знаете, я последнее время таких книжек начитался, что служба на корабле не считается чем-то романтичным.
– От чего же?
– Сами рассудите: всякий кто до нас бороздил моря, такого успел повидать, что кровь в жилах стынет, да даже взять того же летучего голландца или пение русалок. Не спроста же такие истории существуют?
– Вам бы поменьше страшилок читать, – усмехнулся я.
– А что же еще читать? Достоевского? Нет, друг мой, это все философия, мне эмоции нужны, экспрессия, если изволите так выражаться – вот что интересно.
– А меня душевное спокойствие.
– Знаем, и потому тут, – он затянулся из трубки и принялся пускать колечки. – Всем нам иногда хочется спокойной жизни, но, к сожалению, судьба уготовила уйму препятствий, а иногда так любит пошутить, что вчера ты был честным дворянином, а сейчас мелкой сошкой, матросом! – он ударил каблуком сапога о борт и слегка смутился этой выходки.
– Вы в порядке?
– Не обращайте внимания, воспоминания в голову лезут, да и только.

Я был прав: во время разговора, мы не заметили, как корабль окутал густой туман. Капитан дал приказ быть начеку, а сам вместе с главным помощником отправился в рубку.

Не знаю сколько еще прошло времени, по часам солнце давно должно скрыться за горизонтом, но было еще светло и даже пасмурно. Я заметил, что в рубке творилась суматоха и кажется, капитан кричал на боцмана.

Вскоре и на палубе поменялось общее настроение, оно и не мудрено, ведь погода обещала быть пригодной для морского плаванья, а теперь, когда судно окутало густым туманом, наши шансы на происшествие возросли в сто крат и даже современные системы навигации не могли дать ответа: есть ли впереди чужое судно или нет. «Врежемся, врежемся!» – кто-то кричал на носу корабля, я подошел ближе и понял, что обсуждали месячной давности столкновения на этом же пути. Разгорелся настоящий спор: один собеседник, пугливо перекрещивался, опасаясь, что мы тоже можем попасть в аварию, а другой, подтрунивая над ним, все больше нагнетал жути всякими байками про кораблекрушения, первый хотел было плюнуть на все и уйти, но оставлять пост было категорически нельзя, тогда дело чуть ли не дошло до драки.

– Вы с ума сошли?! – выбежал боцман, – и пару часов с отплытия не прошло, а вы уже на взводе! Я понимаю, среди нас есть и зеленые, но имейте же голову на плечах! Разве случалось под командованием Григория Германовича, что-то эдакое? Нет? Вот и успокойтесь!

Он вернулся в рубку, оставив нас в беспокойстве, ежели ему казалось, что криками воодушевляют, то сильно ошибался.

– И его жена так сгинула, – зашептались сзади.

Услышанное меня не на шутку испугало, в одно мгновение перед глазами промчались все возможные исходы плаванья и конечно же, самый плачевный. Грудь сдавило, дыхание перехватило, мне стало так страшно за жизнь Веры; я не понимал, что со мною происходит. Хоть как-то успокоиться, я машинально крутил обручальное кольцо на пальце, изредка поглядывая на гравировку: «Sic erat in fatis», но этого было мало. Я присел, чтобы отдышаться и прислонился к спинке борта; страх отступил, но лишь на мгновение, ибо в этот же миг я услышал глухой удар позади. Встав на ноги, я заглянул за борт и с ужасом обнаружил что в воде мертвец!

Глава 4

Одно понятно – это был мужчина, но в каких летах: сказать сложно, ибо все тело от воды было вздутое как воздушный шарик. О лице и говорить страшно, оно целыми кусками кожи слезло с физиономии, оставив оголенным лишь череп с мышцами. Смердел труп тошнотворно; прозектора на корабле, само собой не было, поэтому было решено отнести его в рефрижераторную, чтобы врачи после нашего прибытия смогли осмотреть тело. А до поры до времени, капитан дал команду дежурить по всей посудине: он подозревал, что это не единственный труп. Черт бы его побрал, лучше бы он ошибся!

Спустя пол часа к кораблю прибилось еще одно тело, его нашел уже Леонид Николаевич. Женщина, лет тридцати; сохранилась лучше, но была слегка изъедена; одежда худо-бедно висела на ее талии, и мы предположили, что это кто-то из дворянских.

– Неужели с «Питера»? – зашептался экипаж.
– Наверняка! Раз здесь трупы, то корабль погиб без вариантов.
– Поговаривают его жена была того самого, это значит, что… – провел пальцем по горлу матрос, – как думаете?
– Разговорчики! – послышалось у них за спинами, – Вместо того, чтобы распускать слухи, лучше бы дежурили! Еще раз услышу – под розги пойдете, понятно?!
– Ваше высокоблагородие, мы…
– Пошли вон!

Справедливость восторжествовала, сплетники вернулись по своим местам, и капитан кивнул мне в знак солидарности.

Туман ослабил мертвую хватку и вокруг корабля наконец-то стало видно. Вдаль все так же тяжело смотреть, надобность в рьяном дежурстве отпала, поэтому к носу приставили лишь одного человека.

Я не знал, как реагировать на происходящее, такая таинственность для меня впервые, и она то, все больше предрекала беду, даже самые стойкие из нас, кажется, стали верить суевериям. А я от увиденного, все больше убеждался в трагедии.

– Все сюда, сюда! – изо всех сил закричал дежурный на носу.
Мы стремглав подбежали к нему и не могли поверить собственным глазам:
– Господь всемогущий, – перекрестился Леонид Зорин.
– Это все взаправду, мне не сниться? – тревожно промямли матрос.
– Нет, глаза нас не обманывают. Как такое возможно?! Чертовщина, да и только!

Словно по линейке, из тумана, к нам по водной глади тянулась цепочка людских трупов всех групп и сословий; шок экипажа трудно было передать, но и стоять, игнорируя этих бедолаг тоже нельзя (мало ли среди них была Вера), поэтому капитан, мобилизовал все силы и скомандовал вытаскивать каждое тело.

Неистовый ужас сковывал нас, работать становилось все тяжелее, кто-то от вони терял сознание, кого-то тошнило прямо на палубу. Мне казалось, что перед нами разверзались ворота в ад, а цепочка трупов – символизировала тропу к его привратнику – Церберу, где нас ждали как гостей. Я не верил, что жена могла быть среди этих бедолаг, и каждый раз, когда мы поднимали на борт мертвеца – я на мгновение успокаивался, ибо Веры среди них так и не оказалось.

«О Господь, опора моя! Молю тебя, спаси души напрасно погибших, упокой навеки в сердце своем! И дай мне сил, пройти через испытания ниспосланных тобой, ибо я знаю, на все воля твоя и имея в груди свет твой, я пройду этот путь! Только не покидай меня. Аминь».

Я старался молиться про себя, но из уст вырывались слова, я конфузился от этого, но заметил, что «Отче наш» проговаривали почти все. Мы сильно рисковали скоплением трупов, знали, что можем в течение нескольких дней заболеть, но наш человеческий долг, невзирая на недуги, твердил обратное: «вы делаете благое дело!»

– Ваше высокоблагородие! – крикнул с мостика боцман.

Григорий Германович, помогавший нам, извинился и помчался наверх.

– Эй! – крикнул он нам, посмотрев перед этим в бинокль, – смотрите!
Он указал пальцем вдаль, и мы, взглянув туда, увидел корму огромного корабля, уходящую глубже в туман.

Потихоньку нагнав неизвестное судно, мы убедились, что цепочка трупов шла от него, и чем ближе мы подходили, тем реже мертвецы появлялись на водной глади, а спустя мгновение, совсем перестали. Из его труб валил дым – значит не дрейфовал, но что странно: никто не подавал никаких знаков, видя, как мы подбираемся к нему опасно близко, сокращая дистанцию за дистанцией.

– Это «Питер»? – спросил меня Леонид Николаевич.
– Нет, тот был в разы меньше, а этот натуральный мастодонт кораблестроения, на моей памяти таких еще не делали.
– Может иностранный?
– Вполне, но час от часу не легче. Лучше бы это был «Питер».
– Летучий голландец, не иначе. Книжки мне не врали, факт существования этого призрака налицо, а вы мне не верили.
– Вероятно кто-то в живых еще остался: не может же он сам плыть, в конце то концов?!
– Судя по тому, что мы последние несколько часов наблюдали – и это имеет место. Мне кажется, законы мироздания перестали существовать, и мы попали в цепки лапы чего-то по истине неизвестного. Не каждый же день такое увидишь!

Я откланялся Леониду Николаевичу и убежал в уборную, чтобы перевести дыхание, у меня и без его чертовщины забот хватало.

Угрюмо разглядывая собственное отражение, мне вдруг подумалось, что один я виноват в сегодняшнем «путешествии», но если посмотреть на эту ситуацию с другой стороны, стало предельно ясно: «если не мы, то кто?» Не для того ли создавали наше подразделение, чтобы спасать и видеть ужасающие картины кораблекрушения? Ничуть не меньше, чем на войне нужна была отвага и мужество, чтобы исполнить долг, но, когда целый экипаж сталкивается с чем-то неизвестным, вся эта напыщенность улетучивается в одночасье, и просыпается инстинкт самосохранения. Хотелось забиться глубже в уборную и не чувствовать запах мертвечины; кто-то действительно так и делал, задерживаясь за умывальником, но вскоре возвращался, зная, что без него как без рук, то же сделал и я.

Примерно пол часа мы преследовали судно, но так и не смогли окончательно нагнать его. Как на зло туман усилился, и мы потеряли «летучего голландца» среди этого молока, пока вдалеке не услышали скрежет металла.

– Замедлить ход! – крикнул капитан.

И он поступил правильно, через мгновение мы обнаружили рифы, «значит суша» – не успел подумать я, как мы с диким лязгом и скрежетом задели борт «летучего голландца», севшего на мель. Еле удержавшись на ногах от удара, я увидел, что мы врезались в настоящего, ржавого исполина, который величественно отбрасывал тень на «Волхов».

– Матерь Божья! – воскликнул боцман.
– Надеюсь, только верхняя часть повреждена! – ходил и ругался капитан, осматривая «Волхов», – надо же было так! Ты то куда смотрел?! – отчитывал он помощника, – проверить все что ниже ватерлинии!

Мы, если можно так выразиться, пришвартовались у посудины, бросили якорь и принялись ждать следующей команды Григория Германовича, пока тот, что-то обсуждал на мостике со своими помощниками.

– Послушай, Солнцев, – в ту же секунду вернулся встревоженно он, – понимаю, у нас совершенно другие задачи, но ты должен иметь в виду, что и здесь требуется помощь.
– Разве нам не нужно действовать по инструкции? Мы можем доложить, что кто-нибудь вместо нас занялся этим делом.
– Нет! На этом корабле я главный и только от меня зависит то, что мы будем делать! – надрывая голос крикнул он, затем замялся и похрустел костяшками; таким Григория Германовича я еще не видел, мне всегда думалось, что этот пятидесяти двухлетний человек сделан из стали; какие бы трудности не встречались на пути: он всегда держал себя в руках, в отличие от меня, двадцатисемилетнего. Но сейчас все совсем по-другому. Он был напуган?
– Слушать всем! – крикнул капитан, – через пол часа явиться на палубу (он перечислил имена, в том числе и мое с Зориным) и быть в полном обмундировании! Исследуем этот злосчастный корабль и попытаемся найти выживших, а тех, кого не назвал – останутся дежурить, все ясно?
– Так точно! – ответил ему экипаж.

Пока мы собирались, меня не покидало странное чувство: казалось десяток человек, не найдет живой души на корабле, ибо первые признаки жизни на «летучем голландце» мы бы заметили; с другой стороны, кто-то должен был управлять посудиной, и может быть, капитан это хотел выяснить. Тогда, почему он так нервничает, какая мысль ужалила его в голову? Нет, он был такой еще вначале тумана, именно с этого момента, все буквально перевернулось с ног на голову, а при виде корабля, его настроение изменилось окончательно.

– Скажите, скажите, что я сплю! – кто-то пробубнил за спиной, пока я надевал бескозырку.

Действительно, все наше положение больше походило на сон, кошмарный сон.

Наступила ночь, когда мы ступили на палубу неизвестного судна, к этому моменту туман полностью отступил, и нашему взору предстал странный и в то же время прекрасный пейзаж острова, к которому прибились мы и «летучий голландец». Он был не велик: вдоль берегов величественно возвышались будто бы рукотворные, прямоугольные скалы, выточенные не бушующим морем, а неизвестным инструментом. В центре самого острова, расположилось круглое, кристальное, чистое озеро, окруженное кипарисами, которые словно по своей воле раскачивались из стороны в сторону, приветствуя нас. Кто-то из команды заметил в одной из скал прямоугольное отверстие, напоминавшее пещеру, но никто не удивился этому, ибо в самом конце острова, на обрыве стояла главная его достопримечательность – обшарпанный временем маяк. Никто не мог припомнить этот место, хоть мы и изучили финский залив вдоль и поперек; мы единодушно решили, что уплыли далеко за его пределы, размышляя как за такой короткий промежуток времени это произошло – это было по-настоящему фантастически.

– Что у нас с тенями? – изумленно спросил у всех Леонид Николаевич, – почему они такие длинные и волнистые, как если бы мы были под водой?
– А то, что сейчас ночь, тебя совсем не смущает? Тени чернее самой ночи, – ответил ему какой-то матрос.

Мы запрокинули голову и увидели нечто невообразимое, выходящее за рамки физических законов: звезды, всеми нами известные, светлые звезды были черны как пустота, и кажется, всасывали в себя всякий свет, который кружил среди черно-синего неба. Но это было ничто по сравнению с тем, что весело ни одна, ни две, а несколько десятков идентичных лун, а на противоположной, словно им в противовес стороне, восседало два солнца, уходящих далеко за горизонт. Никто не верил своим глазам, всех охватило настоящее изумление, граничащее со страхом, у каждого затряслись ноги, и чем больше мы наблюдали эту потустороннюю фантасмагорию, тем сильнее страх неизвестно проникал глубоко в душу. Если человек не может логически объяснить суть происходящих явлений, более того, если среди привычной картины мира он увидит нечто новое, немыслимое – в его сознание медленно проникнет озарение о сложности устройства мира, намекая, что мизерное знание его, не стоит и выеденного яйца.

Истерический вопль привел нас в чувство; мы побежали дальше по палубе «летучего голландца» и наткнулись сидящего на коленях капитана.

– Это вы кричали, Григорий Германович, все в порядке?
– Совсем не в порядке! – завопил он, – смотрите!
Он указал на капитанский мостик, на нем была надпись: «Мадмуазель д’ИС».
– Что такого в этом названии? – зашептались матросы.
– «Мадмуазель д’Ис» и что? Он с ума сошел?
– Замолчите! – нервозно воскликнул Леонид Николаевич.

Все вокруг были в недоумении и капитан, видя наши вопросительные взгляды, сделал вид, что ничего не произошло, встал на ноги, отряхнулся и скомандовал:

– Так, делимся на группы и отправляемся вглубь корабля на поиски выживших, все поняли?! Пошевеливайтесь!
– Так точно-с! – ответили мы хором, после чего разбились на группы по три человека.

Мы отправились в рубку, на уровень ниже, со мной в команде был все тот же Зорин и совсем уж зеленый матрос. Каждый, идя нога в ногу думал о чем-то своем и пока не осмеливался открывать рта. Меня же после высадки на «Мадмуазель д’Ис», все не покидало d;j; vu, казалось, что ответы на вопросы я смогу найти на этой посудине, хоть оно и не имело связи с «Питером». Чего таить, увиденный мной пейзаж произвел, нет, навсегда оставил отпечаток в разуме, и кажется, из-за него теперь во мне поселилось это чувство.

Спускаясь все ниже и ниже, мы заговорили, стараясь разбавить напряжение обычной болтовнёй о насущном: Леонид вспоминал избитые анекдоты, а я архитектуру и красоты Петербурга. Зеленый матрос, по всей видимости нас совсем не слушал: он весь дрожал то ли от холода, то ли от страха и вообще не открывал рта, мы уже почти забыли про него, пока он вдруг не остановился и не начал стучать зубами. Приобняв его дружески за плечи, мы старались вразумить бедного парня, тот совсем перепугался и не мог идти, но вот в ту же секунду у него закатились глаза, он вскинул руки и затрясся сильнее обычного, словно его атаковала падучая. Пространство вокруг нас стремительно начало чернеть, по всему судну раздался утробный рев, все зажужжало, заскрежетало, ржавый металл стал осыпаться на наши головы.

