У самого синего моря

Жили они у самого берега — в старом, покосившемся доме, крыша которого дрожала при каждом порыве ветра.

Море слышно было даже ночью: оно дышало, как живое, вздыхало где-то за песчаным холмом, будто упрекало их за что-то.

Он, уже старик, далеко не ходил — садился утром на бревно, смотрел, как над водой плывёт лёгкий туман, и только потом вытаскивал сеть.

Рыбы хватало, но дело было не в ней.
Ему нужна была тишина, которая здесь звучала иначе — шире, добрее, чем дома.

Она вставала рано, топила печь, сыпала в котёл пшённую крупу. Пальцы давно не слушались, нитка путалась, а котёл всё время норовил убежать.
Пахло рыбой, солью и временем.

Лицо её утратило мягкость: морщины легли чётко, по линиям недовольства. Она не ругалась уже, как прежде, но в её молчании всё было упрёком — к жизни, к дому, к нему.

Раньше, он ловил себя на том, чего боится больше всего.
Не криков, не разочарований — нет.
А того, что без неё не знал бы, кому приносить улов, для кого жить, с кем делить молчание у печи.

Она не спрашивала, когда он вернётся.
Он не говорил, куда идёт.

— Всё одно, — говорила она, — не нажили ничего. И умереть не с чем.
Он молчал. Слушал, как шумит за окном ветер, и думал, что, может быть, в этом и есть спокойствие — ничего не иметь.

Он помнил её молодой — с косой, в синем платке, глаза — как море перед дождём.
Она умела смеяться громко, без стыда, пока жизнь не выучила её молчать.
Он не знал, когда в их доме стало тихо. Сначала она перестала петь, потом он перестал говорить.

А потом между ними поселился шум моря — постоянный, равнодушный, всё заполняющий.
Она же думала: «Он и тогда молчал. Всё прощал, всё терпел. Даже когда я злилась — только смотрел, будто ждал, когда пройдёт.»

Ей было больно, что он не спорит. Хотелось хоть раз услышать от него крик, слово, упрёк — хоть что-то живое, чтобы понять, что он всё ещё человек, а не тень.
Когда-то, давно, в её жизни были приёмы, балы, ухажёры. Всё это осталось в далёком прошлом, которое уходит всё дальше, растворяясь в годах.
Он увёз её, не спросив благословения, и они обвенчались.
Он любил её, как умеют любить только в юности — просто, с верой.

Случилась — дуэль. Потом был суд, каторга… амнистия.
Она дождалась.
Но жизнь вернуть уже не удалось.
Иногда ей вспоминалось то далёкое время — будто и не было его, а может, всё приснилось.

Но то чувство, что когда-то всё могло быть иначе, не уходило.
От него становилось не легче — больнее.

Она уже давно не любила его — и он это знал.
Но в этой нелюбви с годами появилось что-то привычное, почти тёплое — как старая боль, с которой уже не борются.

Теперь они жили, как две раковины, выброшенные на один берег.
Он всё ещё приносил ей рыбу — аккуратно, тихо, будто извиняясь.
Она всё так же молчала — не сердясь, не мирясь, просто не находя слов.
Вечером, когда солнце садилось за горизонт, они выходили к морю.
Он шёл впереди, опираясь на палку. Она — чуть позади, в старом сером платке.
Стояли молча, смотрели, как волны катятся одна за другой, будто перешёптываются.
Море шептало своё — одно и то же, вечное.

И им обоим чудилось, что где-то под водой мелькнула золотая искра — маленькая, как воспоминание о юности.

Он хотел что-то сказать, но ветер унёс слова.
Она хотела что-то спросить, но не решилась.

И стояли долго — двое у моря,
каждый на своём берегу.