Азбука жизни Запись 4053. Фермата

Запись 4053. Фермата.

Я стою у панорамного стекла виллы. За ним — чёрная бездна Атлантики, ритмичный выдох мира, который мне не враг и не друг. Он просто есть. Как и мы здесь, сейчас.

Мои люди. Моя нота.

Воронцов, опираясь о косяк, слушает не ушами — считывает частоты. Надежда рядом, её аналитический взгляд скользит по мне, как по чистому коду. Бабушка, Ксения Евгеньевна, в кресле — моя генетическая фермата, остановившаяся во времени, чтобы слушать меня.

Дмитрий и Владимир. Мои композиторы. Мои учителя в чём-то, коллеги во всём. Дмитрий, чья нежность ко мне и к бабушке — давний, прекрасный и чуть грустный контрапункт нашей жизни. Владимир, чей ум рождает звуковые миры из тишины. И Эдик. Эдуард Петрович. Мой маэстро. Сидит в тени рояля, его пальцы лежат на коленях — он уже дирижирует моим молчанием, которое вот-вот прерву.

Я не собираюсь говорить. Я собираюсь извлечь звук. Тот самый текст. Последний. Не как речь. Как вокальную партию — без вибрато, без пафоса. Мои пять октав сегодня упакованы в одну, ровную, стальную линию. Это будет каденция не для украшения, а для уничтожения темы.

Я начинаю. Голос ложится на тишину, как смычок на струну в начале большого пути.

«Я обнаружила администратора. Администратора декораций к низкобюджетному спектаклю о власти...»

Вижу, как Дмитрий тихо щёлкает пальцами. Сухое стаккато одобрения. Его взгляд говорит: «Браво. Ты взяла их громкую тему и провела с ней инверсию. Получилась правда». Владимир проводит рукой по воздуху, ловя тембр. «Столовая для чаек», — повторяет он про себя, и я вижу, как в его голове уже рождается саундскейп этого абсурда — крики чаек, скрежет металла, пустота.

Надежда улыбается уголком губ, глядя на экран ноутбука. «Garbage collection», — шепчет она Воронцову. Он кидает мне взгляд инженера, увидевшего, как сложная конструкция рушится от одного точного удара по расчётной точке. «Коэффициент усталости материала от собственной пустоты», — бормочет он в ответ. Это высшая похвала.

Я веду голосом дальше, к финалу. К тому, что стало не итогом, а естественным прекращением звука. «...Ах, да. Эти. Ну, whatever».

Ставлю фермату. Долгую. Ясную.

В тишине, что последовала, звучит смех Ксении Евгеньевны. Женский, низкий, полный живого, едкого ума.
— Критическое издание мифа, Вика. С вариантами прочтения и указанием всех заимствований у пошлости. Высший пилотаж, — говорит она. И в её глазах я вижу не гордость бабушки, а уважение коллеги. Профессора к профессору.

Но главный судья — Эдик. Он открывает глаза. Поворачивается к роялю. И одним движением, без подготовки, извлекает сложный, жёсткий, политональный аккорд. Звук тревоги, насилия, лжи — всё сразу. А потом его правая рука мягко, но решительно ложится на клавиши, глуша их педалью. Аккорд гаснет, растворяясь в тёплом гуле дерева и струн.
— Диссонанс требует разрешения, — говорит он, не глядя на меня. — Ты не разрешила его. Ты сняла педаль. Показала, что это был просто шум. Не заслуживающий даже гармонического ответа.

Он закрывает крышку рояля. Тихий, бархатный щелчок. Точка.

Воронцов уже наливает коньяк. Льёт и мне. Я принимаю бокал, чувствую тепло хрусталя.
— За чистую интонацию, — говорит он, и его тост — это формула, которую я принимаю.
— За тишину после истинной ноты, — отвечаю я. И ловлю взгляды Дмитрия, Владимира, Эдика. Это взгляд ансамбля после идеально сыгранного финала. Глубокое, молчаливое «сыграно».

Мы чокаемся. Звук — чистый, высокий, камертонный.

— Фермата, — вдруг тихо говорит Эдик, всё ещё глядя на глухую крышку рояля. — Это ведь не только знак остановки. Это знак продления. Но не звука — смысла. Чтобы отзвучавшая нота успела превратиться в понимание.
Он поворачивается к нам, и в его взгляде нет судьи, есть только соавтор.
— Сегодня случилось не окончание. Случилось продление паузы до тех пор, пока шум не растворился, не оставив после себя даже эха. Пока диссонанс не признал себя простым отсутствием тишины. Это и есть единственно возможное завершение для того, что не имело substance. Азбука закрывается, когда буквы становятся не нужны — потому что явление, которое они описывали, перестало быть явлением. Его стёрла не сила, а точность определения.

Воронцов медленно кивает, поднимая бокал ещё на сантиметр.
— За точность определения. И за пустоту, которая её заслужила.

И когда смех прорывается — это не хохот. Это лёгкие, виртуозные пассажи на тему нашего освобождения. Смех людей, которые не сражались с тьмой, а просто включили свет и увидели, что там нечего бояться. Пустые декорации. Пыль.

Я смотрю на океан. Он теперь — просто океан. Великий, равнодушный бас-континуо под тихую, ясную мелодию нашей жизни, которая продолжается. Без фальшивых нот. Без чужеродных тем.

Моя Азбука закончена. Я её не закрываю с грохотом. Я оставляю её открытой на чистой странице, где ветер с океана может перелистывать пустые листы, не находя больше ни одной буквы для того, что мы только что стёрли.

Всё. Больше мне нечего об этом сказать. Только тишина. Та самая, в которой рождается музыка.