Сияние роскоши. Между долгом и пламенем

Закат залил Рагфелиан полусонными, тягучими оттенками розового золота, превращая город в подобие огромного ювелирного украшения, забытого на краю ночи. Шпили Института магии, зазубренные и острые, казались вырезанными из темного оникса на фоне пылающего небосвода. Тени внизу, в лабиринтах нижних улиц, вытянулись, будто извилистые черные змеи; они медленно и неумолимо расползались по камням мостовых, намереваясь опутать мир и погрузить его в беззвучный мрак. Воздух над столицей сделался плотным, почти осязаемым, вобрав в себя аромат остывающего гранита и горьковатый запах речного тумана.

Тишина укутала поместье, словно тяжелое, подбитое мехом покрывало. Она была не пустой, а живой, сотканной из тьмы и пронзительного холода, которые мелкими иглами проникали в самые потаенные уголки комнат, сквозь щели дубовых рам и тяжесть портьер. Изредка по коридорам, подобно бестелесным теням, проходили слуги; их движения были бесшумны, а лица скрыты в сгущающихся сумерках.

В глубине дома время словно замерло, превратившись в густую, прозрачную смолу. На диване, чьи резные ножки тонули в тени, горделиво восседала женщина. Ее неподвижность была сродни статуарной: она не шевелилась, позволяя угасающему свету играть на своих плечах. Волосы ее в цвете заката отливали глубоким, тревожным красным, вспыхивая медными искрами всякий раз, когда последний луч солнца пробивался сквозь стрельчатое окно. Этот свет выхватывал из полумрака лишь изящный изгиб ее шеи и неподвижный взгляд, направленный в пустоту, в то время как остальная зала уже погружалась в сизый бархат ночи. Пылинки, танцующие в закатном столбе света, казались мириадами золотых искр, застывших в вечном движении между светом и тьмой. Глаза напоминали янтари, губы сложились в доброй улыбке.

Рядом с ней сидели две юные леди — одна маленькая, пухлая, словно пирожок или яблоко. Она была живым напоминанием о том, какой должна быть женщина — наполненной соками жизни, спокойной и крепкой. Ее волосы казались нежными, будто она из шатенки стала блондинкой. В голубизне ее глаз притаилось тревожное ожидание, контрастирующее с мягкостью черт.

Сидящая посередине же была её полной противоположностью. Годы и тяжелые роды, следовавшие один за другим в её молодости, выпили из неё все краски. С каждым ребенком она становилась всё прозрачнее, всё тоньше, пока не превратилась в ту самую высокую, костлявую тень, чьи шаги едва слышны в тишине поместья. Илдея вызывала невольное чувство хрупкости; казалось, само её существование поддерживается лишь строгой дисциплиной и бесконечными флаконами с лекарствами. Она привыкла к постоянному ознобу, который не могли прогнать даже тяжелые шали, и к той изматывающей тошноте, что следовала за каждой попыткой съесть чуть больше положенного. Тупая боль в боку, напоминающая о проблемах с желчным, стала её вечной спутницей, заставляя двигаться осторожно, словно внутри неё был запрятан разбитый хрусталь.

На другой стороне сидела девочка, уже начинающая перерастать в девушку. Она была еще угловатой, с тонкими запястьями и пытливым взглядом, в котором сквозило недетское терпение. Она молча наблюдала, как тени-змеи подползают к подолу её платья. В этой комнате, где встретились три возраста и три разные судьбы, царило странное единение. Тишину нарушало лишь мерное дыхание Илдеи, тяжелое и чуть свистящее, да далекий звон посуды где-то в недрах кухни. Закат догорал, и вместе с ним уходила последняя теплота, оставляя женщин в оцепенении перед наступающей ночью.Ее волосы горели словно пламя, в глазах блестели искорки — не то отблески умирающего солнца, не то холодный огонь затаенной воли. Взглянув на обеих по очереди, женщина произнесла голосом, в котором не было места возражениям:

— Завтра у нас будет прием. Вы должны будете представить Роселлу высшему свету.