– Все реки стекаются сюда… – пробубнил матрос и в этот же момент раздался оглушительный писк, я схватился за голову и упал на колени.
– Что это за звук?! Ах, моя голова!

Упав плашмя от боли на холодную сталь и совсем не понимая, что сейчас происходит, я увидел, что два моих товарища по команде, также покинули силы. Веки мои потяжелели, бороться не было сил. Я потерял сознание.

Глава 5

Детский смех за окном нашей маленькой квартиры; тоска и задумчивость на лице Веры, как же она прекрасна в меланхолии. Ум у нее острый, а душа настолько велика, что может чувствовать любую вибрацию моего настроения. Вот я угрюм, она подходит ко мне со спины, пока я занимаюсь бумажной волокитой и нежно обнимает, целуя в родинку на моей правой скуле, «Не переусердствуй» – шепчет она, поглаживая украшение на своей груди. Через мгновение, стынет чай на столе. Вновь и вновь раздается детский смех за окном, но уже что-то не так, какие-то неопределенные чувства завлекают меня; кто-то посторонний в нашей квартире, мне радостно и грустно, что этот человек здесь, но вдруг нас прерывает визг за окном. Сон изменил ход, логически его объяснить невозможно. Теперь я чувствую холод металла и отвратительную сырость; капля упала на мою щеку, потом еще и еще, я с трудом открыл глаза, держась за голову от боли и обнаружил себя совершенно в другом месте, нежели в том, где потерял сознание.

– Зорин! – крикнул я изо всех сил, надеясь, что хотя бы Леонид был поблизости, но в ответ вернулось лишь звонкое эхо, гуляющее по помещению.

Сев на ближайшую металлическую трубу, я начал разглядывать помещение: слева и справа находились колоссальных размеров ржавые от времени механизмы, вдалеке же располагались котлы, а рядом лежал отсыревший уголь. До меня дошло, что я нахожусь в машинном отделении, и тут же в голове возникло не мало вопросов по типу: «Как в таком ветхом состоянии корабль еще оставался на плаву? Действительно, как так получилось, что огромная посудина, покрытая внутри ржавчиной, разбитыми деталями и механизмами, отсыревшим углем, хоть как-то смогла плыть?» Мои мысли прервал грохот в самом конце отделения, словно кто-то по неосторожности задел предмет. Я встал и с надеждой встретить хоть кого-то из команды пошел в ту сторону, осторожно ступая по усеянному всяким металлическим мусором полу. Никого не оказалось, и что странно, на месте грохота был лишь приторный запах парфюма с примесью ягод.

По затылку пробежали мурашки, почудилось, что кто-то за мной пристально наблюдает, я резко повернулся и заметил низенький силуэт, скрывшийся в тенях шлюза.

– Стой! Кто там?! – крикнул я вслед, но никто не ответил, – что ж, придется искать самому.

Оставив позади машинный зал, я побрел по угрюмым коридорам «Мадмуазель д’Ис», не переставая удивляться вычурным контурами внутренней обшивки корабля. Где-то осыпалась металлическая стружка, неприятно попадая прям за шиворот моего бушлата, а где-то металл напоминал диковинные узоры разных геометрических форм, которые плавно перетекали в красивую и даже жуткую композицию, и это бессознательно внушало опаску. Вдруг опять что-то прогремело, я не стал лишний раз соображать и помчался в сторону звука, но, как и ожидалось: вновь никого не застал, лишь поцарапанный, старый медальон аккуратно висел на дверной ручке, которая отпирала дверь на лестничные пролеты. Перевернув загадочное украшение, я невольно вскрикнул от ужаса, не понимая, как он мог оказаться здесь.

– Как он сюда попал?! – дрожащим голосом крикнул я в темноту холодных коридоров, – кто бы ты не был, я заставляю тебя объяснить, что медальон моей жены делает на этой посудине!

Я отказывался верить, не мог сопоставить все возможные факты, сложить два плюс два, но это было правдой, истинной: медальон, подаренный мной Вере на годовщину, прямо сейчас лежал в моей правой руке. «Значит ли это то, что Вера сейчас на Мадмуазель д’Ис? – рассуждал я. – Н-но… невозможно, это совершенно не та посудина, более того, на вид этой развалюхе более десятка лет! С другой стороны, может ли это быть совпадением, вдруг она случайно обронила медальон в воду или того хуже выкинула, а он таинственным образом оказался здесь?» Я открыл медальон и на пол упал маленький сверток отсыревшей бумажки. Небрежным почерком написано следующее: «Спас… я по… Сережа, я н… здесь… со…». Единственное, что я мог внятно разобрать – это свое имя; что вообще значит эта записка, могло ли это быть посланием жены? Сомнения еще сильнее одолели меня: могла ли Вера действительно быть на этом корабле и эти каракули – просьба о помощи, что, если это одна большая шутка или вообще стечение обстоятельств? Во всяком случае, единственное на что сейчас я был способен – это исследование корабля; мне нужно было найти команду и выяснить что произошло. «Вера, хорошая моя, – задумался я, – как же сюда попал твой кулон, неужели ты здесь? Не беспокойся, Сережа скоро найдет тебя, главное понять с чего начать... нужно все делать тщательно, не упуская самых мельчайших деталей!» Я замедлился, и правда, бегая туда-сюда, упустить многое было как пить дать, нужно осмотреть каждый закуток корабля, а не бегать по нему, надеясь на результат. Найдя лестницу, я поднялся на ярус выше и начал исследовать новое отделение.

Глава 6

Я попал в матросский кубрик, который по сравнению с предыдущим помещением, худо-бедно выглядел лучше. Кровати застелены идеально – как и подобает каждому матросу; синие простыни, отличались будто новизной, но взяв одну в руку, она по ниточке рассыпалась, превратившись в субстанцию, больше похожую на мертвую кошку. Личные ящики и дубовые столы сплошь заполнены кипами бумаг, да личными вещами; каюсь, залез в чужое, осмотрев с любопытством частичку прошлого из жизни матросов. Вот некий С. вырезал из фотокарточки лицо возлюбленной в виде сердечка, другой, же оставил на желтой бумажке не оконченное, трудно читаемое стихотворение, а третий хранил в рамке рисунок женщины в среднем возрасте. На самом деле, без слез не взглянешь на личные портреты чьих-то семей, ибо те в ожидании своего сына или отца, каждый день молились за здравие и благополучие, считая дни их прибытия, но по злой иронии, весь экипаж куда-то бесследно исчез, оставив после себя лишь подтверждение прошлой жизни. Корабль, некогда наполненный жизнью человеческих сердец и стучащих механизмов, по щелчку пальцев прекратил существование, словно остановился во времени, запечатлев в себе последние мгновения собственной жизни. И это не могло не будоражить; достаточно представить целый город, нет, целую землю, оставленную человеком и сделать простой вывод: наше исчезновение никто не заметит, лишь вековые звезды, все так же безмолвно будут наблюдать за тем, что некогда называлось «цивилизация».

Вдалеке вдруг скрипнула половица, я оглянулся и понял, что звук издался из капитанской каюты; на мгновение приободрившись я направился к двери, надеясь застать хоть кого-то. Перед самым носом, дверь с оглушительным хрустом вылетела из петель, упав справа от меня; по ту сторону зияла лишь тьма, а в проеме с трудом разглядывалось очертание человека, «Кто тут, отзовись!» – крикнул я фигуре и приблизился к проему, но та лишь хранила молчание. Я остановился, почувствовав опасность и спросил: «Кем будешь, кто таков?!» но фигура не издавала и звука; вдруг в голове вереницей пронеслись зловещие мысли, страх окутал меня, я не мог понять, что происходит, как реагировать. Фигура переступила проем, оттолкнула на своем пути валявшийся стул и яростно зашагала в мою сторону; я попятился, пытаясь разглядеть нечто, но видел лишь черную вуаль на голове и какую-то ауру теней, тянущихся за телом. Он шел на меня сильно покачиваясь из стороны в сторону, я пятился все сильнее и чуть не упал, когда задел торчащую половицу; он приблизился и я увидел, что на теле было что-то вроде старого, засаленного вицмундира с золотыми эполетами, вдруг он нечеловечески захрипел, я закричал от ужаса и побежал куда глаза глядят, стараясь спастись от опасности. «Нет, далеко не убежать! – старался рассуждать мой воспаленный разум, – нужно спрятаться, да, тогда может оно отступит!» С лихвой оторвавшись, я прибежал к некой двери, на ней написано: «грузовой отсек», ворвавшись внутрь, я закрыл за собой и спрятался в первый попавшийся ящик, который слегка был заполнен всякими консервами. Я затаился, вокруг тишина, Бог знает сколько бы просидел здесь, но выходить было страшно, «Что за чертовщина? – потирая вспотевшие ладони рассуждал я, – этот человек… с ума что ли сошел?! Что за странная аура витала вокруг него, и самое главное: от чего было так страшно? Нужно перебдеть, перевести дух».

Просидев примерно пол часа, я вышел из грузового отсека и вернулся в кубрик, осторожно ступая, ища лестницу наверх, вдруг эта тварь была еще рядом, где-то сидит, караулит меня? Придя на прежнее место, я как следует осмотрелся, стараясь лишний раз не шуметь, но опасение моё было напрасным: «человек в мундире» куда-то ушел. Я выдохнул полной грудью и принялся изучать помещения, хоть этого совсем не хотелось. По пути попалась черная комната, из которой он и вышел, страшась переступить порог, любопытство все же взяло верх, и я заглянул внутрь, надеясь, что встреча не повториться. В помещении темно, хоть глаз выколи, я машинально нащупал керосинку и зажег свет. Моему взору представился маленьких размеров кабинет с круглым столом посередине; слева и справа стены были сплошь обвешаны непонятными для меня картами с множеством пометок, одна из таких сильно выделялась на фоне остальных, я пригляделся и увидел обведенный остров в неизвестном мне океане и рядом непонятную приписку: «К...за? О...ия?» Также на столе лежали несколько карт звездного неба, с теми же непонятными приписками и отсыревшими чертежами, в которых старательно пытались разобраться, делая пометки безумным почерком. Исписано довольно много бумаги, но все как один непригодны для чтения, более того, некоторые записи составлены на немецком, либо французском языке, если бы я знал хоть один – ясности бы не прибавилось. Эта странная комнатушка напоминала палаты умалишенных, которые старательно искали ответы на вопросы, сокрытые в их головах, но единственное на что те могли рассчитывать – это на бессвязные, бессмысленные каракули, которые для обычных людей – не более чем шутка. Да, в картах словно прослеживался смысл, в них виднелась последовательность, но хоть убей, для меня это ничего не значило, «Человек в мундире их изучал?» – подумал я. Еще пару минут простоял я с деловитым лицом, пытаясь разобраться в сей белиберде, но плюнул всяк потуги и вернулся на лестницу, откуда хотел двигаться дальше. Но вдруг я встретил того, кого вообще не ожидал увидеть в столь странном месте: чуть выше на ступенях сидела маленькая девочка, лет десяти! Она крутила кольцо в своих маленьких ручонках и вообще меня не замечала. Я не сразу осмелился подходить, мне пришла в голову мысль, что эта девочка может быть как-то связана с тем «человеком в мундире» или быть просто иллюзией, короче говоря, я не верил собственным глазам.

– Здравствуй, ты одна здесь? – подошел я к ней.
– Нет, с мамой, но она куда-то пропала, вот пытаюсь найти ее, – грустным тоном ответила она, даже не посмотрев кто перед ней.
– А остальные где? Я имею ввиду экипаж, пассажиры, не вы же одни плыли на «Мадмуазель д’Ис»?
– Не знаю, раньше было весело и шумно, – задумалась она, – я игралась с Петькой и Наташей, потом вдруг корабль ударился, свет везде погас, а люди куда-то пропали… я так перепугалась.
– Тише, не переживай, – присел я рядом, стараясь приободрить.

Она подняла свои печальные, зеленые глазки и посмотрела прямо в мои, затем резко отвернулась, даже как-то замялась, засмущалась, словно увидела во мне знакомого. Одета была в белоснежный сарафан, на ножках сидели расстегнутые черные ботиночки, а в волосах блестела красивая заколка в виде бабочки.

– Ты случайно не видела поблизости «человека в мундире», он тебе не попадался?
– Не-нет, – заикнувшись ответила она. Помыслив, что я задал какой-то не правильный вопрос – на секунду умолк, но тут же дернул черт сказать: – А про тела в воде ничего не знаешь? Мы, когда плыли, то все время на них натыкались…
– Что?! Не понимаю, о чем вы, какие тела?! – испуганно ответила она, ухватившись за свой серебряный браслет на левой ручке.
– Все-все, не пугайся, это я так… все же хорошо, хорошо?
– Не знаю…

Ребенок был слегка напуган, нужно было менять ситуацию.
 
– Какой красивый браслет, кто подарил?
– Мама…
– Какая она у тебя умница.
– Ага…
– Меня Сергеем Михайловичем зовут, можно просто Сережа, а тебя как?
– Соня Сергеевна, можно просто Соня, – улыбнулась она.
Мне удалось.
– Твоего отца тоже Сергеем зовут? А он не на корабле?
– Да, тоже Сережа, и нет, он не здесь, он поругался с мамой, они давно почему-то не разговаривают, и мы решили отправиться вдвоем в путешествие.
– И куда же вы отправлялись?
– Ой, – задумалась она, – я даже не помню, непонятное название города какое-то, европейское, на «К» начинается… кар-кар, – она посмеялась и потупила глазками себе в руки, сжимая предмет.
– Кар?
– Карканье ворон: кар-кар, вот город на «Кар» и начинается!

Мы с минуту помолчали, потом я встал, отряхнулся и предложил Соне идти со мной:

– Нечего здесь ребенку по потемкам одному ходить, пошли со мной.
– Зачем? Мне маму искать нужно!
– Вот и поищем заодно твою маму, пошли.
Она встала, тоже отряхнулась и спросила:
– А вы тут зачем? По вам видно: военный моряк.
– Супругу свою ищу, Верой зовут, она пропала пару недель назад, где-то в этом направлении, но корабль был другой.
– Так что же вы ее ищете здесь, а не в море?
– Капитан приказал остановиться, осмотреть «Мадмуазель д’Ис», в добавок ко всему, я нашел намек, что Вера должна быть здесь.

Я достал медальон и показал его Соне, надеясь узнать, видела ли она его прежде.

– Нет, не видела, – смущенно и даже уклончиво ответила девочка.
– Она еще любила одеваться в голубое платье с корсетом, а выходя в люди, всегда надевала соломенную шляпку, не помнишь, нет? А волосы у нее… такие светлые, что при дневном свете магическим образом ослепляли… но главное, конечно – ее глаза, карие, с оттенком золота, глаза, их невозможно с кем-то спутать…
– Говорю же не видела, – смутилась Соня еще сильнее, – да, похожие имена… да, но разные, совершенно разные.
– Что? Ты, о чем?
– Имена, вашу жену Верой зовут, а мою маму Вероникой, вот совпадение, да?

«Что за ребенок, – задумался я, – почему она тут бродит совсем одна и выглядит так, будто в этом хаосе живет всю жизнь? Вокруг происходит натуральный бред, так еще и новая ответственность взвалилась на плечи, теперь будем искать двух людей».

Мы шли бок о бок, и старались поддерживать разговор на все возможные темы, дабы перебить угнетенное настроение, навиваемое кораблем. Поднявшись на этаж выше, мы вышли к зоне досуга и библиотеке, «На сколько огромен этот корабль?»

– Ух ты, сколько здесь книг! – подбежала к стеллажу Соня.
– Ни разу тут не была?
– Нет, мама на ярус ниже не пускала, все переживала, что потеряюсь, а я жуть как люблю читать, особенно сказки Толстого! Котенок – самая любимая, помню, когда мы только с родителями переехали, у нашей двери постоянно спал котенок, а папаня, все не хотел брать, как бы я не умоляла.
– И что стало с ним?
– А случилось ровно так, как в рассказе: чья-то соседская собака пыталась загрызть это маленькое существо, и я, выбежав на лай, упала прямо на котенка, стараясь защитить! Собаку хозяин отогнал, а котенок с тех самых пор с нами стал жить, да котом величавым вырос! А у вас есть животные?
– Бродила раньше всякая скотина в доме: кошки, собаки, а сейчас никого нет, можно сказать я один остался.
– От чего, а как же Вера?
– Для начала ее найти надобно, – меланхолично улыбнулся я и заметил среди стеллажей одну огромную и красивую картину. Разглядев как следует, я не мог понять, что в ней меня так притягивало.
– Тысяча восемьсот восемьдесят четвертый год, «Остров мертвых», знаете автора?
– Нет, но выглядит жутковато и одновременно печально.

