Кровавые игры

Глава 1. Добровольная жертва

Тишина в зале была такой густой, что Ванесса почти слышала, как стучит ее собственное сердце. Свет от голых ламп на потолке падал на выцветший ковер и бледные лица соседей, собравшихся у экрана. На нем, как и каждую субботу, в холодных голубых тонах мерцала эмблема Игр: стилизованная капля крови в терновом венце. Диктор за кадром произносил привычные, леденящие душу слова: «…ежегодная жертва во имя стабильности и очищения Латака. Имена отобранных будут озвучены после полуночи».
Мама сжимала руку Лены так сильно, что костяшки пальцев побелели. Сестра, пятнадцатилетняя Лена, смотрела в пол, ее плечи были скрючены под невидимой тяжестью. Ее имя было в лотерее впервые. Один шанс из трех тысяч. Достаточно.
«Ванесса Рейн». Она произнесла свое имя четко, громко, и оно прозвучало как выстрел в этой мертвой тишине.
Все повернулись к ней. Мама ахнула, прикрыв рот ладонью. Отец, обычно неподвижный, как скала, резко встал, и его стул с грохотом упал на пол.
— Что? — только и смогла выдохнуть Лена, ее широко раскрытые глаза наполнились слезами. — Нет, Ваня, нет, ты не можешь…
— Могу, — перебила ее Ванесса. Голос не дрогнул, и она сама удивилась этому. Внутри все было вывернуто наизнанку от ужаса, но снаружи — только холодная решимость. — Я объявляю себя добровольцем. Я заменяю Елену Рейн.
В воздухе повисло коллективное «ах». Добровольцы были редки. За последние пять лет — всего двое. Это считалось либо высшей формой безумия, либо запредельной храбростью. В глазах соседей Ванесса прочла и то, и другое, а еще — леденящий ужас и смутное уважение.
— Ты сошла с ума! — прошипел отец, схватив ее за локоть. Его пальцы впивались в кожу. — Сию же минуту откажись! Это не твой долг!
— Это мой выбор, — она высвободила руку, глядя ему прямо в глаза. В его взгляде, помимо гнева, мелькнуло что-то неуловимое — почти паника. — Лена не переживет там и дня. А я… я сильнее.
Это была правда. Лена была мечтательницей, рисовала цветы на полях учебников и боялась даже мышей в подвале. Ванесса же с двенадцати лет тайком тренировалась на заброшенном заводе: лазала по руинам, училась терпеть голод и боль, метала ржавые болты в нарисованные на стене мишени. Готовилась. Не к этому, конечно. Но жизнь в Латаке — сама по себе была подготовкой к чему-то ужасному.
Мама не проронила ни слова. Она просто смотрела на Ванессу, и казалось, будто ее лицо за одну секунду покрылось паутиной новых морщин. Потом она медленно поднялась, подошла и обняла ее, прижавшись щекой к ее виску. Пахло домашним мылом и безысходностью.
— Прости, — прошептала мама так тихо, что услышала только Ванесса. Кому она просила прощения? Ей? Лене? Или кому-то еще?
Ванесса закрыла глаза на секунду, позволяя этой хрупкой иллюзии безопасности обнять себя в последний раз. Потом отстранилась. Делать было нечего. Выбор, раз сделанный, отменить было нельзя. Система любила окончательность.
Последний разговор с Леной произошел в их общей комнате, заваленной книгами и рисунками. Лена рыдала, уткнувшись лицом в подушку.
— Я ненавижу себя, — всхлипывала она. — Я должна была… Я бы как-нибудь…
— Закрой рот, — мягко сказала Ванесса, садясь на край кровати. — Ты бы не смогла. А я — смогу. В этом вся разница.
— Но ты умрешь там! — Лена вскинула заплаканное лицо. — Все там умирают, Ваня! Все!
— Не все, — возразила Ванесса, хотя знала, что статистика на стороне сестры. Из двадцати участников выживал один. Иногда ни одного. — Кто-то же возвращается. Я вернусь. Обещаю.
Обещание было горькой ложью, и они обе это знали. Но Лена уцепилась за него, как утопающий за соломинку.
— Правда? Ты вернешься?
— Правда. А пока — будь сильной для мамы с папой. Слушайся отца. И… не переставай рисовать. Спрячь альбомы, если придется. Но не переставай.
Они обнялись, и Ванесса чувствовала, как худенькое тело сестры сотрясается от рыданий. Она впитывала это ощущение: тепло, запах дешевого шампуня, хрупкость костей под кожей. Чтобы помнить. Чтобы было за что бороться там, в аду.
— Я люблю тебя, — прошептала Лена.
— Я тоже...