Параллемир. Глава 9

   Майор Гребенчук не был человеком, склонным к иллюзиям. Он знал: в «первом мире» большинство дел, связанных с преступлениями из «нулевого», остаются нераскрытыми — не потому что нет желания, а потому что нет инструментов. Но иногда, очень редко, удавалось найти того, кто пришёл сюда с информацией. Не свидетелем — таких почти не бывало, — а тем, кто *знал* правду, даже если не видел её собственными глазами.
Таким человеком оказался следователь по особо важным делам Виктор Михайлович Лобанов. Он прибыл в «первый мир» три месяца назад — от сердечного приступа, случившегося прямо в кабинете, когда он пытался добиться переквалификации дела об убийстве Алексея Николаевича из разряда «несчастного случая» в разряд «умышленного убийства». Его коллеги тогда посчитали это проявлением профессиональной одержимости. А начальство — просто глупостью.
— Я помню ваше дело, — сказал Лобанов, когда майор нашёл его в одном из городских архивов, где тот теперь работал. — Дело №4872-А. Алексей Николаевич Николаев. Убит в подъезде собственного дома 15 августа этого года.
— Вы вели расследование?
— Официально — нет. Но я запросил материалы после того, как сосед Николаева — Матюхин — заявил, что видел тело. Потом он отказался от показаний. Сказал, что перепутал, что был пьян… Хотя в ту ночь он, как выяснилось, вообще не выходил из квартиры.
— То есть он соврал?
— Не то чтобы соврал… Скорее, испугался. Но в деле это записали как «противоречивые показания». А дальше — стандартная процедура: отсутствие следов борьбы, отсутствие оружия, отсутствие мотива. Никаких ножевых или огнестрельных ранений. Только множественные травмы головы и шеи — будто упавший на бетон. Экспертиза заключила: «смерть наступила в результате падения с высоты собственного роста при потере равновесия». Всё. Дело закрыли за отсутствием состава преступления.
Гребенчук нахмурился.
— Но вы не поверили?
— Нет. Потому что я лично осматривал место происшествия. На стенах — ни царапины. На теле — ни единой ссадины от удара о стену или перила. Только точечные гематомы на затылке и странное смещение позвонков. Это не падение. Это — удар. Точный. Профессиональный. Возможно, дубинкой. Или чем-то тяжёлым, но компактным.
— Кто мог это сделать?
— Я проверял всех, кто числился в фонде соцподдержки. Аркадий Львович Бармин — начальник службы безопасности одной из подрядных фирм. Подозревал его. Но у него было железное алиби: в ночь убийства он находился на совещании в мэрии. Присутствовало восемь человек. Все подтвердили.
— А Матюхин?
— Он утверждал, что был дома один. Жена уехала к родителям. Соседи не слышали ничего подозрительного. Ни криков, ни шагов. Только утром — обнаружили тело.
— Значит, убийца знал, когда подъезд будет пуст.
— Именно. И знал, что Матюхин не выйдет. Возможно, даже наблюдал за домом заранее.
Майор задумался. Всё сходилось — и всё же не сходилось. Нет мотива? Есть. Алексей проверял финансовые схемы. Нет свидетелей? Есть — но они молчат. Нет улик? Есть — но их списали на несчастный случай.
— Почему вы не настояли на переквалификации? — спросил он.

Лобанов горько усмехнулся.
— Потому что в «нулевом» мире правда — это не то, что доказано. Это то, что *удобно*. А убийство чиновника или депутата — неудобно. Особенно если жертва — всего лишь бухгалтер. Его смерть никому не мешает. А расследование — мешает многим.
Он помолчал, затем добавил:
— Но здесь, в «первом», я надеялся… что хотя бы память останется. Что кто-то запомнит: Алексей Николаевич не упал. Его убили. За то, что он не побоялся сказать «нет».
Гребенчук кивнул.
— Спасибо, Виктор Михайлович. Вы сделали больше, чем многие.
Вернувшись в отдел, майор вызвал Алексея.
— Дело закрыли как несчастный случай, — сообщил он без предисловий. — Официально — никаких улик. Но следователь, который занимался этим, уверен: вас убили. Профессионально. Без лишнего шума.
— А Матюхин?
— В ту ночь он действительно был дома. Проверено. Значит, либо он врёт о том, что видел убийцу… либо придумал это, чтобы снять с себя подозрения. Или… чтобы выглядеть «полезным».
— А Аркадий Львович?
— Алиби подтверждено. Восемь свидетелей. Так что он — вне подозрений.
Алексей молчал. Всё внутри сжалось. Не от страха — от разочарования. Правда была так близка… и всё же ускользала.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь я продолжаю. Потому что если убийца придет сюда — я должен быть готов. И если Матюхин что-то скрывает — рано или поздно он сам себя выдаст. Люди не умеют долго молчать, когда на душе — труп.
Алексей ушёл. На улице было пасмурно. Он шёл медленно, думая о том, что правда — как замурованная дверь: она существует, даже если за ней стена. И кирпичи исчезают не потому, что их нет, а потому что мир не хочет их видеть.
Дома его ждала Ирина. Она не спрашивала, где он был. Просто обняла.
— Ты не один, — сказала она, как в тот первый вечер.
И в этом простом слове — была вся надежда, которая оставалась.