На полотне автор изобразил скалистый остров в слегка темных тоннах, а в его центре расположил кипарисы, цвет которых выбивался из общей эстетики картины. Если приглядеться, можно было заметить прямоугольные выемки в скалах, понятные только самому автору; чуть ниже, к острову плыли на лодке две фигуры, и, кажется, на носу лежал белый гроб. Сложно передать смешанные чувства, навиваемое этим произведением искусства, ибо оно, насколько я понимаю, всегда могло поднять из глубин сознания совершенно новые, некогда неизведанные эмоции, суть которых нельзя было объяснить одним термином. Как же удается искусству закладывать в наши каменные сердца ростки диковинных переживаний?

– Дядя Сережа, а остальные ваши товарищи где? – присела Соня на ближайшую скамью.
– Не знаю, мы как начали спускаться вглубь вашего корабля, то все так завертелось и я их потерял.
– Завертелось? – удивленно спросила она.
– Был непонятный звон... я уснул и потом обнаружил себя посреди машинного отделения.
– Значит и их вам нужно найти, так?
– В идеале, – улыбнулся я.
– Да, мне бы тоже найти не только маму, но и друзей, с кем играла, жалко их... я была совершенно одна до вас, да и они, наверное, тоже совсем одни сейчас.
– А с вами то что произошло? – от нетерпения спросил я.
– Честно, – задумалась она на минуту, – честно-пречестно не помню. Знаю, что в путешествие с маменькой мы отправились по желанию моего папеньки, точнее, это он нам этакий подарок сделал.
– Какой щедрый у тебя отец, – сконфуженно ответил я, почесав затылок, – а в честь чего такой подарок?

Щечки ее порозовели, видно, что она немного смутилась.

– Папенька с маменькой часто ругались из-за того, что он влез в какие-то долги знатного дяди, я все спрашивала маму, что за долги такие, и в чем папаня так провинился. А она лишь кратко рассказала, дескать, у нас за городом есть виноградник, и после долгих засух – все пожухло, деньги на него были взяты у того дяди и на выращенном винограде, отец должен был заработать, затем отдать долги. Я отца очень люблю, хоть последнее время он был с нами строг, особенно с мамой, когда она в чем-то ему не угождала. Я выбегала из своей комнатки да закрывала маму собой, чтобы папа не злился, и это помогало, – грустно улыбнулась она. – Один раз бывало, папа придет не трезвый, начнет во всем обвинять нас, дескать, мы виноваты в его несчастье, что не нужно было ему брать в жены маменьку, когда его отговаривали, вот и накликал беду, якобы ему аукнулось. Позже дела у папы пошли в гору, уж не знаю, что там было, даже мама ничего не рассказывала, знаю лишь то, что он поступил на службу, там его за заслуги отблагодарили.

– А с долгом что? – ломая руки спросил я.

Соня кокетливо улыбнулась, поправив волосы; мне показалось, что она сдерживала желание рассмеяться.

– Уплатил-уплатил, – насмешливо ответила она, – а потом и вовсе отправил нас в это путешествие, а сам дома остался – решать дела.
– Какая ты умная для своих лет, все-все понимаешь, – погрустнел я и задумался.

Соня сидела, свесив ножки с края скамьи и игриво ими покачивала. Бедный ребенок Бог знает сколько плутал во тьме, боясь каждого скрипа старого корабля, но теперь, когда мы вместе: в нее вернулась та детская игривость, с которой должны жить дети, а не в страхе перед неизвестным.

– А ребенок у вас есть, – спросила Соня, прервав мои раздумья.
– Да, н-нет…
– Так да или нет?
– Сказал же нет, малявка!

Она подпрыгнула от моего возгласа и опустила глаза, даже я не ожидал от себя такого.

– Тьфу, больно хотелось знать, злой дядя Сережа, а ведь еще за собой потащил!
– Прости, я не хотел напугать, там такая история… лучше не знать.

Мы сконфузились и принялись молча исследовать пыльную библиотеку, ища любой закоулок, где мог спрятаться человек. Соня, что-то бормотала под нос, будто напевая детскую песенку, – успокаивает себя, – буркнул под нос я, и заметил, как она достала из кармана довольно знакомое, обручальное кольцо с гравировкой «Sic erat in fatis». Она принялась покручивать его – ее это еще больше успокаивало.

– Откуда оно у тебя? – спросил я, сдерживая тон.
– От мамы…
– Не лги! Это кольцо Веры, видишь надпись: «так было суждено», у меня точно такое же!

Я показал Соне кольцо, но та ничуть не смутилась.

– Мало ли что пишут на украшениях, может просто совпадение…
– Что вы говорите, юная леди?! Отвечай, откуда кольцо! – я сильно схватил ее за руку, – откуда?!
– Отпустите, больно, я все сказала! – она укусила меня за палец, вырвалась из рук и побежала вон из библиотеки скрывшись во тьме «летучего голландца».
– Стой! – хотел я догнать ее, но мысль вдруг остановила – как же от мамы, ведь это кольцо Веры… могла ли она его выкрасть, найти или же это действительно очередное совпадение?

Долго я еще не выходил за пределы библиотеки, обдумывая произошедшее, но вскоре вернулся к исследованию, решив, что с малявкой ничего не произойдет, «Как-то же она до меня здесь бродила?» – подытожил я.

Размеры библиотеки превосходили всякое воображение: высота деревянных стеллажей достигала до пяти метров, а книги, лежащие внутри более походили на древние фолианты, хранящие мудрость прошедших веков. Соблазн достать одну из сотен тысяч таких, игриво подначивал, но поиск жены все же перевешивал импульсы желаний, поэтому я продолжил осматривать помещение.

Прошло по ощущениям больше часа, заныли ноги, я присел на ближайшую софу и попытался худо-бедно расслабиться, однако гнетущее чувство одиночества на заброшенном корабле, еще больше высасывала силы. Где-то вдалеке раздастся громкий скрип – к нему я почти привык; ветер, завывающий через трещины корабля, щекотал бритый затылок, а сантиметровая пыль, распластавшись по всему помещению раздражала нос. «Нужно идти» – твердил я себе, но ноги не слушались, хотелось посидеть еще пару минут, я размял шею и обнаружил валяющийся рядом листок.

Это был список трех с половиной тысячи пассажиров; приосанившись от удивления, я принялся скрупулезно вчитываться в каждое имя ища Веру. «Немцы, французы, американцы... одни иностранцы, сколько же здесь имен!» – размышлял я, как вдруг наткнулся на знакомую фамилию: «Генералова Татьяна Ивановна, 58 лет», «Однофамильцы с капитаном? Или может… нет, слишком много совпадений за последнее время, если это действительно мать Григория Германовича, то я окончательно потерял логику происходящего, если логика тут вообще уместна». Я сложил лист пополам и сунул в карман бушлата, думая показать его Григорию. Интересная была находка, но почему список лежал в библиотеке, а не в каком-нибудь техническом помещении или рубке – для меня загадка, как и все что происходит вокруг.

Наконец, немного отдохнув, я отправился дальше, выбирая в какую дверь зайти, и так как в библиотеке их было не мало, то правильным решением будет зайти туда, где людей в теории, должно быть много. «Столовая, камбуз» – висела табличка на одной из них, помыслив, что попал в самую точку, я отправился в ту сторону, преодолевая длинный, темный коридор.

Глава 7

Отворив с трудом дверь, я попал в огромную столовую, сплошь заполненную вонью перегноя; не вольно откашлявшись, я задрал тельняшку к носу, чтобы хоть как-то перебить запах. Осмотревшись, до меня дошло, что являлось причиной зловонья – это была старая еда, лежавшая чуть ли не на каждом столе. В пирамидальных, застекленных прилавках находились почерневшие пироги, а на стеллажах покрытые пылью и непонятной, желеобразной субстанцией стояли бутылки со всяким спиртным, казалось, что вот-вот должен был состояться обед, но пропавшие люди оставили все нетронутым, сохранив эхо былого присутствия.

Позади что-то чавкнуло, потом еще и еще, я повернулся и заметил в самом конце столовой, что в тени сидит человек и жадно ест.

– Зорин?! – воскликнул я на все помещение.
– А, Сережа! Какими судьбами, присаживайся, рассказывай, как ты?!
– Леонид, – подбежал я к его столу.
– Просто Леня, ну что ты как не родной?
– Леня, почему ты сидишь здесь в тени совсем один и ешь эту отвратительную гниль?!
– Что-о-о?! – разинул он от удивления забитый перегноем рот, – вообще-то эти изысканные деликатесы моя сестра приготовила, не смей оскорблять ее стряпню!

Меня чуть не стошнило от этой гнилостной, вонючей каши, но с трудом сдержав позыв, в голову закралось удивление: видно, что его глаза источали веру, веру в собственную правоту, ему действительно казалось, что он ест свежую еду.

– Тут такая вонь стоит, а ты не замечаешь? Выбрось это! – я шлепнул по его руке и из нее вылетела откусанная булочка, покрытая изнутри живыми личинками.
– Ты что творишь?! Она старалась, а ты решил все испортить?! Да как ты смеешь! Я сюда шел по зову сердца, здесь мое искупление, мой последний шанс, но боюсь все уже потерянно… ты не можешь так поступить!

Он ударил кулаком по столу, подскочил и думал замахнуться на меня, но в последний момент передумал.

– Прости, не хотел я…
– Ты меня прости… объясни, что происходит, как ты сюда попал, где остальные?
– Самому бы знать… после того, как мне башку чуть не снесло этим писком, я очнулся в каком-то черном помещении, сидел согнувшись калачиком и рыдал… вокруг столько шагов было, потом матерились, меня отчитывали, но я их всех слал.
– Кого слал, кто это был?
– Да мне откуда знать?! Серьезный такой голос был, женский, я ведь говорю: меня отчитывали, отчитывали как ребенка! За что, спрашиваешь, отчитывали? А вот это я уже не могу сказать… вернее не хочу.
– Бог с тобой, а где остальные члены нашей команды, ты их не видел?
– Нет, но я точно знаю, что их поглотил остров, они не справились, а я вот стараюсь, исповедуюсь, так сказать.
– В смысле?
– Борюсь… с призраками прошлого…
– Какими призраками, у тебя с головой все в порядке?! – я приложил ладонь к его лбу, но жара не обнаружил.
– Вставай, пойдешь со мной, – старался я поднять его за рукав, но он лишь оттолкнул меня.
– Никуда я не пойду! Сережа, мое место здесь, иначе сгину как наша команда, а ты иди, я вижу у тебя дела есть, ты ведь жену ищешь.
– Она здесь, на корабле?!
– С чего? Мы ведь другой искали, откуда бы ей здесь взяться? Возвращайся на «Волхов».
– А на это ты что скажешь? – я достал медальон и покрутил им прямо перед ним, – Это моей жены, здесь нашел, можешь себе представить? А еще я видел девочку Соню, лет десяти, и у нее было кольцо моей жены!
– Значит и ты сгинешь…
– Типун тебе на язык, Леня, вокруг твориться черти что, а ты мне все загадками и тайнами, нет от тебя никакого толку!

Плюнув на всякие потуги состряпать с ним внятный разговор, я, нервно шагая направился в камбуз.
– Прости… прости, сестренка, – слышал я вдалеке всхлипывания Лени, но совершенно не придал этому значения.

Камбуз выглядел сумбурно: я ожидал увидеть трюм с провизией, разную утварь, столовые приборы и кучу всего другого, но не пустые бутылки из-под портвейна одной марки, которые валялись здесь, заполнив почти все пространство до потолка. «Шерстобитов» – гласила этикета. Прочитав ее, я вспомнил давно позабытое, похороненное внутри чувство наслаждения, сладкого опьянения и в то же время невыносимого похмелья, передо мной вспыхнули воспоминания застолья, закуски, крики, песни, да, «Шерстобитов» был моим любимым портвейном. Некогда я обожал этот напиток, но он чуть не стал моей погибелью. Я не мог разобрать чувств: с одной стороны, от стойкого запаха портвейна слюни текли словно рекою, а с другой, он вызывал отвращение, вспоминая ужасы пьянства. Это пойло часто попадалось паленым, но из-за приемлемой цены, оно было излюбленным достоинством нашего стола. Не могу вспомнить что именно послужило моей завязке, ибо с какой радость вспоминаются кутежи и как тяжело найти самую главную причину, по которой бросил пить. Ведь, чтобы решиться на этот шаг, алкоголику нужно серьезное потрясение: по типу падучей или того хуже – преступления.

Сквозь стекло бутылок пробежало свечение, приглянувшись, я обнаружил за ними иллюминатор шлюза. Расчистив проход, я заметил табличку, на которой должно быть название помещения, но оно было старательно расцарапано, что невозможно разобрать даже очертания букв. Во всяком случае, мне было наплевать, исследовать приходилось досконально, поэтому я вошел в помещение.

– Здравствуй семья! – воскликнул я, перейдя порог родной квартиры Петербурга.
– Ты где опять шлялся? – возмущенное спросила Вера, сидя за столом.
– Вот это искал! – я поставил портвейн прямо на середину стола, думая, что принес величайшее пойло земли, – А где стакан? Принес-ка мне его!
– Ты же обещал, что больше не будешь…
– Да ладно тебе, Вера, я, служу подпоручиком великой царской армии! Разве не имею права хотя бы вечером расслабиться?!
– Не таким же способом в конце концов!
– Тихо! Буянить не буду, обещаю, приставать при ребенке тоже... кстати, а где Светик?
– У себя, с куклами…
– Так чего же она не выйдет к папке то?!
– К ней опять мальчишка тот приставал из школы, сидит, грустит, – выдохнула с горечью Вера, сознавая, что как бы не тешила малышку – та всегда обратиться к куклам.
– Вот стакан, – поставила она громко, и презрительно окинула меня взглядом.

Я наполнил до краев и за долю секунды опустошил его.

– Мальчишки – это не повод не встречаться отца, – возмутился я, – приведи ее, да наложи чего-нибудь.
– Она уже ела.
– Не дождавшись меня?!
– Ты же прекрасно знаешь, как она реагирует на твою пьяную рожу, вот только не начинай.
– Приведи ее! – осушил я следующий стакан.

Держа руки за спиной, зашла Света, она, потупив головку присела рядом с мамой и начала бегать востренькими глазками по кухонной утвари, старательно избегая мою компанию. Я мог бы с детальностью описать ее платье, ботиночки и разноцветные бантики в волосах, но личика ее я не в состоянии разобрать, словно пелена застлала глаза, и вместо прекрасно, детского, наивного лица, я видел лишь размытое пятно.

Вечер подступил к Петербургу, за окном бушевал ветер намекая на ливень, Вера закрыла все ставни и уселась на прежнее место, поглядывая на стрелку часов, будто считая каждую минуту до семейного сна. Я окинул хмельным взглядом всю квартиру и меня опять пробрало чувство бедности. Как же раздражал старый, потертый сервант, доставшийся от моей бабки, как же раздражали грязные, потрескавшиеся окна, но и это еще не все. Стулья и столы, купленные за гроши на базаре, уже во всю ломались под тяжестью наших тел, их приходилось искусственно укреплять, заколачивая очередной гвоздь, а иной раз сжигать поломанные в печи, дабы сэкономить на дровах; ну а на ободранные котом желтые обои смотреть и вовсе не хотелось. Запрокинув следующий стакан, я обратился к дочери:

– Опять беспризорник мелкий докучал?
– Угу, – ответила она.
– Чем же ты ему приглянулась, понравилась поди? – улыбнулся я.
– Когда нравятся – не делают больно! А он меня щипает, и грязью кидается!
– Я, когда в твоем возрасте был, так же к девчонкам приставал, и скажу без утайки: приставал к тем, кто мне нравился.
–Так нельзя! – посмотрела она на меня пламенным взглядом, – разве можно делать больно тому, кого любишь? Разве ты, папа, делаешь маме больно, чтобы доказать свою любовь?

