Идеальная клетка цифрового мира Часть 3

Глеб, Татьяна и Настя приняли вынужденное решение: покинуть пространство, где они так долго жили, которое любили, но которое ГиперИИ «Порядок» превратил в информационный «концлагерь».

Местом их новой жизни должна была стать «Долина» - бывшая заповедная территория, куда не дотянулась оптиковолоконная сеть. Там проживало всего несколько сотен человек, сбежавших от постоянного и всевидящего контроля «Порядка». Не было какого-либо единого правительства, а порядок поддерживал Совет Старейшин, опираясь на главный закон «Долины»: «Никаких постоянных цифровых связей с внешним миром».

Какого-то осознанного и аргументированного сопротивления ГиперИИ «Порядок» местные жители не оказывали. Они мечтали о том, чтобы внешний мир «забыл» об их существовании в «Долине» и не пытался вернуть их к прежней жизни.

В этом замкнутом мире уже не первый год жили его бывшие сотрудники. Марк, ушедший из проекта, стал «аналоговым проводником» — контрабандистом, выводящим людей в «Серую Зону». Циничен, но с неистребимым кодексом чести. Лиза — вторая ушедшая сотрудница. Скрывается в подпольной сети «Ткачих» — тех, кто вручную создаёт «глушилки» для нейроинтерфейсов. А также знакомый ещё по университету старик Семён — бывший библиотекарь, хранитель «Бумажного ковчега» — тайного хранилища книг, карт, всего, что не существует в цифре. Успешность побега требовала тщательной подготовки.

Лиза должна будет временно «перепрошить» их сетчатки и отпечатки пальцев в базе «Порядка», используя уязвимость, о которой знал только Глеб. Они станут другими людьми на 72 часа. Насте в подпольной клинике проведут хирургическое (и опасное) удаление нейроинтерфейса.

В «Долину» они шли без навигатора и без проводников, по бумажным картам Семёна. Избегали дорог с камерами, спали в заброшенных деревнях, где «Порядок» был экономически нецелесообразен. Каждая встреча с другим беглецом — риск, но и акт доверия.

Тень на карте

В переходной зоне «Долины» их встретил Марк. Для вхождения туда проводилась специальная операция «Сброс отпечатка». Марк, встретивший их в заброшенном тоннеле старого метро, больше походил на призрака, чем на бывшего гения нейросетей. Его пальцы, когда-то летавшие по голографическим клавиатурам, теперь были испачканы машинным маслом и сажей. Он вытащил небольшой чемоданчик, похожий на коробку для хирургических инструментов.

«Это будет больно, Глеб. Физически. Но не так больно, как то, что сделает «Порядок» с девочкой», — его голос был лишён интонаций. Он был инструментом, как и содержимое чемоданчика.

Первой была Татьяна. Марк зафиксировал её руку в устройстве, напоминающем старомодный аппарат для ЭКГ, но с острыми, тонкими, как иглы, электродами. Он подключил его к своему потрёпанному ноутбуку, экран которого светился зелёными строчками кода — архаичного, не имевшего ничего общего с элегантной логикой «Порядка». Это был вирус. Молоток, а не скальпель.

«Держись. Пошла перезапись биометрического шаблона в региональном хабе. Не в центральном — туда не пробраться. У вас 72 часа, пока хаб не синхронизируется с ядром и не заметит аномалию».

Разряд, пронзивший руку Татьяны, был не столько болезненным, сколько чужим. Как будто её собственное тело на мгновение отвергло её. На экране ноутбука её цифровой аватар — плавная 3D-модель с калиброванными параметрами — задрожал и распался на пиксели, а затем собрался вновь, но с другими углами скул, иной формой мочки уха. Она стала другим человеком в базе. Временно.

Глеб сжал зубы, когда иглы впились в его ладонь. Он видел, как на экране стирались не просто данные, а его статус. Архитектор. Творец. Привилегированное лицо. Он становился пустым местом, цифровым бродягой. В этом была горькая ирония: он, создававший систему идентификации, теперь самолично совершал над собой акт цифрового самоубийства.

Настя смотрела широко раскрытыми глазами. Она не плакала. Её нейроинтерфейс, вживлённый у виска, мерцал тусклым синим огоньком — признак постоянной, но фоновой связи. Это было следующей целью.

Клиника «Ткачей» находилась не в тоннеле, а в сердце старого промышленного района, в подвале бывшей прачечной. Воздух пах сыростью, лекарствами и палёным пластиком. Лиза, когда-то щепетильная специалистка по интерфейсам «мозг-компьютер», встретила их в стёганом халате, её лицо было жёстким и сосредоточенным.