Слова упали в тишину зала, как тяжелые камни в стоячую воду. В душе Агластии в ответ на этот приказ мгновенно взметнулось и зашумело темное пламя. Мысли о том, что она сама теперь становится частью этого механизма и должна управлять чужой судьбой, пробуждали в ней глухую, болезненную злость. Память услужливо подбросила образ ее собственного замужества — дня, когда ее, словно породистую кобылицу, передали в чужие руки, даже не спросив согласия.

Мысленно юная леди горько усмехнулась: почем ее родителям было знать, вдруг самостоятельно она смогла бы найти кого-то получше? Вдруг за пределами этих душных, пропитанных запахом лекарств и старой пыли стен, существовал мир, где ее ценили бы не за покорность, а за ту жизнь, что текла в ней так ярко?

— Я должна буду следить за ней? — брови Агластии взлетели вверх, а в голосе промелькнула нотка неприкрытого возмущения, которую она не успела подавить.

Мысль о том, что на неё возлагают роль надсмотрщика, жгла её изнутри. Агластия непроизвольно выпрямилась, её пухлые пальцы вцепились в мягкую ткань платья. Она сама чувствовала себя птицей в золоченой клетке, и роль той, кто будет проверять запоры на дверях другой пленницы, казалась ей верхом несправедливости.

В улыбке Илдеи появилось едва заметное напряжение. Это не была улыбка радости — скорее маска, которую она носила столько лет, что та почти приросла к коже. Лицо её по-прежнему сохраняло мягкость и доброту, но в уголках губ залегли глубокие тени, выдававшие очередную волну слабости. Она медленно перевела взгляд с Агластии на Роселлу, и в этом взгляде читалась усталость человека, у которого нет сил на бунт.

Илдея слегка кивнула, и это движение отозвалось в её теле резким уколом боли в боку. Она незаметно прижала локоть к ребрам, стараясь скрыть приступ тошноты, который всегда подступал так некстати. Для неё этот прием был не балом, а очередным полем битвы, где нужно было просто выстоять, не упав в обморок от духоты и запаха тяжелых духов.

— Мы все следим друг за другом, милая, — тихо произнесла Илдея, и её голос прозвучал как шелест сухой травы. — Это единственное, что нам осталось. Ты справишься. Ты молода, и в тебе достаточно жизни, чтобы Роселла чувствовала себя под защитой, а не под стражей.

Агластия промолчала, но «темное пламя» в её душе не угасло. Она понимала, что под защитой Илдея имела в виду нечто совсем иное — круговую поруку, где каждая женщина отвечает за то, чтобы другая не совершила роковой ошибки. Взгляд Роселлы, застывший на них обеих, стал ещё более пронзительным. Девочка словно впитывала каждое слово, каждое движение, осознавая, что завтра её детство окончательно растворится в розовом золоте закатов Рагфелиана, уступив место холодным интригам высшего света.

Однако реальность Рагфелиана быстро остужала этот порыв. Агластия привыкла к тому, что ей в первую очередь нужно думать о себе — это было единственным способом выжить и не превратиться в такую же прозрачную тень, как Илдея. К липкому, привычному страху перед властным свекром, который незримо присутствовал в каждом углу этого дома, внезапно прибавилась робкая, почти детская надежда. Она старалась убедить себя, что ее роль в судьбе Роселлы — не предательство. Она ведь не делает девочке ничего плохого? Всего лишь ведет ее по проторенной тропе, по которой прошли они все.

Агластия бросила короткий взгляд на девочку. В голубизне ее глаз тревожное ожидание сменилось чем-то более острым, почти осязаемым. В этот момент тени в комнате окончательно сомкнулись, оставив лишь три женских силуэта, объединенных общей тайной и общим страхом перед тем, что принесет им завтрашний светский раут. Кальвирна нахмурилась и скрестила руки на груди — жест, в котором сквозило чистое, неразбавленное упрямство. В этой позе, в резком развороте плеч и плотно сжатых губах, она до боли напоминала отца.

— Что такое? — графиня изящно приподняла бровь, и в её голосе прозвучала легкая, почти невесомая насмешка. Она знала этот взгляд.

Девушка подняла глаза на мать. В этот момент, несмотря на свой рост и претензию на взрослость, она напоминала обиженного ребенка, у которого пытаются отобрать любимую игрушку или, в данном случае, свободу действий. Это выражение лица — смесь вызова и детской беззащитности — мгновенно отозвалось в сердце Илдеи.