Вера широко улыбнулась, я покраснел, понимая, как ловко меня сразил ребенок. Да, как бы мы не считали детей глупенькими, еще необразованными, маленькими людьми, но в некоторых вопросах, нас, взрослых, они превосходят мудростью, ибо сердца их еще не потонули в грубой, взрослой жизни. В них есть магия, они видят то, чего не видно нам, но когда мы, начинаем вспоминать себя в детстве, стараясь обнаружить ту магию, то попадаем в тупик, так и не найдя ответа.

– Какая ты умница! – подошел я к ней и погладил растрепанные волосы.

Она засмущалась, но не отвела взгляд.

– Что-ж, тогда будем учиться давать отпор мальчикам, давай, вставай!
– Ты чего удумал, Солнцев? – возмутилась Вера.
– Тише женщина, буду учить ребенка как за себя постоять.
– Света, не слушай его, поди в свою комнату, просто не обращай внимания на того мальчика…
– Нет! Вот смотри ребенок мой, тут все просто…

Света изумленно смотрела на мое пьяное телодвижение, по ее глазам можно было догадаться о сути мыслей: «Кто из нас еще ребенок?»

– У парней есть одно такое… щепетильное место, если ударить туда ногой, то он прямо перед тобой сложиться…
– Хватит, Сережа!
– Да что хватит?! Что хватит?! Ничего не хватит или ты считаешь, что наша дочь должна терпеть эти издевательства?!
– Нет, не хочу! Но и насилие тоже не выход, разве это по-христиански? Нужно цивилизованно решать проблемы, а не таким тупым способом! Откуда ты знаешь, может после удара, сделается еще хуже?! Чему ты вообще ребенка учишь…
Она взяла Свету за руку и отвела в комнату, сидя с ней до тех пор, пока та не уснет. Я же, взяв полупустую бутылку крепкого, лениво упал на диван и пытался добить ее, но от отвращения к самому себе: сразу отбросил в сторону.
– Сережа, Сережа, – причитая вернулась Вера, видя, как последние капли разлитого портвейна, капают на пол.
– Не причитай, прошу…
– Ладно-ладно, беззаботный ты наш, – продолжала причитать она, вытирая пол.

После она хотела уйти в спальню, но я ухватил ее за руку и посадил рядом.

– В кого же ты у меня такой балбес?
– Надеюсь не в отца, – улыбнулся я, – он еще игроком был.
– Знаю, пропил хозяйство – классическая история, литературная даже, прям про маленького человека.
– А ты у меня в кого такая умная? – приблизился я к ней.
– Надеюсь в бабушку, она…
– Учителем была...
– Как же приятно жить без утайки, да, Сережа? – строго посмотрела она на меня и что-то вдруг кольнуло мое сердце.
– Да, Вера, – приблизился я к ее губам.
– Подожди целоваться, ты же помнишь, что мы на неделе к твоей подруге, Дарьи на дачу едем? – от произнесенного имени, сердце сжалось еще сильнее, и чтобы заглушить это нытье, я страстно прислонился к губам супруги.
На ее щечку упала капля, через мгновение еще капля, мы сплелись в поцелуе, но вкус ее губ показался странным, словно я целовал отсыревшую стену. Я обнял ее и понял, что она дрожит; вся одежда была сыра, что ее – что моя, а тоненькие пальцы рук внезапно посинели, я посмотрел на Веру и меня пробрал страх, ее глаза закатились, губы потрескались.
 – Вера, что с тобой?!

Вдруг по кусочкам потолки начали рушиться, сервант, столы и стулья в одно мгновение превратились в однородную массу дерева, на меня полилась вода, словно крышу подтопило. Обои рулонами слезли со стен, но вместо кирпича обнажился сырой, ржавый металл. Неожиданно перед глазами выскочил «человек в мундире» падая на меня, а моя любимая Вера, куда-то бесследно исчезла. Он упал, придавив меня всем весом, неистово закричал и сжал кулаки, смотря на меня сквозь непроницаемую, черную вуаль; я был готов попрощаться с жизнью.

Глава 8

Тварь оглушительно завопила, крича прямо в лицо. Я пытался выкарабкаться, но все что мог – с бессилием наблюдать как оно кричит, обрывками фраз:

– Виновник! Подлец!

Из-под вуали на меня полилась черная жидкость, «Отравит же, отравит!» – нервничал я, и в то же мгновение, приложив всю свою волю и силу, я вытащил из-под его тела правую ногу и оттолкнул урода прямо в живот. Он с отвратительным чавканьем ударился головой о торчащий штырь и кажется бездыханно упал; сообразив в долю секунды куда нужно бежать, я рванул из камбуза что есть силы, но перед тем, как закрыть дверь раздался еще удар. Я бежал и бежал, под ногами виднелась кровь, а на стенах отпечатки рук, поняв, что убежал достаточно далеко, я увидел перед собой, на стене кровавую надпись: «убегая прочь, тебе не удастся скрыться от надвигающийся тьмы».

Как следует отдышавшись, я поднялся на уровень выше и попал в пассажирские каюты, упав изнеможенно на ближайшую софу. Я не мог здраво рассуждать; всё это выходит за рамки логического, мне казалось, что я схожу с ума, ровно в той же степени, как и Леня. Меня до сих пор держало чувство реальности происходящего в камбузе, я всеми чувствами знал, что нахожусь в Петербургской квартире, еще до того момента, когда мы с женой переехали в Ревель. «Это было иллюзией, наваждением? – старался рассуждать я, – тогда для чего все эти загадки, мистика и прочая ересь? Кто или что пытается связаться со мной? Как объяснить самому себе то, что видел? Ведь, если поставить себе неутешительный диагноз, то можно слечь прямо здесь в бессилии!» Я вспомнил о Лене, о том, как он с уверенностью говорил, что ест свежую стряпню «Видел ли Леня примерно тоже что и я? – подумал я, – или же просто рехнулся с голодухи, и невзирая на вид еды, придумал, что она свежая?» Гадать бесполезно, нужно спрашивать напрямую, я хотел вернуться в столовую, но перед глазами всплыли моменты борьбы; ужас от увиденного останавливал меня, словно намекал, что, если вернусь назад – погибну.

Я вернулся в коридор, где по бокам растянулись пассажирские каюты. Слева и справа все было обрамлено отсыревшим деревом, которое худо-бедно где-то еще держалось на ржавом металле, а вздутые и гнилые остатки, валялись под ногами, мешая нормально ступать. Тут мне начали попадаться странные, пустые склянки, я поднял одну, было написано: «insulinium», а на обратной стороне что-то похожее на инструкцию: «данный тип insulinium предназначен исключительно для лечения женской истерии, вплоть для введения оных в состоянии ступора. Врач самостоятельно определяет сколько унций будет введено пациентке. N.B При передозировке могут наблюдаться следующие симптомы: спутанность сознания, судороги, потливость, головокружение». Наличие различных лекарств меня ничуть не смутило на столь огромном корабле, ведь в путешествии всякое могло случиться с пассажирами, однако я не мог взять в толк: для чего лекарства от различного рода истерии (тем более женской), валяются именно здесь, и так ли важно было занимать место тем, что, по сути, не являлось препаратом для скорой помощи? Более того, за углом я нашел натуральную креслу каталку, с приложенной запиской: «… тоже не в себе... все из-за нее, но винить нельзя… никто не виноват, это-то и нужно доказать, иначе потеряю обоих… … потерялся, всё ищет, надеюсь, не … иначе… иначе все потерянно».  Бредятина да и только, казалось, что вот-вот я окажусь в некой лечебнице для душевнобольных, напорюсь на иглу или того хуже: пораню ногу, лишив себя на успех, но тут же выдохнул, миновав этот странный коридор, выйдя к вновь безжизненным помещениям.

Промокший почти насквозь от борьбы с «человеком в мундире», меня начало потряхивать, так как температура по мере приближения к выходу опускалась все ниже и ниже. Но это не останавливало мое стремление найти Веру: я скрупулезно осматривал каждую каюту, надрывал голос, выкрикивая имя любимой, делал все что в моих силах. «Сдавайся! Убеги на «Волхов», без поисков и рисков!» – твердил мне голос слабости, но я старался противиться ему. «Веры здесь нет, ты же прекрасно понимаешь – это невозможно! Она сбежала, сбежала от тебя, идиота к другому мужчине по прибытию в Хельсинки! Надеешься, что она после всего что ты сделал, еще любит тебя! Предатель и алкаш, такого забыть надо… правильно она тебе письмо не прислала, ты даже знать не достоин, где она, вот теперь шатайся по «Мадмуазель д’Ис» и ищи призраков прошлого!» Я со всей силы ударил по металлу, чтобы перебить навязчивый говор, дошло до того, что я стал разговаривать с самим собой: «Закрой пасть, слушать не желаю!» «Закрой пасть, вот как значит? А Дашеньке это сказать не мог, когда ты после своего позора на коленях, слушал ее сладенький, заводящий твою душу голосочек?! Ах, как она с позором тебя отчитывала! Не бегай за ней как собачонка, гляди не было бы…» «Хватит-хватит!» – завопил я и вышиб соседнюю дверь каюты, упав плашмя на ближайшую, растрепанную кровать. Через пару минут, я успокоился.

Усевшись, я снял с себя бушлат и повесил на край, чтобы тот просох. Делать было нечего, и я принялся разглядывать довольно просторную каюту, заприметив при этом несколько интересных фотографий, стоящих на тумбе. Это было групповое фото всех пассажиров, – так по крайне мере было написано на каждой из них; сердце невольно сжалось, но как оказалось зря: жены среди лиц не оказалось. Однако, всего одна деталь мне не понравилась – это указанный год на обороте – 1880, когда как на дворе был 1912. Теперь понятно, почему судно выглядело столь запустелым, но это не отвечало на главный вопрос: как оно могло плыть? Рядом также лежало в приоткрытом, отсыревшем конверте письмо; мне совестно было его читать, но в моем положение это считалось как отмашкой, нежели правилом этикета. Я достал лист, как оказалось письмо было незаконченным:

«Гришенька, когда ты прочтешь это письмо, я буду уже в Стокгольме, а сейчас, когда пишу его – нахожусь в самом центре Балтийского моря, так сказал капитан. За окном, точнее иллюминатором назревает шторм, но нас успокоили, сказав, что корабль – великое достижение судостроения и что эту махину потопить сложнее чем все ныне существующие в Европе. Буду верить! Забегая вперед, я бы желала, чтобы ты ответил на мое письмо, хоть мы серьезно поссорились перед отплытием. Я, как твоя мать совсем не держу зла, ведь после смерти твоего отца, ты остался единственным лучиком света в мой старой жизни, кого еще оставалось любить кроме тебя? Понимаю, твоя пылкая молодость жаждет свободы и не потерпит тонуть в телячьих нежностях, но пойми, я желала тебе лучшей жизни! Я всегда следила, не отпускала тебя от своего сердца, так как ты достоин только счастья. Помнишь, как ты коленки расцарапал, когда с друзьями по заборам лазили на чужие участки? Вот хохма была, особенно когда соседи на тебя жаловались! Других детей родители наказывали, но я говорила с тобой всегда тактично, как со взрослым, равным с собой! Однако, я совсем отхожу от темы; от воспоминаний слезы так и текут ручьем, особенно вспоминая ту женщину. Да, ту самую женщину, имя которой, даже упоминать не желаю! Она тебя совсем охмурила, она же денег желает, нашего, отцовского наследства, всего имущества! Она дочь хитрого титулярного советника, он до тебя столько душ прибрал, столько людей облапошил, вот и дочь надоумил сделать ровно то же самое, чем занимался всю жизнь! Больно допустить мысль, что отъезд мой – это хитрая уловка той девушки, чтобы вы могли повенчаться, иначе другого я не вижу, ведь не мог родной сын на такое пойти… Нет, совсем не верю…»

Письмо обрывалось, я убрал лист в конверт и увидел, что на обратной стороне написан адресат; я не верил собственным глазам: адресатом был Генералов Григорий Германович, капитан нашего судна! Я сложил конверт и убрал в карман. «Призраки прошлого?» – усмехнулся я, интересная теория, более того: самая реалистичная, ибо то, что происходило со мной и Леней, не что иное, как воспоминания наяву. Значило ли это то, что капитана завяз со своими призраками, ровной в той же степени, что и мы, переживая наваждения?

«Господь, – взмолился я, – у меня совсем не осталось сил, надежды и смысла. Я никак не могу с точной уверенностью доказать себе, что Вера находиться на этом корабле, ибо единственные зацепки – это мнимые вещицы, которые могли быть украдены той девчонкой Соней. Погрязнув в сомнениях, на ум приходит лишь одна логическая мысль: сбежать на «Волхов», бросить всех, кто пошел со мной исследовать «Мадмуазель д’Ис», но это неправильно, это самая настоящая подлость! Порой кажется, что один я виноват в происходящем, лишь по моей прихоти заварилась каша… страшно представить, что произошло с остальными членами экипажа, неужели мертвы? Ничего толком не сделав, я почти приблизился к палубе, и чем ближе я к ней подбираюсь, тем быстрее тают мои надежды найти жену; может правда, что она сейчас находиться в Хельсинках и нежно потянувшись попивает шампанское, лишь изредка вспоминая тот ужас, который произошел с нами? Ведь такое невозможно забыть, в особенности в компании человека, из-за которого этот ужас и произошел! Господи, умоляю, не оставь меня в этом аду, дай сил найти Веру, любовь всей моей жизни, ибо ты: единственная опора моя! Аминь».

Накинув бушлат, я заглянул в последние оставшиеся каюты, думал подняться выше, однако, подойдя к последней, я услышал за дверью знакомый голос:

– Я вечно буду тебя любить, жена моя! – имитировал взрослый голос ребенок.
– И я тебя, Сережа! Только смерть разлучит нас! Ах, какое славное колечко! Ой…
– Что такое, милая?
– Ребеночек толкается, как думаешь, кто у нас будет: мальчик или девочка?
– Надеюсь девочка, я ей уже имя придумал.
– Какое?
– Секрет, после рождения скажу.
– Хотя бы намекни!
– Хорошо, начинается на букву «С».

Я заглянул за дверь и увидел, как Соня играется с плюшевыми игрушками на кровати: зайцем и ежиком.

– У кого какая роль? – нежно обратился я к ней.
– Ой, – испугалась она, – еще раз здравствуйте, зайка – жена, а ежик – муж.
– Это ты своих родителей так пародировала? Не нашла маму?

Она помотала головой и отложила в сторону игрушки.

– Прости, что так дурно обошелся, понимаешь… как бы сказать, тут твориться нечто странное и не знаю, чему верить.
– Чего тут странного, – изумленно уставилась она, – это для взрослых странно, а для детей – предельно чисто.

Я на мгновение задумался, покручивая обручальное кольцо: «спроси у девчонки про кольцо!» – вновь влез в голову голос разума.

– Кстати, – подошла она ближе, – забирайте, я ошиблась, это вашей жены.

Она положила мне в руку обручальное кольцо Веры и вышла в коридор. Я последовал за ней.

– Не расскажешь откуда оно у тебя?
– Нашла, – солгала она.
– Не верю, скажи, пожалуйста правду.
– Дядя Сережа, неужели вы сами догадаться не можете? Откуда, по-вашему, бродит по старому кораблю девочка с драгоценностями вашей жены и главное – для чего, вы не раздумывали об этом?

Действительно, почему я ранее об этом не рассуждал, когда как точно знал, что кораблю более десятка лет, более того, осматривая список и фото экипажа, я не нашел ни единого упоминания Сони.

– Кроме фантастических теорий, в голову больше ничего не приходит, – ответил я.

Она развела руками и пошла дальше.

– И куда ты теперь?
– На поверхность, здесь мне делать уже нечего.
– Думаешь, мама где-то на палубе?
– На маяке, когда я с игрушками играла, то в иллюминаторе заметила свечение, вот и появилась уверенность, что она там.
– На маяке значит… а это логично – если хочешь подать сигнал, то маяк – самое лучше средство.
– Вот и я так же подумала!
Мы подошли к двери, которая вела на лестницу, я хотел отпереть её, но яркий свет маяка, ударивший из иллюминатора, мигом ослепил меня, привыкшего к темноте.
– Да, это точно мама! – радостно запищала Соня, – простите, дядя Сережа, я не могу ждать, мне нужно к ней… удачи!
– Стой!

Она захлопнула дверь оставив меня опять одного. Одиночество на этом проклятом корабле меня совсем доконало, желание бросить все, напало с новой силой. «Как же все достало!» – воскликнул я в железную пустоту.

