Элегантная жажда глава7

Глава: Река спящих теней

Прощание было тихим. Лев стоял на пороге, обняв за шею Шёпота. Лисокрылый зверь теперь неотрывно следовал за Орфеем, и было ясно — их стаи объединились.
— Помните, — сказал мальчик, уже больше отпечаток, чем человек. — Он не любит быстрой воды. Она смывает память. Ищите то, что течёт медленно. То, что помнит свои берега.
Он помахал им рукой, и образ дачи начал мерцать, как мираж, отступая в глубь леса, унося с собой запах сушёной мяты и тепла. Остался лишь камертон в руке Кассиопеи, холодный и весомый.

Дорога не вела — она стелилась. Лес, принявший от них истории, стал чуть податливей. Чаща редела, уступая место влажным низинам, запаху гнили и влажного камня. И тогда они услышали её — не звук, а его отсутствие. Глубокое, бархатное безмолвие, более громкое, чем любой шум. Это и была река.

Она лежала перед ними широкая и неподвижная, как полоса полированного обсидиана под белесым небом. Вода была не чёрной, а тёмно-серой, матовой, поглощающей свет. Это была Река Спящих Теней. Не вода, а густая взвесь забытых снов, усталых воспоминаний и образов, которые лес не смог переварить, а потому стёр в пыль и сбросил в это русло. Она текла, но движение было зрительным обманом — тягучее, сонное смещение целых пластов теней. Иногда на поверхности проступало лицо, силуэт здания, фрагмент уличной вывески — и тут же таяло, как сажа в воде.

Моста не было. На призрачном берегу лежала лодка. Не деревянная, а словно слепленная из спрессованного тумана и корней. Она была привязана не верёвкой, а живой, дремлющей лозой к кривому иве.

— Нас ждут, — прошептала Кассиопея. Это не было вопросом.

Игнац потрёпанным рукавом вытер лоб. Научный аппарат его разума сдался, уступив место чистому наблюдению. — Переправляющий требует платы. Не монетой. Вниманием. Смотрите в воду — и вы отдадите ей часть себя. Смотрите только вперёд.

Лодка приняла их беззвучно. Она сама отплыла от берега, как только Орфей и Шёпот ступили на её нос. Лоза-привязь беззвучно отмерла, рассыпавшись трухой. Гребцов не было. Их вело медленное внутреннее течение реки.

Переправа была испытанием на молчание. Кассиопея сжала в кулаке камертон, чувствуя его тихую, ровную вибрацию. Игнац уставился в спину Шёпота, чей мех отливал блёклым золотом в этом бессветном мире. А по краям зрения плыли картины: обрывки детских песен на незнакомом языке, тени танцоров в зале без стен, беззвучный крик птицы, падающей в небо. Река пыталась заманить их в свой сон, предложить забытье. Орфей тихо скулил, прижимаясь к Кассиопее. Шёпот же, напротив, смотрел в воду без страха, будто читал знакомые письмена.

Когда казалось, что тишина продлится вечно, впереди замаячил берег. Но не лесной. Это была стена. Высокая, серая, из плит грубого бетона и ржавеющей арматуры. Город. Он вставал из тумана по ту сторону реки, как чудовищный утёс, усеянный огнями — не тёплыми, как у Льва, а резкими, электрически-холодными.

Лодка мягко ткнулась в каменную пристань, сложенную из обломков. Мост через реку теней оказался железнодорожным путепроводом, уходящим в черный зев туннеля в основании городской стены. Они ступили на бетон. За спиной река беззвучно отплыла, растворяясь в мгле. Лес кончился. Начался Город Бессонных Светов.

Здесь был иной воздух — густой от запаха машинного масла, озонованного дождя на бетоне и далёких выбросов. Звук был сплошным, низкочастотным гулом, из которого выплывали гудки, лязг, обрывки громкой музыки. Но люди… Люди спешили, не смотрели по сторонам. Их одежда была практичной, серой, лица отмечены усталой сосредоточенностью. Игнац и Кассиопея в своих потрёпанных, нездешних одеждах были тут как яркие заплатки на грязном холсте.