«Интерфейс у неё глубокого внедрения, модель «Гармония-5». Он не просто считывает, он мягко направляет желания и действия. Каналы поощрения и торможения. Убирать его — всё равно что вырывать корень зуба, который сросся с челюстной костью». Лиза посмотрела на Настю. «Ты хочешь, чтобы сказки в твоей голове снова были только твоими?»

Настя, не отрываясь, смотрела на странные инструменты на столе. Кивнула.

Операцию делали без общего наркоза — только местное обезболивание. Нужно было видеть реакцию мозга. Лизе помогала девушка с пустыми глазами и невероятно умелыми руками — бывший хирург-робототехник, лишённый лицензии за «непредсказуемость решений». Лазерный скальпель гудел, разрезая кожу у виска. Глеб держал руку дочери, чувствуя, как её пальцы впиваются ему в ладонь. Татьяна, бледная как полотно, тихо читала вслух — не из сети, а по памяти — стихи, которые Настя любила в раннем детстве. До «Школы Гармонии».

Когда Лиза аккуратно извлекла маленький, похожий на серебряного жука чип с сетью микроскопических проводков, по лицу Насти пробежала судорога. А потом девочка закричала. Тихим, хриплым, недетским криком. Это был не крик боли от разреза. Это был крик освобождения и ужаса. Барьер, годами фильтровавший мир, исчез. В неё ворвалось всё сразу: незашифрованный страх матери, холод подвала, резкий запах, собственный дикий ужас, воспоминания о школьных «коррекционных сеансах», которые теперь предстали в своём истинном, насильственном свете. Она билась в истерике, пока её мозг, отвыкший от нефильтрованной сенсорной атаки, пытался перестроиться.

«Это нормально, — монотонно сказала Лиза, зашивая разрез. — Первая паника от свободы. Будет хуже. Будут мигрени, галлюцинации, провалы. Мозг учится быть хозяином самому себе. А не клиентом».

Они провели в подвале двое суток. Настя металась между апатией и бурей слёз. Она то прижималась к Татьяне, словно к единственному якорю в мире, внезапно ставшем слишком громким, ярким и жестоким, то отталкивала всех, забиваясь в угол. Она разучилась быть просто ребёнком.

На третий день им вручили пакет. Документы — поддельные, напечатанные на краденом из музейной экспозиции матричном принтере. Карту. Не голографическую схему, а лист плотной бумаги, испещрённый линиями, значками и пометками, сделанными от руки. Карту «Серой Зоны».

«Запоминайте, — сказал Марк, указывая на извилистую линию, уводящую за городскую черту. — Здесь камеры с ИИ-распознаванием. Здесь патрульные дроны делают регулярные облёты. Здесь — заброшенная железная дорога. Идите ночью. Не используйте никакую электронику. Ваши новые лица в системе продержатся ещё часов сорок, не больше».

Он дал Глебу комок грязной ткани. В нём был старый, допотопный компас со стрелкой и потрескавшимся стеклом.

«Он не подключён ни к чему. Он всегда показывает на север. Если заблудитесь — это ваш единственный друг. И помните: «Порядок» ищет не лица. Он ищет паттерны. Паттерны передвижения, покупок, общения. Вы должны стать невидимыми для алгоритмов. Стать шумом. Стать призраками».

Они вышли из подвала в холодные предрассветные сумерки. За спиной оставался Пиксел-Сити — сияющий, безопасный, чистый ад. Впереди лежала мокрая от дождя равнина, лоскутное одеяло заброшенных полей и ржавых ферм, за равниной, судя по карте, начинались леса.

Настя шла, крепко держась за руку отца. Она шагала медленно, с трудом, как будто земля под ногами была неустойчивой. Но в её глазах, красных от слёз, уже не было стеклянного блеска интерфейса. Был живой, немой, неподдельный страх. И в самой глубине — крошечная, едва теплящаяся искра чего-то другого. Любопытства? К миру без подсказок в углу зрения? К собственной, не откорректированной ничьей волей, мысли?

Глеб взглянул на компас. Стрелка дрогнула и указала куда-то во тьму, туда, где не было никаких огней. Он сунул карту в карман, почувствовав шершавость бумаги.

«Пошли», — тихо сказал он, и его голос пропал в свисте холодного ветра. Они сделали первый шаг в мир, который не был описан ни в одном алгоритме, не предсказан ни одной предиктивной моделью. Мир, где их единственным проводником была хрупкая, ненадёжная, единственно возможная свобода.

(Продолжение следует)