Долго я еще приходил в себя после ослепления, стараясь всматриваться в ближайшее окружение. Худо-бедно глаза вновь привыкли ко тьме, я был готов выдвигаться, как вдруг в коридорах эхом раздался писк. Как следует прислушавшись, я заметил определенную последовательность писка, нет, сигнала! Три точки, точка, точка-тире и точка, снова точка, три точки и тире, точка и тире. Нет никаких сомнений – это была азбука Морзе, но что удивительней – какой сигнал повторялся из раза в раз! Сигнал был такой: «Сережа, Сережа, Сережа».

Глава 9

Я отправился к капитанской рубке, зная, что только оттуда можно посылать сигнал азбуки Морзе. Меня переполняли эмоции, вся усталость мигом исчезла, а мерзкий голос в голове утих, «Неужели это правда ты?!» – бежал я сломя голову, попутно вытирая слезы то ли от счастья, то ли от грусти.

Вот вспоминаются все наши радостные события: как я преклоняю перед ней колено, надеваю кольцо на палец, теперь мы муж и жена. Проходит год, вот я смотрю через окно на маленькое чудо: нашего ребенка и вижу смущение Веры: ей стыдно, что пьяного в зюзю отца не пускают в палату. В ее глазах усталость, она достаточно настрадалась; шторы задергивают, свет выключают, а я, пошатываясь иду в кабак, чтобы отпраздновать в одиночестве рождение дочери. Взяв трубку, я, смакуя каждый дым все непрестанно думаю о том, каким человеком вырастит дочь, затем, официант приносит мне стакан портвейна, и я хватаю его за руку:

– А я… сегодня le papa стал!
– Мои поздравления, – сухо ответил официант.
– Не вижу радости в ваших глазах… ну же, поздравьте меня по-человечески!
– Мальчик или девочка? – чуть смутился он, чувствуя на себе взгляд управляющего.
– Девочка!
– И-и, как назвали?
– Света!
– Прекрасное имя, надеюсь, она вырастит умной красавицей.

И тут я резко остановился, словно пуля насквозь прошибла мозги. Я нервно засмеялся, облокотился головой на ржавую стену и стал биться головой, стараясь оживить в памяти её образ, но на ум приходила лишь та пелена на лице Светы, которую я видел в камбузе. «Не можешь вспомнить? Оно и понятно. После пережитой трагедии, иногда забываются некоторые вещи, лица и даже имена, дабы лишний раз не травмировать хрупкую психику человека» – вновь заныл голос разума. «Намекаешь на то, что после…» – ответил вслух я. «Тс-с, не вороти воспоминания, в них содержится твоя погибель и истина, разве ты хочешь, чтобы истина причиняла боль, хоть она и объективна?» «На то она и истинна, чтобы ее искать!» – ударил я кулаком в металл. «Нет брат, если бы каждый мог знать истину, то он бы не смог справиться с ее гнетущим давлением, это как водолазный скафандр на дне океана – оно тебя аналогично раздавит. Прекращай ворошить прошлое и возвращайся на «Волхов», ты же прекрасно видишь, что погибель, о которой говорил Леня – не выдумка. Если оступишься – поминай как знали». Голос утих, он растворился в темных уголках головы, оставив после себя еще больше аргументов, чтобы я вернулся на «Волхов». Но заигравший с новой силой сигнал азбуки Морзе, истошно пытался перебить всякую мысль. Я мобилизовал оставшиеся силы и отправился вверх по лестнице, где до рубки мне был всего один пролет.

Свежий воздух ударил в ноздри, я жадно вдыхал морской воздух, понимая, что добрался до поверхности, однако на пути была еще капитанская рубка. За бортом вечерело; свет маяка, озарявший окрестности острова и эту маленькую комнатушку без стекол, снова чуть не ослепил меня, но я быстро к нему привык.

На полу сидел человек, склонив голову над телеграфом, я подошел ближе и понял, что передо мной сидел капитан, Григорий Германович. Он нежно поглаживал телеграфный ключ и что-то невнятно бормотал про себя.

– Ваше высокоблагородие, – прикоснулся я к его плечу.
– А! – испугался он и повернул ко мне голову, – Сергей! Как же я рад вас видеть! Вы живы, с вами все в порядке?!
– Уж не знаю, жив ли я... за последнее время столько всего произошло, все это похоже на сон…
– На кошмар. Весь экипаж пропал, а «Волхова» нет.
– Как нет?! – ужаснулся я и подбежал к разбитым окнам, – действительно нет, нас бросили?!
– Так нам и надо, они выстрадали и получили то, что заслужили… я в их числе.
– Что вы такое говорите?! Побойтесь Бога, вы – капитан и не должны так говорить! Что с нашим экипажем?!
– Знаю только то, что это место – зал суда, а присяжные… присяжные у каждого свои.
– Я вас не понимаю, Григорий Германович, – уселся я на холодный пол возле него.
– Мне тем более не понятно, Сергей. Кажется, мы попали к Богу на суд после смерти, иначе я не могу объяснить это.
– Вы меня извините, но это бред! Я же дышу, чувствую, в конце концов с вами разговариваю!

Но капитан ничего не ответил, он лишь повернулся обратно к телеграфному ключу и принялся гладить его дальше.

– Это вы телеграфировали?
– Нет, я сам пришел на его зов, но теперь он молчит… это она, она звала меня...
– Вера?! Вера, звала вас?! – повернул я Григория Германовича обратно к себе.
– Нет, матушка, я слышал, как из рубки доносился сигнал: «сыночек, сыночек, сыночек».
– Невозможно! Сигнал был: «Сережа…».

Он усмехнулся, встал на ноги и со всей силы ударил по телеграфу.

– Что вы творите, там же…
– Замолчи, они издеваются, посылают те сигналы, которые мы хотим слышать, измываются над нашими грехами!
Взяв телеграф в руки, он вышвырнул его в окно.
– Из-за тебя мы здесь! – ткнул он в меня пальцем.
– Не несите чепуху, лишь по вашему хотению мы на этом чертовом корабле, а с женой сами решились помочь.
– Так и знал, что с той информацией что-то не так, не зря чутье подсказывало!
– Вы о чем?
– О том, Сергей, что корабль твоей жены никуда не отплывал, понимаешь, не отплывал!
– Вы же сами говорили, что из-за каких-то там проблем могли и напутать, тем более нас бы просто так не отпустили.
– Как раз и отпустили, потому что было одно пропавшее судно!
– Думаете из-за этой тридцатилетней рухляди нас и отправили? Вы себя слышите?! Мы на «Мадмуазель д’Ис» лишь по вашему хотению! Если бы мы не остановились, то…
– То? Вот, видишь, не все так просто, это место засосало нас, мы бы не проплыли мимо… понимаешь? Этот дрянной туман, эти трупы, все это вело нас! Понимаешь ли ты, Сергей?!

Ком встал поперек горла, мне нечего было ответить, но его бред о том, что «Питер» никуда не отплывал – полная ахинея.

– Да… теперь то мне стало понятно! – закричал он, разбрасывая предметы на столе, – значит на исповедь попали, да? Мне казалось, что сие таинство должно быть светлым, божественным, добрым! А нас в итоге кипятят в чане черти, приставив к каждому по палачу, да все смеются, пляшут, дескать, смотрите какие людишки то греховные, глупые существа! И… и ведь верно! Не все же время Господу Богу прощать грехи наши… мы не усвоили урок, мы должны быть наказаны!
– Виновники сидят на каторге, Григорий Германович, а мы с вами свободные существа, заслуживающие прощения, разве нет?
– Какое прощение, Сергей?! Разве я достоин прощения?!
– Конечно…
– Глупый, ты хоть понимаешь, что я сделал?!
– Видел в каюте письмо вашей матушки, догадываюсь…
– И что скажешь, достоин ли я прощения? Достоин?! Нет, лучше молчи! Я, в те времена, малолетний, безмозглый дворянин, гулящий, не пропускавший ни одной юбки, сбагрил мать к черту на куличики за границу, а ты говоришь: достоин прощения! Да, Сергей, чувства – страшная вещь, я ведь тогда окончательно влюбился в ту дочурку титулярного советника, у которого за спиной было более трех ста душ. О нем отвратительные слухи ходили, что он якобы специально разорял других, дабы самому обогатиться, и даже пускал в бой секретное оружие – дочь. И ведь правы люди оказались! А я дурак, тогда и не думал; мать меня отговаривала от женитьбы, а я, взбунтовавшись отправил ее за свой счет на «Мадмуазель д’Ис» заграницу, чтобы она не мешала! Свадьбу мы сыграли, но потом узнаю, что корабль бесследно пропал! Вот до тех самых пор он так и числился пропавшим, пока мы его не нашли. Чего вы там подумали, когда я увидел названия корабля, что с ума сошел? Я тогда сильно испугался, но в ту же секунду понял, что это был знак и я ему поддался! А что до той девки, то вышел прям каламбур! Не прошло и месяца после женитьбы, как она влюбилась в какого-то совсем уж молодого гимназиста, сбежав с ним сперва от меня, а потом и от отца, не успев ободрать оставленное мне отцовское наследство до ниточки. Долго я стенал по кабакам, проливая слезы по этой дуре! Ведь до того был влюблен, что она приходила ко мне во снах, а я тянулся к ней словно дитя, стараясь ухватить за тоненькую ручку. Только потом вспомнил о матери, когда горечь любви худо-бедно отпустила меня… Да, Сережа, мы здесь по моей прихоти, но не я один виноват в этом, должен понимать: твое неудержимое рвение найти Веру дало шанс всем искупить грехи, но как оказалось... нас ждало наказание.

Мне нечего было ответить, вина за содеянное поглотила его и уже никогда не отпустит; не знаю, желал ли он собственной смерти или каторжного заключения, но знаю точно: мои слова о прощении не возымеют успеха.

– То письмо, – ухватился он за меня, – то письмо у тебя?

Я передал ему конверт и отвернулся, слушая как он, всхлипывая читает последние строки родной матери.

– Да, матушка, ты во всем права, – сквозь слезы стонал Григорий Германович, – нужно было слушаться, слушаться каждого твоего слова и тогда… тогда бы ты не умерла на этом дрянном корабле! Столько лет уже прошло... и как я мог так спокойно дожить до своего возраста, зная, что родная мать бесследно исчезла!
Он лег на холодный металл и свернулся калачиком, прижимая единственное, что осталось от матери. Я не стал его лишний раз тревожить, наоборот снял с себя бушлат и укрыл его, видя, как он весь дрожит, понимая какой ужас сотворил при молодости.

Так я его и оставил, выйдя на борт, не представляя, что делать дальше.

Глава 10

В тельняшке было морозно, морской бриз надоедливо щекотал тело, но я старался не обращать на него внимания. Бедную голову переполняли мысли, мне даже казалось, что все мы действительно умерли, попав на «Волхове» в шторм. Может загробная жизнь ничем не отличается от прошлой, и мы все так же продолжаем чувствовать дуновение ветра, запахи, прикосновения, только в ином измерении? Возможно этот корабль вместе с островом и есть последнее пристанище мертвых, где им суждено искупить грехи, а итог искупления имеет два пути: в рай или ад, но как сказал капитан – это не искупление, а наказание. Тогда почему я продолжаю цепляться за жену, когда как призрак мой шатается по кораблю в поисках ответов? Это мне предстоит еще узнать, ибо сигналы посылаемые от некто или нечто, намекают что Вера во всей этой вакханалии, имеет центральное место. Буду надеяться, что еще жив.

Я облокотился на край борта и стал разглядывать все ту же причудливую местность острова, но более мой взгляд приковывал маяк, он словно гипнотизировал. Вдруг возле него мелькнул силуэт, я как следует пригляделся и понял, что это Соня; она что-то приложила к массивной двери и с трудом отперла ее, зайдя внутрь. «Точно, она ведь изначально направлялась туда, – рассуждал я, – может и я найду на маяке ответы на вопросы?»

Хотелось немедленно выдвигаться, но неожиданно я почувствовал слабость в ногах. Я сел на палубу, уткнулся лбом прямо в ограждение и прикрыл глаза, в надежде хотя бы пару минут отдохнуть. Морской бриз сменился шелестом листьев, через мгновение к нему добавилось пение птиц, смутившись от перемены звуков я открыл глаза и обнаружил, что передо мной вместо ограждения был ствол березы, а сзади кто-то не спешно подходил. Сознание мгновенно затуманилось, ход мысли изменил свое движение, а во рту возник вкус портвейна, я захмелел.

– Нас оставили одних, Сережа? – нежно обратился женский голос сзади.

Я повернулся: рядом на траву присела девушка, лет двадцати шести, это была она, та про которую мне так тяжело было вспоминать все это время. Ах, эта не разделенная любовь!

– Да, Даша, Вера ушла на прогулку с твоим Виктором, обещали вернуться через пару минут, она хотела, чтобы он ей что-то там порекомендовал.
– Такой вот у меня муж, – улыбнулась она, – единственный толковый доктор России, вот и липнут к нему как пчелы на пыльцу, ха-ха, это я конечно утрирую!
– Замри, – воскликнул я, – у тебя что-то в волосах, – я прикоснулся к ее мягким локонам цвета шатена и убрал упавший лист березы. Я терпел до последнего, портвейн окончательно ударил в голову, и я нежно запустил пальцы в ее волосы, будто намереваясь поцеловать.
– Что ты, Сережа? – отвернулась смущенно она, – ты опять напился? Не отвечай, я и так чувствую.

Она говорила так легко и не принужденно, хоть и отчитывала, но как она это делала! Ее мягкий, звонкий голосок – услада для ушей, стоит ей заговорить, как сердце закипает с такой неистовой силой, что хочется взять ее на руки и кружится в чистом поле одаряя белоснежные щечки поцелуями, а она бы смотрела умными, карие глазами прямо в мои, понимая, что выбрала того самого, а не какого-то доктора.

– Ты не видел детей? – вывела из раздумий меня Даша.
– Видел, Света с твоим сыном играют за домом… кажется в догонялки.
– Думаю, нам стоит приглядеть за ними, дорога рядом как-никак.
– Не беспокойся, – фыркнул я пьяным тоном, – уже не маленькие.

Дашу это не успокоило, но и перечить ей тоже не хотелось.

– Вера рассказывала, что ты на днях учил Свету драться, – прикрывая ручкой лицо, посмеялась она, – как успехи, уже стала чемпионом?

Вспомнив ту постыдную сцену, я на мгновение сконфузился.

– Сережа, тут нет ничего такого, – прошептала она.
– Какой там боец… к ней мальчик пристает, хочу научить постоять за себя, а Вера, все свое талдычит: «Насилием ничего не добьешься!»
– Ха-ха, узнаю подругу, она же как лучше желает.
– Так… я тоже, ну ничего, сам поговорю с родителями того беспризорника.
– Ой ли, мой Ванюша тоже к девочкам приставать любит, намедни возле нашего дома заметила, как он увязался сразу за тремя и, кажется, звал их посмотреть на дохлую лягушку.
– Романтично.
– И не говори, ха-ха!
– Твой хотя бы не кидается грязью, в отличие от того беспризорника…

Покачав головой, она вслух поругалась, как если бы это касалось ее сына.

Семейный дом Дарьи выглядел в летнее время по-настоящему сказочно. Мы сидели на заднем дворе, в саду, а вокруг нас кружили всякие букашки, которые то и дело залетали в пышные цветы: пчелы облюбовали акацию, бабочки, не разбирая что есть что, садились то на анютины глазки, то на гиацинты. Пылающее солнце в зените одаривало нас теплыми лучам, что приходилось соломенную шляпку наклонять сильнее к глазам; Даша, видя, как я спокоен по поводу детей, решила остаться рядом и даже прилечь. Она оторвала колосок какой-то травы и сказала: «Открой рот», так я и сделал, прикусив подаваемую ей соломинку зубами. Мы растворились во времени, наблюдая за бурлящей жизнью маленькой живности, мне казалось, что я в настоящем раю, с той самой «Евой», но вспоминая Веру, сердце мое обливалось кровью. Ведь и ее я любил!

Над нами защебетали синицы, я представил, как признаюсь Даше в своих чувствах, а она, прижавшись к моей груди отвечает взаимностью: вот мы уже сбегаем в Петербург, забираем вещи, оставляем прошлое и отправляемся далеко за границу, где живем в счастье до самой смерти. По щеке моей прокатилась слеза, не будь я пьяным, я бы ни за что не отважился признаться ей. Но ситуация сейчас была совершенно иной.