Им нужно было укрытие. Они шли, прижимаясь к стенам, следуя за Шёпотом, который вёл их, нюхая воздух, улавливая не запахи, а, казалось, потоки памяти. Он свернул с широкого проспекта в узкий переулок, где неоновые вывески («Синтетические белки», «Ремонт нейроинтерфейсов», «Сон по тарифу») сменились тусклыми керосиновыми фонарями. И там, зажатый между стеклянными небоскрёбами, стоял Дом.

Трёхэтажный, из тёмного, почти чёрного кирпича, с узкими, как бойницы, окнами и дубовой дверью, покрытой патиной времени. Вывеска, вырезанная прямо в камне над входом, гласила: «ГОСТИНИЦА «СЕДИНА». НОЧЛЕГ. ТИШИНА».

Дверь открылась сама, пропуская их внутрь с тихим скрипом. Внутри пахло старыми книгами, воском для паркета и слабым, едва уловимым ароматом ладана. Контраст с городом был оглушительным. В крошеном вестибюле за конторкой сидел мужчина в безупречно отглаженном, но старинного покроя костюме. Его лицо было непроницаемым, а глаза — цвета старого серебра. Он посмотрел на них, на зверей у их ног, и кивнул, будто ждал.
— У нас есть комната. На ночь. Плата — один неповторимый звук, — его голос был тихим и очень чётким. — И соблюдение тишины после полуночи. Ночью Дом слушает.

Комната №13 (Игнац нервно хмыкнул) находилась на третьем этаже. Она была маленькой, с высоким потолком, одним узким окном, выходящим в световой колодец между зданиями, и огромной кроватью с пологом. Стены были обшиты тёмным деревом. И здесь, среди городского гама, царила абсолютная, вязкая тишина. Она не была пустой — она была наполненной. Как будто само помещение внимательно прислушивалось.

Кассиопея положила камертон на прикроватный столик. Он лежал неподвижно.
— Что он имеет в виду под «Дом слушает»? — прошептала она.

Ответ пришёл в полночь.

Часы внизу, в вестибюле, пробили двенадцать. И с последним ударом привычный городской гул снаружи окончательно отступил. Но внутри Дома тишина ожила. Из стен, из самых стыков между тёмными панелями, начали просачиваться звуки-призраки. Не громкие. Шёпот из угла, где никто не стоял. Отдалённый, чистый смех ребёнка, доносящийся словно из-под пола. Скрип пера по бумаге из-за стены. Мелодия забытого вальса, играющая так тихо, что её можно было спутать с шумом в собственных ушах.

Орфей прижал уши, заскулил. Шёпот же насторожился, его уши поворачивались как локаторы, следуя за этими акустическими миражами. Он не боялся. Он слушал.

Игнац, затаив дыхание, поднёс ухо к стене. Он уловил обрывки разговора на языке, который знал, но который звучал с архаичным акцентом. Речь шла о звёздах, о «запечатанном небе».

Кассиопея взяла камертон. Не ударяя им, она просто прижала основание к деревянной панели стены. И камертон отозвался. Лёгкой, едва ощутимой дрожью, которая перешла в тонкий, чистый звук — не тот, что помнил Игнац, а иной. Звук колокольчика, качающегося на ветру в забытом саду.

В ответ на этот звук один из шёпотов в стене стал явственней. Женский голос, уставший и печальный, произнёс прямо в её сознание: «Ключ в музыке тишины. Ищите Настройщика. Он прячется в самом громком месте города…»

Фраза оборвалась. В коридоре за дверью послышались тяжёлые, мерные шаги — не человеческие, а словно сделанные из уплотнённого времени. Хранитель обходил этажи. Звуки-призраки мгновенно смолкли, втянувшись обратно в стены. В комнате воцарилась мертвенная, безопасная тишина.

Они не спали до утра. Сидели, прислушиваясь к дыханию Дома, к редким, осторожным звукам за окном возрождающегося города. Камертон лежал, снова безмолвный, но изменившийся. Его металл казался чуть теплее, а на поверхности отозвавшейся грани проступил едва видимый узор, напоминающий нотный стан.

«Седина» была не просто гостиницей. Это был архив. Хранилище звуков, голосов и воспоминаний, которые шумный новый город старался забыть. И он только что дал им первую подсказку. Настройщик. Самое громкое место. Рассвет за окном был серым, безрадостным, но в нём теперь была не просто цель выжить, а цель понять.