Волна умиления, теплая и мягкая, согрела измученную недугом душу графини. Что ни говори, она любила свою дочь, пусть и чувствовала порой, что не может совладать с этой стихией. Кальвирна унаследовала тяжелый, гранитный характер Кемстрона, его негибкость и привычку брать свое. Но если Кемстрон уже не был юным мальчиком и со временем научился прислушиваться к жене, находя в её советах тихую гавань, то его дочь была еще неотесанным алмазом.

Илдея мысленно улыбнулась, глядя на нахмуренное лицо дочери. Она представила того беднягу, которому суждено стать мужем этой девчонки. Будущему супругу придется с ней нелегко: Кальвирна не была из тех, кто смиренно вяжет у камина, ожидая мужа с охоты. В ней бродила та же опасная энергия, что и в самом Рагфелиане в часы заката — красивая, но способная опалить любого, кто подойдет слишком близко без должного уважения.

— Ты выглядишь так, будто я прошу тебя выпить яд, а не примерить новое платье, — тише добавила Илдея, протягивая свою тонкую, холодную руку к ладони дочери. — Завтрашний день — это лишь игра. А ты всегда любила побеждать в играх, не так ли?

— Ладно... — недовольно проговорила Кальвирна, и в этом коротком слове слышалось всё её нежелание подчиняться правилам, которые ей еще только предстояло выучить.

Она вышла вслед за Агластией, и как только тяжелая дверь за ними закрылась, тут же бесшумно открылась другая. Взгляд Илдеи, затуманенный усталостью, пересекся с холодным взором вошедшего — в этом столкновении было что-то от вечного противостояния живого дерева и мертвого металла. Однако сегодня в облике Кемстрона прибавилась какая-то мягкая, почти человеческая изможденность. Его волосы были слегка растрепаны, перчатки, надетые с самого утра, уже исчезли, а верхние пуговицы камзола были небрежно расстегнуты.

Он не произнес ни слова приветствия, словно за долгие годы их брака всё уже было сказано. Кемстрон тяжело опустился на диван рядом с женой и протянул ей изящный пузырек из темного стекла, в котором колыхалась вязкая желтая жидкость.

— Твое лекарство.

Алхимические зелья, которыми Илдея поддерживала свое существование, были капризны. Кемстрон видел её физическую немощь в каждом жесте — в том, как медленно она поднималась по лестнице, как дрожали её пальцы, когда её бил очередной озноб. Кровь в ней будто еле теплилась, не успевая согревать ледяные конечности. Её желчный пузырь, как и весь измученный организм, не прощал ошибок. Любая попытка поддаться соблазну и съесть кусочек жирного мяса или масляного пирога заканчивалась часами изнурительной тошноты и острой, скручивающей боли под ребрами, после которой кожа Илдеи приобретала пугающий восковой оттенок.

Он понимал: Илдея не умирает здесь и сейчас, но её запас прочности ничтожно мал. Любая беременность в таком состоянии стала бы для неё непосильным марафоном, а магия, даже самая точная, давала сбои. Кемстрон не доверял эликсирам, предотвращающим зачатие; он слишком боялся, что попытка прервать фатальный процесс обернется для жены роковым кровотечением.

Илдея приняла пузырек холодными пальцами и сделала глоток, поморщившись от травянистой горечи. Вернув пустую склянку, она внимательно посмотрела на мужа.

— Ты задержался сегодня дольше обычного. Как поживает твоя... пассия? Надеюсь, она была к тебе благосклонна?

Кемстрон на мгновение замер, и в его холодном взгляде что-то изменилось. На долю секунды его лицо утратило привычную маску суровости: он мечтательно задумался, и в глубине его глаз промелькнул отблеск того живого, хищного огня, которому не было места в этой стерильной, пропахшей лекарствами комнате. Он вспомнил жар другого тела, шелк чужих волос и ту жадную страсть, которую испытывал в объятиях своей постоянной любовницы — женщины, чье имя они оба предпочитали не называть вслух.

— Она была... очаровательна, — ровным, но чуть более низким голосом ответил он.