– Даша, – встал я на одно колено перед ней.
– Сережа, ты чего? – поднялась она и отряхнула сарафан.
– Мне надо было это сделать еще два года назад, с первой нашей встречи… ты, ты только не сердись, прошу, я… я давно люблю тебя и больше скрывать не могу…
– Что такое говоришь?! Ты окончательно что ли напился?! – такой тон я ее никогда не слышал, она занервничала.
– Хоть я и пьян, но говорю искренне, понимаешь? Будь со мной! Брось этого доктора, убежим вместе за границу и будем…
– Замолчи! Слышать не желаю, понимаешь, что творишь?! Ты рушишь всю нашу дружбу, особенно мою дружбу с Верой, ты о ней подумал?! А о Свете?!
– Вера, она добрая, умная, она все поймет…
– А дочери что скажешь?!
– Я… я…

Ей хотелось разрыдаться, но она сдержалась.

– Я пойду к сыну, а ты останься.
– Постой, – ухватил я ее за локоть и развернул к себе.
– Даже не думай меня целовать!
– Я запутался, Даша, ведь… я люблю тебя, также я люблю и Веру, но что мне делать?
– Для начала отпусти, «Алешенька». Ты же читал «Униженные и оскорбленные» Достоевского, разве тебя ничему не научила история Алеши? Он так же, как и ты любил двух женщин, но по итогу чуть не сгубил свою избранницу, да ту самую, которая должна стать женою по зову сердца, а не по расчету! Ты ведь понимаешь, что таким же способом можешь навредить Вере?! Как вообще можно любить двух одновременно, это же уму не постижимо! Забери слова обратно!
– Не могу…
– Забери, иначе не быть нам более друзьями!
– Я люблю тебя!
– Глупенький, ведь у меня муж есть, я его никогда не брошу! А в тебе я вижу лишь друга, даже если мне и суждено было бы расстаться с Витей, то я бы тебя никогда не смогла полюбить!
– Ты… ты серьезно?!
– Да, а теперь извини, мне нужно к сыну.

Я упал на колени и уткнулся лицом в траву, понимая, что разрушил то, что строилось годами, более того, я рисковал тем, что Даша могла рассказать все Вере.

За домом раздался оглушительный рев коней, за ним последовал крик девочки, сразу же поняв, что кричит моя дочь, я стремглав рванул к крику.

Извозчик понуро склонил голову держа в руках картуз, напротив него, на коленях сидела Даша и истошно всхлипывала, не в силах выговорить и слова; ее сын с непонимающим взглядом стоял рядом ломая руки, кажется, был готов спрятаться в ближайшем кусту от испуга. Я бежал прямо на них, слезы к глазам поступали все обильнее и обильнее; я надеялся на лучшее, но в глубине души знал: грянула трагедия.

Она лежала на середине дороги, где без умолку двигались экипажи, она еще дышала, но говорить совсем не могла. Даша хотела взять на руки мою дочку, но знала, что может навредить еще больше. Бедная Света была растоптана лошадьми, попав под их копыта из-за неосторожности.

– Мы… мы играли… не доглядели и вот она уже на дороге и… и… – старался оправдаться Ваня.
– Тише сына, ты ни в чем не виноват.

Я упал на колени хватаясь за голову, видя, как дочь медленно умирает.

– Позовите доктора! Должен же он быть поблизости?! – вопил я во всю глотку.

Но меня будто не слышали; вокруг собралась приличная толпа, дабы поглазеть своими мещанскими глазами на будоражащее происшествие – для них это было представлением, событием, и я не смог сдержаться.

– Тебе не на что смотреть больше?! Лучше бы помог! – завопил я на ближайшего ни в чем не повинного мужика.
– Так ведь, сударь-с, что тут сделать? – задрожал он.
Вмазав ему в челюсть, я был готов избить его до полусмерти.
– Посмотрите на него, алкаш, за ребенком не уследил, еще и драться лезет! – забурчала толпа.
– Дайте пройти, расступитесь ради Бога! – послышался голос Веры в толпе.
– Угомонитесь, дамочка!
– С дороги… это моя дочь? Господи, там моя дочь! Что же это… нет-нет…
Муж Даши изо всех сил старался удержать Веру, но та вырвалась из рук и упала на колени возле Светы.
– Что же, как это, Светочка, солнце мое, нет, не может быть! – завопила она от горя на всю улицу. – Нет, Господи помилуй, нет! Почему она?! За что?! Как так вышло?!
– Простите-с, она так внезапно выскочила, – постарался успокоить ее извозчик.
– Замолчите! Идите вон с вашими проклятыми клячами! Перерезать их всех надо! Ты то, что стоишь?! Ты же врач! – крикнула она мужу Даши, – помоги же ей!
– Здесь ничем уже не помочь, Вера… прости, – дрожащим голосом ответил он.
– Вера! – упал я рядом с ней и обнял за плечи.
– Убери руки! Я тебя за дочкой присматривать оставила, а ты напился! – кричала она, надрывая голос и обратилась вдруг к Даше: – А ты?! Ты не могла проследить чтобы он опять не пил?! – но та, сидевшая чуть дальше без сил, лишь смотрела на дорогу и никак не реагировала.

Света дышала все реже и реже, ее грудь с дрожью вздымалась, стараясь ухватить как можно больше воздуху, глаза закатились, губы посинели.

– Мы здесь, все хорошо, все хорошо, – заливалась слезами Вера, поглаживая окровавленный лоб дочери, – все будет…

Она прекратила дышать, муж Даши взял ее за запястье и прикрыл голову своим пиджаком. Света умерла, держа в руке порванный в клочья браслет – наш подарок.

– Не-е-е-е-е-т! – завопила Вера и упала без сознания прямо в мои руки.
Последний раз я глянул на изможденное лицо дочери и в этот момент пелена вдруг спала, я узнал в ней ту самую девочку Соню, и сразу понял, что на корабле все это время была дочь!

Раскат грома привел меня в чувство, я сидел неподвижно на палубе «Мадмуазель д’Ис» с протянутыми руками, словно держа в них упавшую без сознания Веру. Опьянение отпустило, будто его никогда не было, слезы мгновенно высохли, а скорбь сменилась сожалением. Прошел еще раскат грома, капля упала на мою щеку и в эту же секунду начался ливень.

– Так это была ты, Соня, нет, Света, – заговорил я вслух, – весь этот чертов путь мы прошли почти вместе, но я так и не понял, что рядом ходила родная дочь! Как я мог забыть твое лицо, как?! Но… зачем же ты представилась чужим именем? Света, неужели ты жива… нет, это твой беспокойный дух гуляет по острову, но кого ты ищешь? Маму же, верно? Получается не Веронику, а Веру, и что если она… нет-нет, это опять наваждение, да, как тогда в камбузе, как сейчас, на палубе, но ведь не может...

Мысли о жене приводили меня в неистовый ужас.

Отвратительный, дрянной я человек, вместо перевода меня следовало отправить на каторгу за беспечность, ведь по моей вине погиб ни в чем не повинный ребенок. Я слаб и жалок, если бы мной не руководили чувства к чужой женщине, гляди, я бы в тот роковой день следил бы за дочкой, а не унижался перед Дарьей. Я ненавижу себя, отражение от палубы вызывает лишь отвращение к собственному лицу, хотелось разбить череп, вытащить из него всю скверну и выбросить вон, оставив эту черноту догнивать на свежем воздухе, но единственное на что я способен – на жалкие ругательства и бесполезные слезы. Будто эмоции способны меня оправдать – отнюдь, как раз из-за них я сейчас беспокойно блуждаю на этом корабле, все ищу и ищу, но жену ли? Или же я старательно пытаюсь найти лишь себе оправдание, доказательство невиновности? Да, мне нужна живая, здоровая Вера, лишь она способна спасти меня и главное через нее я смогу найти оправдание, ведь из-за меня погублено две жизни! О, Боже, до чего противны же такие мысли! Теперь предельно ясно, что я солгал сослуживцам и сам поверил в свою же ложь: будто мне было дело до ее жизни, я лишь пекся о собственном горе и хотел излечить его. Но сейчас, когда пелена спала: я должен найти Веру ради ее, ее блага, невинные не должны страдать.

Хорошо, что Даша ничего не рассказала о нас Вере, зная какое горе та испытывает, вместо этого, она настрого запретила мне появляться на пороге их квартиры, скрыв нашу тайну глубоко в сердце. Жене было абсолютно наплевать, что мы так внезапно порвали дружеские узы, ведь Даша тоже входила в число обвиняемых Верой и ее можно было понять: она доверила свое чадо лучшей подруге и горе мужу алкоголику. Жизнь тогда в Петербурге перевернулась с ног на голову: каждая улица напоминала Вере о дочке; она перестала выходить из квартиры, завесив окна плотными шторами, но и этого было мало: она раздала все игрушки и вещи Светы местным оборванцам, лишь бы хоть как-то заглушить боль. Меня же с позором перевели в Ревельскую губернию, оставив при этом в Петербургском военном округе, дабы я не портил репутацию главного штаба, а уже потом меня назначили матросом на спасательном корабле «Волхов». На самом деле это дало нам шанс на перемены: Вера вся исхудавшая и побледневшая от скорби, худо-бедно пошла на поправку после переезда, там же по прибытию я нашел толкового немецкого доктора, который колол ей какие-то микстуры от хандры, а потом и вовсе порекомендовал одинокое путешествие, видя, как она с каждым днем идет на поправку. «Глядя на вас, она будет вспоминать то ужасное событие, Сергей Михайлович, вам нужно оставить ее наедине с собственными мыслями, дабы она после небольшого путешествия в Хельсинки переродилась в совершенно новое существо» – так он аргументировал свои доводы, которым я беспрекословно верил. «Разве ей не нужен сопровождающий?» – спросил я, «На месте будет ожидать мой коллега, не беспокойтесь» – уверил меня окончательно врач. Или же… стоп, в голове каша, все словно перевернулось вверх тормашками, эти слова врача как в тумане, словно они мне когда-то приснились или… я их вовсе придумал, нет, быть такого попросту не может; я слишком устал, что бы лишний раз утруждать себя размышлениями.

Лишняя доверенность меня привела туда, где я сейчас нахожусь – на мертвый корабль под названием «Мадмуазель д’Ис», по которому блуждают остатки то ли прежней жизни, то ли призраки прошлого, нашедшие последние пристанище среди холодного, ржавого металла. Был ли я блуждающей душой или призраком прошлого – известно одному Богу, ибо чувства мои могут обманывать. Ведь, не даром я продолжаю наблюдать диковинный пейзаж двух лун, и черных звезд, физические свойства которых выходят за рамки человеческих знаний. Лишь она заставляет меня бороться – Вера, без нее я бы кинулся в открытое море, плывя столько, сколько нужно, но лишь бы подальше отсюда. Но передо мной встает еще один вопрос: что я буду делать, если найду ее, что скажу? В конце концов, как отсюда выбираться, если «Волхов» бросил нас? Я не имел опыта ни в строительстве, ни в выживании, значит, это означало лишь одно – этот остров последняя обитель. Здесь мне суждено скитаться либо вечность, либо погибнуть, если плоть моя все еще жива, да, вот мое наказание за все грехи прошлого.

Вдруг за спиной послышался шепот:

– И вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и ост-ров двинулись с мест своих…

Я подскочил на ноги, услышав позади голос жены, но вокруг никого не оказалось. В этот же момент корабль содрогнулся, волны неистово за-били по корпусу, под ногами появилась огромная трещина. Я сломя голову побежал к капитанской рубке, но появившееся впереди еще одна трещина остановила меня, и в туже секунду корабль разломился надвое. Задняя часть, вместе с рубкой в одно мгновение превратилась в груду обломков и упала, а на второй части, на самом краю, остался я.

 – Григорий Германович! – завопил я, видя, как остатки «Мадмуазель д’Ис» вместе с ним медленно поглощает море.

Тут я почувствовал, как меня кто-то ударил по голове, ноги подкосились, тело потяжелело, и я кубарем полетел вниз.

Глава 11

Она сидит одна, закрывшись в тусклой и душной квартире, я знаю, что скорбь пожирает ее душу, но ничего не могу с этим поделать. Мне пе-ред ней стыдно, настолько стыдно, что я целыми ночами брожу в обнимку с бутылкой «Шерстобитова», пугая пьяной рожей прохожих, дабы не видеть и не нервировать присутствием жену. Меня останавливают блюстители закона, но завидев перед собой запойного оборванца – отпускают на все четыре стороны, не желая тратить время на ущербное создание. Тогда я отправляюсь к Екатерининскому каналу, опираюсь на перила и начинаю харкать в воду, стараясь каждый раз плюнуть дальше. Но это быстро надоедает, сжираемая вина, острой иглой пронизывает мозги, не давая сосредоточиться на чем-либо и тогда я старался заглушить боль, заглушить старым, дедовским методом – выпивкой. Вот уже на Сенной, смеркается, но народу как днем, я сел под ближайший фонарь и пытался всматриваться в беспокойную толкотню людей и проезжающих мимо экипажей. Чем дольше я всматривался, тем глубже погружался в мысли: мне казалось совершенно бесполезным то, чем занимаются люди: все как один с серьезны-ми рожами куда-то спешили, напрочь игнорируя округу, словно все они – особенные; чего таить, таковым себя считал и я, убиваясь горем потерянного ребенка, однако горе нужно мне одному и никто, кроме жены не мог разделить его. Я помыслил, что обществу, будь то оно высшее или низшие – имеют одни корни, ибо различие их было только в одном – деньгах. Но убери деньги, перед нами будет слитые воедино стороны монеты, которые источают одинаковое безразличие и скрытную на что-то злобу. Покажи радость – им будет наплевать, покажи тоску – они на мгновение насытятся твоей болью, сравнив ее со своею жизнью; после они выдохнут от облегчения, зная, что у них все отлично. Эти люди не пожелают, чтобы их настроение испортилось чужим горем, они мигом придут в себя, постараются формально помочь, но как итог: в дело всегда вступит безразличие. Найдутся и те, кто искренне разделят твое состояние, но и здесь кроется эгоизм: как правило, тот, кто разделяет – испытал то же самое; и вот они оба, в своем эгоизме наслаждаются скорбью, делая вид, что понимают друг друга, льют слезы на плечи и даже не подозревают, что если хорошо станет одному, то второму от этого будет еще хуже и они в одночасье по-теряют призрачную связь навеки вечные. Меня стали раздражать лица прохожих, раздражать настолько, что хотелось подойти к каждому и за-вопить: «Обратите на меня внимание! Помогите, спасите от боли!» Но единственным средством для решения всех проблем было одно, оно поселилось в моей голове и ухватилось мертвой хваткой, казалось, что идея перебивала чувства и тогда я понял, что нужно делать.

Вдалеке прозвенел трамвай, я мигом поднялся, отряхнулся, застегнул все пуговицы шинели и пошел в сторону железнодорожных путей, по которому он курсировал. В голове была лишь идея и полное спокойствие, «Вот так быстро можно решить свою судьбу?» – на мгновение подумал я, но не ответил на собственный вопрос, ибо трамвай был совсем рядом. Рас-считав, как следует упасть перед ним на рельсы, я приготовился к своему последнему прыжку, последней волей жизни, но неожиданно кто-то дернул меня за рукав.

– Дядя, не нужно этого делать, у меня так братик погиб! – с расстроенным личиком смотрела на меня чумазая, оборванная девочка лет десяти.

Трамвай с гулом промчался мимо нас, прозвенев в мое правое ухо.

– Я… не… ты не подумай, ступай лучше… ступай, – заикался я, понимая, что чуть не лишился жизни.
– Братик тогда все время шатался один по улицам, а дома думал и думал, вот его дума и привела к гибели, не надо лишний раз думать, дядя, если много думать – счастливым не станешь. Лучше научиться принимать все как есть, чем лежать мертвым под рельсами у всех на виду, – она говорила так спокойно, словно поняла эту жизнь.
– Но… но ведь…
– После трагедии, – продолжила она, – после трагедии вокруг еще какое-то время удивлялись событию, но после принялись шутить, мол сын нашей мамы куртизанки, лишь испортил движение транспорта и настроение людям, что дескать его жизнь не имела смысла. А их то жизнь имеет смысл?! – воскликнула она и слезы выступили на ее глазах.

Я упал на колени и обнял ее.

