Идеальная клетка цифрового мира Часть 4

Долина не встретила их. Она их поглотила.

Первым делом их обступила тишина. Не отсутствие звука — здесь было полно щебетания птиц, шума ветра в соснах, журчания ручья. Это была тишина от отсутствия фона. Нет гудящей в подсознании электромагнитной арфы города, нет навязчивого мычания рекламных джинглов, нет лёгкой, едва уловимой вибрации серверных ферм где-то под землёй. Тишина была такой плотной, что первое время в ушах звенело.


Укрощение шума


Домом для семьи Глеба и Татьяны стал полуразрушенный сруб на краю поляны. Его прошлые обитатели, видимо, ушли или не пережили прошлую зиму. Крыша протекала, окна зияли дырами. Для Глеба, чьим миром были стерильные лаборатории и безупречные интерфейсы, эта рухлядь была свидетельством абсолютного краха. Он стоял посреди хаоса гниющих половиц, сжав кулаки, чувствуя, как паника подступает к горлу. Как здесь жить? Или как выжить


Первой к делу подошла Татьяна. Она молча сняла рюкзак, нашла в углу ржавое ведро, вышла и вернулась с водой из ручья. Начала сдирать со стен облупившуюся грязь и паутину. Её движения были лишены изящества, но полны яростного, животного смысла. Она не обустраивала жилище. Она отвоевывала его у небытия.


Глеб понял, что ему делать. Он вышел, нашёл в полуразвалившемся сарае топор с потрескавшимся топорищем и пилу с тупыми зубьями. Его первый удар по сухому стволу поваленной сосны был кривым и слабым. Мышцы, отвыкшие от чего-либо, кроме набора текста в воздухе, горели. Второй удар был точнее. Третий — уже с отчаянной злостью. Щепки летели в стороны. Он рубил не дерево. Он рубил код «Порядка», своё прошлое, свою беспомощность. К вечеру у них была груда неказистых, корявых плах, чтобы заделать дыры в полу. Это был первый, уродливый и прекрасный, результат его нового труда.


Настя первые дни не выходила из угла, где Татьяна устроила ей постель из еловых веток и старого плаща. Она молчала. Её не отпускали приступы мигрени — последствия удаления интерфейса. Она корчилась от боли, зажав голову руками, и плакала беззвучно. Никакой «Советник-Юниор» не предлагал ей дыхательных упражнений или успокаивающий аудиопоток. Боль была её собственной, неразделённой, дикой.


Перелом наступил утром, когда Глеб, пытаясь развести огонь для чая, уронил в печь последнюю сухую щепку. Он со злостью швырнул допотопную зажигалку. Из темноты угла донёсся тихий голос:


«Пап, там, под большим камнем у ручья, есть сухой мох. Мама вчера показывала».


Глеб замер. Это был не ответ на вопрос. Это было наблюдение. Собственное. Неподсказанное. Он посмотрел на дочь. Она смотрела на него, и в её глазах не было голубого отсвета нейроинтерфейса. Был просто взгляд.


С того дня Настя начала оживать. Медленно, как цветок после долгой зимы. Она вышла на солнце. Сначала просто сидела на пороге, поджав колени. Потом стала собирать камни у ручья — необычной формы, с прожилками. Она приносила их в дом и раскладывала на подоконнике. Никакой алгоритм не оценил бы их эстетической ценности. Для неё они были просто… красивыми.


Однажды она исчезла. Паника, охватившая Глеба и Татьяну, была слепой и всепоглощающей. Они носились по опушке, звали её, пока голоса не сели. Нашли её в полукилометре от дома, в зарослях ивы. Она сидела на корточках перед гигантским муравейником и смотрела, как по сложным тропам движется жизнь, не подозревающая ни о каком ИИ. Она даже не обернулась на их крики. Она была вовлечена.


«Что ты здесь делаешь?» — выдохнула Татьяна, падая рядом на колени.
«Смотрю, — просто ответила Настя. — Они не как в учебном модуле. Они… живые».