Илдея лишь понимающе кивнула. В их отношениях давно не было места ревности. Между ними царило то редкое взаимопонимание, которого так не хватало родителям Агластии, вечно делившим власть и изводившим друг друга взаимными упреками. Здесь же всё было иначе. Уважение заменяло им страсть, а честность — клятвы в любви, которой никогда и не было. Илдея сама предпочитала, чтобы он находил выход своим желаниям на стороне, не превращая их общую спальню в место пыток или неоправданного риска.

Она ценила его за то, что он был её опорой в этом шатком мире, а он ценил её острый ум и ту тихую силу, с которой она управляла домом, несмотря на немощь. Они были союзниками, скованными не только общим прошлым и детьми, но и глубоким взаимным приятием.Он придвинулся ближе и помог ей поправить тяжелую шаль на плечах — бережно, почтительно, как опекун, который боится сломать хрупкий фарфор, едва справляющийся с повседневной жизнью.

Кемстрон осторожно взял её за руку — пальцы его были теплыми, а её — холодными, как лед. Это не был жест желания, это был жест соратника, проверяющего, не погасло ли пламя в лампаде.

— Завтра будет тяжелый день, — тихо сказал он. — Тебе нужно отдохнуть. Я прослежу, чтобы слуги приготовили тебе ванну с солью».

Давай перепишем этот момент полностью, сосредоточившись на внезапной смене атмосферы: от сонной тишины к лихорадочному шепоту и дерзкому плану.

Агластия с Кальвирной шли по бесконечному коридору, где гулкое эхо их шагов тонуло в тяжелых ворсовых коврах. Сизые сумерки уже окончательно вытеснили золото заката, и в нишах между статуями затаился густой, непроницаемый мрак. Агластия шла молча, всё еще чувствуя на губах горечь увиденной в зале сцены — этого странного союза лекарств, измен и холодного уважения.

Вдруг Кальвирна резко остановилась. Её рука, крепкая и горячая, мертвой хваткой вцепилась в запястье Агластии, заставляя ту вскрикнуть от неожиданности.

— Можешь помочь мне уйти? — прошептала девочка.

Голос её, обычно звонкий и дерзкий, сейчас вибрировал от едва сдерживаемого возбуждения. Агластия замерла, оглядываясь на пустой коридор.

— О чем ты? Прием только завтра, Кальвирна. Если ты надеешься сбежать от высшего света, то...

— Да при чем здесь прием! — Кальвирна нетерпеливо тряхнула головой, её глаза в полумраке блеснули диким, почти животным азартом. — Я хочу уйти в город. Сейчас. Всего на пару часов, пока отец занят лекарствами матери.

Агластия почувствовала, как внутри всё похолодело. — В город? Ночь на дворе, Кальвирна! Рагфелиан — это не сад за поместьем. Там...

— Я пойду не как леди, — перебила её девочка, подаваясь ближе. От неё пахло свежим ветром и каким-то упрямым, детским бесстрашием. — У меня под кроватью спрятан сверток. Старая куртка, поношенные штаны и кепка, под которую можно убрать волосы. В образе мальчишки-простолюдина я сойду за своего в любом кабаке у реки. Никто и не взглянет на оборванца.

Кальвирна сжала руку Агластии еще сильнее, почти умоляя. — Мне нужно просто подышать. Посмотреть на огни внизу, услышать, как люди смеются просто так, а не потому, что это предписано этикетом. Помоги мне выскользнуть через прачечную. Ты ведь сможешь отвлечь слуг? Скажешь, что я заперлась у себя, потому что у меня разболелась голова — как у мамы. Им и в голову не придет проверять.

Агластия смотрела на неё и видела в этом лице черты Кемстрона — ту же железную волю, но еще не закованную в латы обязательств. Внутри у Агластии вспыхнуло «темное пламя». С одной стороны — страх перед гневом свекра, а с другой — жгучая, завистливая радость. Если Кальвирна вырвется за эти стены хотя бы на час, это будет маленькой победой над всей той фальшью, в которой они жили.

— Мальчишкой, значит? — Агластия медленно перевела дух, чувствуя, как сама втягивается в эту опасную игру. — Если нас поймают, Кальвирна, пороть будут не только тебя. Но... надевай свои штаны. У нас мало времени.