– Каждая жизнь имеет смысл, девочка, каждая, – всеми силами я старался успокоить ее, но понял, что вот-вот разрыдаюсь сам.
– Тогда для чего вы хотели прыгнуть под трамвай?!
– Дочка из-за меня умерла, я дрянной человек!
– Но это не означает что нужно прыгать! Разве ваша дочка хотела, что бы вы убили себя?

Что-то во мне сломалось, та злая, нашептанная самим дьяволом идея вдруг бесследно исчезла, оставив после себя горько чувство вины. Я зарыдал на всю площадь, стараясь вобрать больше воздуха, я стал всхлипывать как маленький ребенок; руки от бессилия отпустили девочку, мне хотелось на нее взглянуть, но передо мной никого уже не было.

– Света… – всхлипывая прошептал я.

Очнувшись, я обнаружил себя на берегу острова. Волны щекотали ноги, я промок до ниточки; голова была забита всяческим бредом, эмоции путались, я окончательно перестал чувствовать разницу между сном и реальностью. Меня все еще не покидала мысль, что я нахожусь опять в Петербурге; до сих пор на кончике языка я ощущал привкус срамного портвейна и это вызывало лишь отвращение, нет, не отвращение от алкоголя, а от самого себя. Так же я заметил, что голос разума куда-то исчез, словно его не существовало, но тут же заключил, что это произошло сразу же после наваждения со смертью Светы.

Лежать на берегу – бесполезное занятие, кроме того, цель еще не была достигнута, я знал, что последнее место куда можно пойти – маяк и мне нужно было туда. Еле встав на ноги, я с ужасом обнаружил, что целый корабль исчез, оставив после себя лишь обломки, «Капитан… надеюсь вы успели выбраться» – вспомнил я о Григории Германовиче.

Пройдя пару метров, я увидел ужасающую, вопиющую картину, больше похожую на «Апофеоз войны»: весь берег усеян человеческими черепами, каждый из которых был по-своему обезображен! Протерев глаза и перекрестившись три раза, я примкнул к первому попавшему: у того отсутствовала лобная кость, у соседнего теменная, а у третьего полностью зияла дырка в лице, вместо верхней и нижней челюсти. Я помыслил, что это могли быть черепа нашего экипажа, часть которого, отправилась на летучий голландец, однако счет их переваливал за сотню, когда как на корабль попала дай бог дюжина, «Может это еще с Мадмуазель д’Ис? Что с ними произошло?» – подумал я. Но лишний раз торчать здесь совсем не хотелось, поэтому как следует осмотревшись, я приметил вдалеке две гигантские скалы с проходом посередине, в котором виднелся проблеск света, «Значит мне туда» – заключил я и обессилено побрел в ту сторону.

Вокруг царила тишина, лишь шум моря изредка прерывал это поту-стороннее безмолвие. По пути попадались обломки «Мадмуазель д’Ис» вперемешку с человеческими останками – это тоже вносило свою лепту в безумность происходящего. Вдруг мне сделалось плохо, я всем своим существованием почувствовал тотальное, безжизненное одиночество. Я знаю, что никто не волновался о моей персоне: ни друзья, ни жена, ни кто-либо еще мог вспомнить о таком падшем человеке как я, вспоминать – только терзать душу; лишь обрывки воспоминаний детства согревали разум, желая напомнить каково это быть в материнском лоне. Тоска по давно умершим родителям с неистовой силой напала на меня, усилив одиночество: я вдруг вспомнил как мы ездили в соседнюю деревню, где проживал дрянной старичок, лечащий зубы. У меня тогда только-только перестали расти детские, молочные зубки и как назло, последний с дикой болью – за-болел, а те доктора, которые могли бы решить проблему – попросту отсутствовали, не имея должного опыта, вот и пришлось ехать по наводке какой-то маминой знахарки в соседнюю деревню, где я испытал невероятную боль от выдирания зуба. Помню, как после процедуры, матушка все успокаивала, обещая, что мое мужество будет вознаграждено, и ведь не солгала: она подарила мне высокого, оловянного солдатика, а отец, покуривая трубку жал как настоящему, равному себе руку: «Горжусь, сынуля» – говорил он. Это неприятное, но наполненное теплотой близких воспоминание так глубоко растрогало меня, что я, еле сдерживая слезы ускорял шаг раз за разом, стараясь как можно быстрее миновать скалистый про-ход.

Глава 12

Я вышел к огромному, кристально чистому озеру, прямо за которым вела тропа наверх, к маяку; возле самого озера стояла белая, словно сделанная из мрамора лодка, в ней сидела фигура человека. В голове вспыхнули воспоминания о «человеке в мундире»: мне почудилось, что именно он сидит в ней, но приблизившись понял, что это Леня.
Его истошно рвало прямо в озеро, и кажется, что он вокруг себя ни-чего не замечал.

– Леня?! – подошел я ближе к нему.
– Сергей?! – сплевывая остатки рвоты повернулся он.
– Что с тобой, как ты...
– Подожди-подожди, как я вообще тут оказался? – приосанился он, – мне было велено покинуть корабль, но потом что-то стукнуло, брякнуло… дальше все как в тумане, ты в этом замешан, Сережа?
– Нет-нет, – отмахнулся я, – сам очнулся на пляже.
– Я слышал некий грохот…
– Корабль на куски развалился, уж не знаю, что произошло, вроде как землетрясение было.
– Гм, – призадумался он, – гм, а что с остальными?
– Не знаю, когда корабль разрушился, то последнего кого я на нем видел – был капитан, а что насчет остальных... не знаю, поверишь ли, но я видел на пляже кучу человеческих останков, но думать о том, что это остатки наших товарищей – не хочу.
– Хочешь сказать – понуро начал он, – хочешь сказать мы остались одни, одни единственные живые люди? Что ж, тогда и мои дни сочтены...
– А так ли мы живы, Леня? – сел я в лодку напротив него.
– Живы, здесь мы живее всех живых… в царстве, да, царстве теней…
– Я совсем запутался, выходит ты во всем разобрался? – чуть во-одушевившись наклонился я к нему и неожиданно услышал странный всплеск за его спиной.
– Нет, что ты! Даже в собственной жизни тяжело разобраться, что уж говорить о законах вселенной?
– Хватит говорить витиевато, знаешь, мне жену надо искать, она здесь, на маяке, ждет, а я время с тобой теряю. Будь добр, расскажи, что знаешь, либо я ухожу.
– Жену видел? – разинул он глаза и улыбка растянулась на его лице. – Ха-ха! Значит правда, все правда! Я ведь тоже видел сестру, да-да! Это невозможно, однако же… подтверждает!
– Что, что подтверждает?!
– Грех, наш с тобой грех, знаешь как я противен самому себе?

Я опустил голову, вспомнив о смерти дочери, «Неужели, – задумался я, – неужели в этом ли причина происходящего безумия?»

– Видимо правду сказал, – продолжил Леонид, – все мы здесь со своими скелетами в шкафу, и каждого ждет свое наказание!
– И какое наказание ждет тебя? – испугано спросил я.
– О, не беспокойся, самое главное о себе подумай, а мне… мне уже все равно, судьба моя решена! Что, не устраивает ответ? Эх, ладно, чего уж скрывать, раз все предрешено!

Он приосанился и, кажется, какое-то смирение блеснуло в его глазах, словно жизнь его разрешилась, подвела итог.

– Для меня, Сережа, нет ничего хуже стыда, я воспитал себя так, что научился стыдиться собственных чувств, воли, да даже тело противно мне! Как ты думаешь, что человек сделает в такой жизни с собой? Правильно, ничего! Презрение к себе доходит до такой точки, что даже рука не поднимется лишить себя жизни.
– За что можно себя так стыдиться? Какой проступок может на такое повлиять?
– Тут дело не в проступке, Сережа, нет! Скажем, есть врожденная характеристика, данная при рождении, замысловатая характеристика, из которой и вытекает стыд, превращая отношение к самому себе по типу: «ты этого не достоин, не показывайся людям».
– Мне кажется нет ничего такого, чего бы не был не достоин человек, даже красивой, замужней женщины.
– Как раз этого ты и не достоин… твоя эта женщина? Конечно нет, так какое право ты имеешь на нее? Вспомни заповеди Иисуса: «Не прелюбодействуй!» Понимаешь, вся эта чернь внутри меня так долго сидела, так долго зрела словно чирей, что вырвалась наружу только к нынешнему возрасту!
– На что ты намекаешь?
– А на то, что у меня с рождения с головой проблемы! Я точно знаю, что стыд является следствием, реакцией на еще более отвратительную, греховную вещь… incestus.
 – Повтори?! – удивился я, встав на ноги.
– Да ты садись, вижу по глазам что думаешь… и нет половой связи у меня с родственниками не было.
– Ну спасибо и на этом, впрочем, не мне тебя судить.

Леня на мгновение задумался, даже как-то замялся, по его глазам было видно, что он сожалеет о сказанном.

– Это произошло прошлым летом, – начал он, – тогда моей сестре только исполнилось двадцать, она цвела и хорошела с каждым днем, и конечно, такую красоту не могли не замечать юноши, в том числе и я. Сестра отшивала почти каждого, кто осмеливался переступить порог дома, и я со-всем не волновался по этому поводу, более того, насмехался над парнями, ставя себя выше их, дескать, ближе всего к любимой! Не могу с точностью вспомнить, с какого момента я вдруг полюбил сестру, кажется, это было всю жизнь, но как вообще возможно устоять перед этим девственным цветочком? С самого детства она невидимой нитью тянула меня за собой, тогда я это считал братской любовью, но когда выросли, понял, что люблю ее как любовник; это было изнурительно, ибо знал, все это – грех. Я засматривался на нее все больше и больше, и кажется, она это замечала, но не подавала виду; один раз мне показалось что она даже своими голубенькими глазками подыгрывала мне, но как же я ошибался! Влюбленное сердце любит вырисовывать несуществующее, ибо каждый взгляд, каждая фраза для тебя что-то да значит! Впрочем, длилось это не долго – она влюбилась в молодого офицера. Ох, какой же это был удар для меня, Сережа! Меня словно пинком под зад выгнали из Эдема, оставив мою «Еву» с тем змием! Он крутился вокруг нее сутками, водил в театры, на прогулки, банкеты, а я сидел с матерью, делая вид, что рад за них! «Красивая пара, ты так не думаешь, сына?» – все спрашивала меня мать, на что я делал вид, будто не слышу ее. Сердце мое обливалось кровью, видя, как она по вечерам лежит на его коленях, а он в свою очередь нежно поглаживает ее волосы, да читает дрянную, детскую сказку… романтики! Я возненавидел любовь, я возненавидел сестру, офицера и… и да, в первую очередь себя, позволяя себе романтические чувства к родной, родной сестре! Они смеялись, кружились в танце, а я завидовал, ревновал… желчь во мне копилась с неистовой силой, возбуждая лишь темные чувства. И все это дошло до высшей точки кипения: сестра заявила, что беременна.

– Господи, – испугался я.
– Вот тебе и Господи, Сережа! Фальшивить я более не мог, нужно было срочно принимать меры, и тогда я договорился с офицером о встрече, желая обсудить беременность один на один. Я приехал поздно вечером на его дачу, которая красовалась на берегу чистого озера, в точности как этот; он сидел в беседке и ужинал при свечах, нарезая ножом ростбиф. «Присаживайся, присаживайся!» – торжественно приглашал он разделить с ним трапезу, но я наотрез отказался, и предложил перейти к делу. «Знаешь, Леня, я уважаю тебя как брата моей возлюбленной, – зачирикал он соловьем, гордясь положением, – вижу по глазам, что не доверяешь мне. Наверняка считаешь, что я брошу твою сестру с ребенком и уеду куда глаза глядят, лишь бы не брать бремя отцовства? А вот и нет, мой дорогой друг, можно я тебя другом буду называть? Мы же скоро родственниками станем, да-да, я твердо решил жениться на твоей сестре и знай, нам все по плечу!» От услышанного меня всего передернуло, я намеревался силой за-ставить его отстать от сестры, но к такому повороту не был готов, ибо офицер был горячей, молодой крови. Он неожиданно кинулся в объятья и разрыдался, словно ребенок: «Я так рад, так рад, ах, как жаль, что мы до этого так плохо общались…» Руки мои затряслись, я взял нож со стола и сделал это, да! Он умолк, голос замер, из горла брызнула алая кровь, окропив траву, питая землю русскую, ах как земля любит сие вкус, она словно живет им, наслаждается и я, я Леонид, преподнес тебе лакомство своего врага! – поглаживая дно лодки восклицал Леня. – Офицеришка упал на колени держась за торчащую ручку ножа, совершенно не понимая случившегося: «За что?» – прокряхтел он и упал замертво на спину. Ха-ха, Сережа, можешь себе представить, чтобы я, униженный и оскорбленный собственным существованием смог убить человека?! Вот и я до сих пор не верю! Однако, как сладка была месть! Как сейчас помню тот день... мне совсем не было жаль эту мразь, которая украла мое единственное со-кровище; я свел с ним счеты и на душе на мгновение стало спокойно! Не-долго думая, я привязал к его лодыжке булыжник и сбросил бездыханное тело на дно озера, наверняка зная, что пропажу в конечном итоге найдут.

Я слушал его с открытым ртом и не до конца понимал, что передо мной убийца.

– Получается, на «Волхове» ты решил скрыться?
– Именно, Сережа! Теперь ты понимаешь весь грех и собственное от-вращение к себе?

Эти плотские желания уничтожили душу, стерли остатки человечности, оставив лишь животное начало! А ведь сказано: «Не убий!»

Леня опустил голову и слезы покатились по его щекам, он закрылся от меня руками и совсем отвернулся. Я облокотился на борт лодки и нечего не говорил, слова здесь были излишни, только звук воды мог успокоить напряженную атмосферу.

– Вот скажи мне, Сережа, почему мы обречены терять счастье?
– Потому что нет ничего вечного, – угрюмо ответил я, смотря под ноги.
– Тогда почему этого самого счастья в жизни настолько мало, что его можно уложить в минуты? Посуди сам: наша жизнь сплошь состоит из обыкновенности и страдания, лишь единожды нас посещает толика счастья, так скажи, почему мы должны это самое счастье выстрадать?! – заметно повысил он голос.
– На то оно и счастье, что его простым путем невозможно добиться…
– Да что ты говоришь?! А как насчет всяких дураков, которым все дары чуть ли не падают на голову? Неужели для судьбы или Бога есть особенные, поцелованные в лобик люди?! Им даже пальцем шевелить не нужно, в их головах пустота и ветер, однако же живут счастливой жизнью, благодать в их руках, а такие, как мы – вынуждены страдать, страдать и еще раз страдать, сидя на этом мерзком острове, поучающем праведной жизни! Ты можешь поверить в эту ахинею, Сережа?! Почему я вынужден лишиться любви и счастья всей жизни ради тупого офицера, который теперь разлагается на дне озера?! Греховно скажете вы, а разве не греховно было плодиться первым людям от Адама и Евы, смешивая родную кровь?! Я то, чем хуже?! – он ударил носком ботинка в борт, и лодка слегка по-качнулась. – Хватит с меня страдальческой жизни, ни к чему это не приводит, ничему не учит, лишь злость взращивается во мне, ненависть к людскому, смирение разрушает тело, и никакая каторга не воспитает меня за злодеяние!
– Разве христианство не учит нас, не воспитывает в наших душах добродетель через страдание, сталкивая со злом, дабы мы могли отличить одно от другого?! – вспылил я, не желая слушать его дальше. – По-твоему, благодать дураков именно «благодать», ты не задумывался об этом?! Они готовы на все ради этого «блага», даже ступать по головам, погубить человека, но лишь бы счастье досталось только им, разве ты готов пойти на такое?!
– Я уже переступил эту черту…
– Переступил – не переступил, все это прошлое, а жить нужно настоящим, покаяться в грехе, отпустить боль и жить дальше! Мир не прибывает в состоянии: одним благо – другим худо, он находиться в нуле и только тебе выпадает шанс сложить сумму или получить отрицательное число.
– Тебе то откуда это знать?
– Не забывай, мы в одной лодке, судьба или иные высшие силы со-брали нас на острове и как ты знаешь у каждого на душе тяжкий грех.
– Ну так будь добр, расскажи теперь ты свою историю! – вскочил он и поднял меня за шиворот тельняшки.
– Как раз тебе я ничего не обязан, убийца!
Он ударил меня в челюсть, я потерял равновесие и упал с лодки стараясь прийти в чувство.
– Что на это скажешь, а, Сережа, поучать меня вздумал?! Сейчас я тебя сам научу как счастье добывается через страдание, ха-ха!
Вдруг за спиной Лени поднялись гигантские всплески воды, рукава мундира появились из озера и обхватили его тело, потянув за собой в пучину озера.
– Нет-нет-не-е-е-т! – завопил он и тут же умолк, бесследно исчезнув под водной гладью, оставив после себя лишь качающеюся, белую лодку.