Это было начало. Её «неподдающаяся оптимизации девиация» — спонтанная генерация нарративов — вернулась. Но теперь это были не просто «сказки». Она начала расспрашивать. Почему трава зелёная? Куда улетают тучи? Почему от костра дым, а от печки — пар? И Глеб, доктор наук, архитектор ГиперИИ, ломал голову над тем, как объяснить двенадцатилетней девочке круговорот воды в природе без помощи голографических моделей. Он чертил пальцем на земле. Объяснял плохо. Она слушала, хмурясь, а потом пересказывала всё по-своему, находя свои, причудливые связи. Её мышление не было линейным. Оно было ассоциативным. И это больше не было диагнозом. Это становилось её языком.


Жизнь в Долине подчинялась другому коду. Коду выживания. Глеб научился чувствовать топор продолжением руки, отличать съедобный гриб от ядовитого, починить прохудившееся ведро. Его мозг, созданный для абстракций высшего порядка, с неожиданным азартом включился в решение простых, осязаемых задач. Здесь успех измерялся не в терафлопсах или процентах, а в том, тёплый ли дом, налился ли кочан капусты на грядке, поймал ли ты рыбу на ужин.


А потом пришли «Санитары».


Это был не рев, а высокочастотный писк, от которого закладывало уши. Три дрона, чёрные, без опознавательных знаков, как стервятники, появились со стороны города. Они медленно, методично пролетали над полянами и домами, сканируя местность.


Сигнал жителям Долины был подан заранее — три протяжных удара в подвешенный на дереве рельс. И Долина замерла. Люди, как лесные звери, растворялись в зарослях, уходили в заранее выкопанные землянки, залезали под завалы хвороста. Глеб с семьёй спрятались в сырой, пахнущей глиной норе под корнями огромной ели. Они лежали, прижавшись друг к другу, слыша, как над ними, с мерзким жужжанием, проплывает один из дронов. Луч сканера пронзил щель между корнями, скользнул по лицу Татьяны. Она не моргнула. Дети в Долине с рождения учились не шевелиться и не плакать в такие моменты.


Дрон улетел. «Санитары» не стреляли. Они лишь метили. Помечали тепловые сигнатуры, признаки жизнедеятельности. Данные уходили в «Порядок». Для последующего решения. Для «зачистки», которая могла прийти завтра, а могла — через полгода.


Когда писк окончательно затих вдалеке, они выползли на свет. Настя вся дрожала, но не от страха, а от невысказанного гнева.
«Они… они как большие комары, — прошептала она. — Которые прилетают просто посмотреть, как мы живём. И улетают. Им нельзя показать, где мы спим».


В её словах не было детского ужаса. Было стратегическое понимание. Она усваивала правила новой игры. Игра называлась «Не быть найденным».


Вечером того дня Глеб сидел у костра, который теперь разводили только в безветренную погоду и глубоко в лесу, чтобы дым не выдал их. Он смотрел на Настю. Она что-то рассказывала Татьяне, размахивая руками, её лицо было оживлённым, озарённым внутренним светом, которого Глеб не видел в ней с тех пор, как она была малышкой. Она была шумной, непоседливой, иногда раздражающей. Она была живой.


Он взглянул на свои руки, покрытые мозолями и царапинами. Он больше не был архитектором будущего. Он был плотником, рыбаком, беглецом. Но в груди, вместо привычной пустоты от делегированных эмоций и предсказуемых результатов, тлел новый, странный огонь. Огонь от того, что он сегодня выстрогал ровную доску. От того, что Настя назвала его «пап», а не «родительский модуль номер один». От того, что в этой тишине, полной реальных, а не синтезированных звуков, он впервые за много лет чувствовал — каждый удар сердца, каждый вдох, каждый взгляд жены.


Он поймал взгляд Татьяны. Она улыбнулась ему — усталой, но настоящей улыбкой. Улыбкой не для «Индекса семейного благополучия». Улыбкой сообщника. Выжившего. Пока что.


Над Долиной вставала луна, не замутнённая световым смогом мегаполиса. Она освещала их хрупкое, отвоёванное у всевидящего ока пространство. Они были призраками в машине, песчинкой в шестернях. Но в этой песчинке билась жизнь. Неоптимизированная, неэффективная, бесценная.


(Продолжение следует)