Глава 13

Сломя голову я бросился в ближайшие кусты, где залег под ними, задержав дыхание от увиденного ужаса. Я точно знал, что это было оно, да, та самая тварь, «человек в мундире», эти ручища трудно было с чем-то спутать. И я принялся ждать, очень долго ждать, пока тварь не вылезет из глубин озера, ибо чувствовал, что должен стать следующей жертвой. Мне представилось, что из всех членов экипажа остался я единственный, а остальных погубил этот треклятый остров; мысль была настолько ужасна, что я схватился за голову и уткнулся лицом в траву, мечтая поскорее проснуться от этого кошмара.

Но вот по ощущениям прошло больше часа, лежать дальше не было смысла, нужно было следовать к маяку, однако единственный путь до него проходил через озеро, обойти который, я не мог, ибо вокруг восседали сплошные заросли и скалы. Небо совсем почернело, ночь окутала таинственный остров, лишив меня адекватного ориентирования, я отряхнулся и пошел по ощущения в ту сторону, где была причалена мраморная лодка. Упершись в борт, меня озарил свет маяка, символически показывая путь по озеру; я взялся за весла, оттолкнулся от берега и принялся грести, что есть силы, боясь, что из воды покажется «человек в мундире».

Поднялся ветер завывая с каждым разом все сильнее и сильнее, казалось, что вот-вот начнется настоящая буря, но в эту же секунду дождь прекратился, оставив меня один на один со штилем и водной гладью озера. В тишине мысли особенно любят лезть в голову, но я их всячески отбрасывал, ибо только они могли помешать моему пути, на пару с тем голосом разума, который умолк насовсем. Но тут я понял, что помимо мыс-лей, меня одолевали странные чувства, усиливаясь по мере продвижения к маяку; и вот, когда я миновал середину озера, то догадался что меня так захватило – это был страх неизвестности и ноющая тревога, бьющая вол-нами мой расстроенный разум. Из-за этого весла повалились из рук, дыхание перехватило, а сердце застучало с такой силой, будто готово вы-прыгнуть из груди. Я отдышался, взялся за весла и приложил все оставшиеся силы, чтобы сделать последний рывок до берега. И вот, не рассчитав, я с треском врезался в него и чуть не улетел на ступеньки, ведущие наверх, прямиком к маяку. Я слез с лодки, и устало побрел до той самой двери, которую отперла Света, чувствуя, что вот-вот найдут ответы на все вопросы.

Как бы я ее не дергал, наглухо закрытая дверь не хотела поддаваться, лишь через минуту я заметил, что в ней по всей площади есть некие круглые углубления разных размеров. Я поднял голову и увидел картину: «Одиссей и Калипсо» – гласила надпись. Возле картины, в собственном отверстии поблескивал браслет – он принадлежал Соне… нет, Свете, «Подарок моей дочке, который она держала при себе до конца дней своих» – написано рядом. Так же были и другие надписи: «Предмет, связывающий людские жизни воедино» и «Любовь мужа, выраженная материальной ценностью». Недолго думая, я достал обручальное кольцо и медальон, зная, что с ними делать, далее положил в отверстия, не до конца веря, что это сработает, но тут услышал громкое движение скрытых от моих глаз механизмов; вдруг картина упала, обличив таинственную кровавую надпись под ней: «Семь долгих лет был я в плену, но по воле богов свободен теперь… не заблудись путник в сердце своем, иначе останешься здесь навсегда». Внезапно дверь приоткрылась, приглашая внутрь; отперев ее, я немедля зашел.

Наверх вела старая, ржавая, винтовая лестница, а с потолка падали капли. И вот я начал восхождение, чувствуя с каждой ступенькой трепет души, резонирующий с разными мыслями. Я чувствовал, что она заждалась и скучает там, наверху, разглядывая вычурный пейзаж проклятого острова; всеми силами старался я сдерживать слезы, но от мысли беспомощности Веры, я чуть ли не рыдал. «Еще чуть-чуть, милая, любимая, хорошенькая моя… вот-вот я тебя заберу, и мы уплывем обратно, если за-хочешь, вообще переедем… с тобой хоть на край света!» – волновался я беспрестанно.
 
– Он совсем ополоумел, – послышался эхом мужской голос сверху.
– Что вы хотите сказать, доктор? – ответила женщина.
– Послушайте, Дарья, он хоть просто ваш друг, но скажу без утайки: Сергей будто бы решил, что его жена пропала…
– Да… смейтесь надо мной, – крикнул я, – внушайте мне, давайте, лгите!
– Вы шутите? – испугалась женщина.
– Нет, он так решил, больше скажу, он собрал целый экипаж корабля, на котором служит и отправился на ее поиски.
– Что?! Почему вы его не остановили?
– Простите, об этом я узнал в самый последний момент.
– Вы издеваетесь?! Пустите меня к ней!
– Не думаю, что это хорошая идея… она отреклась от мира, заперлась в собственном разуме и не хочет выходить на свет, лекарства не помогают, даже муж, видя, как она все более отдаляется от нашего мира – обезумел. Видеть, как сознание любимого и единственного человека дрейфует где-то там, а тело продолжает жить – невыносимо, что уж говорить о ней... мне кажется, мы ее теряем. Смерть дочери окончательно изменило их...

Стараясь не вникать в этот призрачный и обманчивый разговор, я продолжал уверенно подниматься наверх, ибо знал, что жена где-то со-всем рядом, ждет меня и никакая ахинея из голосов не могла остановить, когда я мог вот-вот достигнуть цели. Вдруг показался плавающий свет из линзы Френеля, «Рядом, я рядом, Вера!» – крикнул я, не сдержавшись, и рванул изо всех сил вперед, оставив позади последний пролет.
Она стояла ко мне боком, одетая в черный сарафан, а ее прекрасное личико было прикрыто не менее черной вуалью и это вызывало трепет в моей душе. Да, я знал, что это она, моя жена, моя плоть и кровь, скрещенная с душою, стоит здесь в ожидании и покуривает папиросу, хоть она со-всем не курила. Она медленно повернула голову и сквозь вуаль я увидел ее взгляд: уставший, безжизненный, пустой взгляд, словно сквозь меня смотрели ее очи. Я хотел обнять супругу, упасть на колени и зарыдать, но какое-то потустороннее зло остановило меня. Вдруг из-за ее спины выбежал ребенок, сердце мое неистово сдавило.

– Соня! Н-нет, Света! Дочка, моя радость, это ты?!
– Папа пришел! – воскликнула она, – Наконец то ты узнал меня, неужели забыл мое личико?!
– Как я мог забыть, дорогая моя?! Память о тебе всегда будет храниться в мое сердце, я… я так сильно по тебе скучаю.
– Я тоже, папа.
– Но… но почему же ты назвала не свое имя?
– Подразнить тебя хотела, ты такой смешной был, там, на корабле, такой потерянный, так еще и не признал меня, вот я и выбросила шутку, правда смешно?! – засмеялась она, прижимаясь к матери.
– Явился наконец, – сухо произнесла Вера, – не вижу радости на лице, разве не меня искал?
– Вера! Как ты, что… ты? Ничего не понимаю, что произошло, вы потерпели крушение? – вновь мне захотелось приблизиться к ней, но напряжение стало возрастать все сильнее и сильнее.
– Крушение? Не понимаю… лучше подойти, милый, обними меня, ах, я так скучала, – томно произнесла она, словно пытаясь выдавить толику эмоций.
– Не могу, Вера, какая-то неведомая сила останавливает меня… я, нет…
– Что значит не можешь? Разве ты не хочешь обнять жену после долгой разлуки, не соскучился?
– Хочу, ох, как ужасно хочу, Вера, но пойми!
– Понимаю, все я теперь понимаю, кобель, – она подняла вуаль и лицо ее было ужасно бледно, а синие губы, старательно выдавливали слова.
– Кобель?!
– Да... кобель, я о тебе все знаю, и о том, как тайно любил Дашу, и о клятве перед ней, и как хотел бросить нас.
– Вот тварь… это она тебе рассказала? – стиснул я зубы.
– Ха-ха, – усмехнулась она наиграно, – сама прознала, все-все сама, ты же знаешь, в нашей семье всем занималась я, но потребовалось оста-вить ребенка при тебе как…
– Постой, но как тогда здесь появилась живая, здоровая Света? Она же на наших глаза умерла!
Света громко засмеялась и стала дергать край сарафана Веры.
– Папа такой глупый, да мама?
– Да дочка, сколько здесь находится, а все понять не может, – погладила ее по голове Вера. – Совсем мозги пропил?
– Хватит, дорогая, поплыли все домой?
– И как ты нас собрался увозить отсюда? Ох, глупенький мой, – она подошла ко мне и нежно обняла, тело мое оцепенело от страха, я не мог пошевелиться.
– Взгляни на меня, – подняла она голову.

Разглядев ее ближе, мне захотелось кричать от ужаса: я не совсем понимал с кем разговариваю, да, это была моя, дорогая Вера, но внутри, в потаенных уголках сознания, всплывали образы не той Веры, которой знал; я всеми фибрами души чувствовал, что передо мной стоит не та же-на, которую запомнил, передо мной лишь ее эхо, то, что осталось.

– Да что с тобой такое?! – вскричал я.
– Разве не понимаешь?
– Нет!
– Милый мой, это же я, Вера… не зря же ты весь путь обо мне грезил?
– Здесь я только ради тебя!
– Тогда почему так сторонишься, словно не признаешь? Самой судьбою уготована нам эта встреча или же ты боишься меня, видя, как я превратилась в безжизненный разум в живом теле?!

Душа моя ушла в пятки, словно вся замужняя жизнь пролетела перед глазами; сомнения одолели меня, но запертые под замок воспоминания, начали бунт.

– Вера, объясни мне, как ты тут очутилась?!
– Разве ты не упоминал корабль? – улыбнулась она.
– Вы все-таки попали в шторм?
– Ох, Сережа, Сережа, вспомни хорошенько какая я, разве могла я попасть в шторм?

Я старался изо всех сил вспомнить последний образ Веры, но мысли были словно в тумане; кресло-каталка, дюжины склянок и бесконечные разговоры врачей лишь мелькали в голове. Неужели призрачные голоса говорили правду?

– Ох, тяжко мне было, Сережа, – прижала она мое лицо к своему плечу. – После смерти дочери, каждый день для меня был как последний, все, абсолютно все напомнило о ней и даже переезд никак не помог. Да, знакомые места Петербурга перестали напоминать о том злосчастном дне, но в Ревеле, меня одолели вереницы воспоминаний, от которых никак нельзя было скрыться. Чувство вины пронзало мою душу; говорят время лечит, но оно лишь усугубляло жизнь, отравляло ее, и никакой доктор не мог помочь, милый. Ах, как бы я желала вернуться в тот день, тогда бы я не оставила дочь с тобой и не пошла шататься с Виктором, рассказывая ему мелочные проблемы! Я много думала, как появилась здесь, странно, что все еще могу думать, Сережа, и это пугает, я надеялась, что никогда уже не буду мыслить, но мироздание – тайная штука; я заперлась в клетке сознания и сделала только хуже, в первую очередь хуже тебе. Каждый день я видела, как ты стараешься угодить мне, как не спишь по ночам и все возишься с этим бренным телом, ища раз за разом нового доктора... мне хотелось плакать, но у меня нет чувств, мне хотелось обнять тебя, но руки тяжелее самого тяжелого материала в мире! Я поняла многое, и жалею о том, что не додумалась до этого в здравии, а поняла вот что: если ты потеряешь весь свой рассудок, всех близких, даже если не останется крыши над головой, то не теряй главного – надежды, ведь самое главное и единственное что у тебя есть – это надежда, Сережа, надежда на собственную жизнь, которую надо прожить с достоинством. Мы потеряли Свету, и вместе с ней, я потеряла последний повод жить, не допускай моей ошибки… только сейчас я ценю каждую секунду некогда прожитого времени, когда, как сейчас, лишь безвременная пустота, окруженная холодом стен. Хотела бы я перестать винить тебя в смерти дочери, но и сама не без греха: мне следовало серьезно обратить внимание на твою проблему со спиртным, но единственное что могла – третировать, не замечать всей проблемы, делать вид, что ее вообще не существует! Выходит: мы оба виноваты. Подумай о том, что можно еще сделать, не забывай Свету, молись за нее, ставь свечку перед образом, но слышишь, никогда не теряй надежду! Теперь… теперь я для тебя обуза, я – твой самый тяжелый якорь в жизни, прости, прости меня, любимый, не желала я тебе такой участи!

Вера отпустила меня, заплакала и облокотилась на край зарешеченного балкона, разглядывая как бушует море.

– Это все сон? – стоял я совсем без чувств, смотря себе под ноги.

Она тяжело вздохнула, стараясь пересилить слезы и ответила:

– Возвращайся домой, милый, я заждалась.
– Папа, – подошла Света и дернула меня за рукав тельняшки, – плыви домой, уходи, не оборачивайся, тебе здесь не место, это царство теней и грез, здоровому тут делать нечего, это место для него враждебно, ибо оно чувствует мельчащее движение души. Так что живи, живи для нее папа, ведь кроме тебя у мамы никого не осталось, вы одинокие звездочки на темном небе, не угасайте, прошу! Но главное, папа, главное – не забывай меня!
Молча я направился к выходу, чувствуя, что последняя тяжесть груза вины спала с меня, осталась лишь пустота и необозримое будущее, ту-манное, пасмурное будущее. Закрыв за собой дверь, я услышал за ней крик:
– Сережа, стой! Не покидай меня! Здесь так страшно, холодно, сыро! Не бросай меня, прошу!

Я хотел ринуться к двери, но голос дочери остановил меня:

– Папа не смей! Мама, – старалась успокоить ее Света, – Мама, тише, теперь я рядом, я никогда не брошу тебя, отпусти папу!
Заткнув уши, я ринулся на выход.

Разные мысли атаковали меня, однако тотальное опустошение пере-бивало всякое зарождение эмоции; казалось, что разрешились все мои проблемы, оставив тоскливое послевкусие. Ради чего был проделан весь этот путь? Разве не желанием увидеть жену? Или же в глубине души я надеялся снять с себя всякую ответственность за смерть дочери? Нет, точно нет, бежать от самого себя – гиблое дело. Во всяком случае, во мне зародились новые отголоски надежды, на шанс искупить вину, шанс отпустить весь тот ужас прошлого. Да, наша жизнь с Верой кануло в лету вместе с потерей любимого чада; жизнь оборвалась, лишь существование осталось у нас. Однако все мы заслужили прощения, ибо нет никакого смысла до конца дней винить себя, отдавая жизнь в цепки лапы прошлого. Есть толь-ко настоящее, и только от нас зависит какое будущие мы выстроим, лишь единожды оборачиваясь к прошлому для того, чтобы никогда не совершали подобных ошибок. Не думаю, что Света желала, чтобы ее родители погрязли в отчаянии, ежечасно напоминая себе, какой тяжкий грех совершили беспечностью. Господи, многое мне хотелось ей сказать, хотелось упасть на колени и умолять о прощении, но время упущено, поворачивать нельзя, придет время, и мы вновь воссоединимся в бесконечности. Но сей-час, думать нужно о земной жизни, о том, что мы оставим после себя, и это не будет жизнь в скорби или вине, это будет добродетель.

Выйдя наружу, я заметил, что остров преобразился: он принял вид самого обыкновенного, ничем не примечательного острова; черные звезды и диковинные скалы с «живыми» деревьями куда-то исчезли, вместо них было чистое, солнечное небо, белые березы и едва заметный бриз, щекочущий шею. Вдохнув полной грудью свежий, морской воздух, последний раз я взглянул на величественный, старый маяк, и устало побрел в ту сторону, где вместо призрака «Мадмуазель д’Ис», теперь стоял причаленный «Волхов», ожидающий моего возвращения.

– Вера, – стараясь сдержать слезы, бормотал я под нос, – я возвращаюсь домой.