Про Это... или Под знаком ХУ

В качестве прелюдии к «Про это…» необходимо сказать буквально 607 (шестьсот семь) слов издалека.

В 1989 году Министерство обороны СССР затеяло модные тогда игры в рационализаторство. Поначалу особенной беды в уральской редакции газеты «Красный боец» не ждали. Видали, как говорится, и покруче затеи заботливых партии и правительства: выстояли в Перестройку, пережили осаду горбачёвского Антиалкогольного указа, не поперхнулись телетрансляцией «Рабыня Изаура». Был «Красный боец» — пусть теперь будет хоть «Белым», раз того требует веление времени и рационализаторская агония руководства. Или «Зелёным»…

— Вертели мы это дело, — пробовал бодрить коллектив мудрый начальник отдела культуры и быта подполковник Геннадий Петрович Кручук.

Увы. Предлагаемые изменения прекращали рутинное течение редакционных будней. Проект «Красный боец» закрывался. Совсем. По генеральному плану обновления предполагалось, среди прочего, объединение Уральского и Приволжского военных округов в один — но очень большой — со штаб-квартирой в Куйбышеве. Не достигших пенсионного возраста офицеров и политработников выгоняли из засиженных свердловских кабинетов и квартир, вручали повестки. Впрочем, что это я сбиваюсь на современную терминологию. Вручали, конечно же, предписания в новые места работы, порой — службы.

Конкретно меня, капитана отдела комсомольской жизни, выпихивали в приволжскую окружную редакцию — опять к комсомольцам: вновь уныло грозили своим вниманием отчётно-выборные конференции, соцсоревнования в боевой и регулярно случающейся политической подготовке, отдельные недостатки оступившихся членов. Членов ВЛКСМ, разумеется.

Особенно огорчала следующая деталь моего возможного десантирования на берега Волги — перспектива ночевать в одной комнате с малознакомыми мужчинами в рамках офицерского общежития. В Куйбышеве наблюдался серьёзный дефицит служебного жилья. Выброшенные на поволжские пляжи поступательной волной структурного обновления лейтенанты и капитаны рисковали коллективно устраиваться на ночлег не один год.

— Сомнений быть ни у кого не может: через два года у всех офицеров будут служебные квартиры, — плотно позавтракавший полковник окружного отдела кадров почему-то пальцем указал на кабинетный, в тяжёлой рамке, портрет Будённого, будто брал маршальские усы в свидетели своего смелого прогноза.

Мои сомнения даже в присутствии грозного командарма эпохи тачанок, на авторитет которого опирался кадровик, никуда почему-то не улетучивались.

— Но есть вариант, — полковник снова посмотрел на портрет, словно советовался с прикреплённым к стене прославленным кавалеристом. — На базе расформированного «Красного бойца» политуправление Железнодорожных войск организует еженедельник «Военный железнодорожник». Поговори с главным редактором. Он уже приехал, можешь найти его в вашей бывшей редакции. Если тебя, капитан, возьмут — оформим перевод, останешься в Свердловске.

— Правда? — мой почти пионерский вопрос был категорически неуместен в начальственном кабинете.

— И служебная квартира, однокомнатная, первый этаж, совмещённый санузел, останется за тобой, — полковник, показалось, подмигнул: то ли мне, то ли маршалу Будённому.

Спускаясь по парадной лестнице штаба бывшего Уральского военного округа, я дивился уникальной осведомлённости кадрового начальника — так, и в деталях, знать мои жилищные обстоятельства.

«Может, он в курсе, кто у меня бывает?» — царапнуло в голове. Впрочем, эта информация проходила по другому ведомству.

Размышляя о другом ведомстве, я чуть было не ломанулся в главные двери штаба. Капитанам и всем прочим — вплоть до лампасного руководства округа — надлежало пользовать боковой невзрачный вход-выход. Почему? Вот и профессор Преображенский задавал тот же вопрос ещё в 1925 году.

Чудный летний день, не жаркий. Скромный ветерок не разгонял придавленную росой городскую пыль, а лишь слегка шевелил листву пожилых деревьев. Я чувствовал, что мои колебания между знакомым свердловским шилом и туманным, без перспектив, куйбышевским мылом всё более склоняются в сторону уральской стабильности. Возможность спать в своей кровати, по утрам принимать душ в собственной ванной комнате и запирать на ключ дверь своей квартиры перед трамвайной поездкой на работу лишь усиливала это движение прочь от приволжской окружной газеты и связанных с ней жизненных экспериментов.

Желание идти не к трамвайной остановке, а пешком — в редакцию «Красного бойца», чтобы разыскать нового редактора, только подчёркивало, уже на уровне моего бессознательного: решение принято, оставалось дело за малым — навязать себя новой редакции.

Ускоренным прогулочным шагом от штаба на проспекте Ленина (а кого же ещё?) до редакции на улице Народной Воли — минут тридцать. Но я оживлённо мерил тротуар не по прямой, мимо Центрального гастронома, а параллельными улицами. Это несколько увеличивало дистанцию и отодвигало время финиша.

Дело в том, что сразу после главного продуктового магазина предстояло бы целый квартал идти вдоль, пожалуй, самого угрюмого здания в Свердловске. Это был сумрачный многоэтажный монолит, занимавший почти целый квартал. Огромный — словно знаменитый камень Улуру умыкнули у зазевавшихся австралийских аборигенов и плюхнули в центре уральского города. Правда, уже на месте перекрасили из кричащего красного в привычный серый. Тысячи узких тёмных окон и будто замаскированные двери, куда никто не входил и, тем более, не выходил. Многие намекали, что в застенках этой архитектурной громадины бдительные власти скрывают нечто военное: исследовательский центр или производство. Определённо сказать, что именно там кашеварили, знакомые мне свердловчане не могли. Я же почти всегда старался обходить это тревожное место.

Левым фланговым движением удалось без потерь оставить уральский Улуру в глубоком тылу.

Улица, застроенная в основном современными многоквартирными домами, вела вверх — туда, где на вершине холма выдавал сомнительные прогнозы большой Гидрометцентр. Мимолётно возникла идея зайти в кафе. Сворачивать никуда не требовалось: на первом этаже многоэтажки варили фабрично слепленные пельмени. Официантка Света всякий раз почему-то называла подаваемые тут «пелемешки» сибирскими. Видимо, производственные площади, где заворачивали в тесто дискуссионный мясной фарш, находились в пригороде Томска.

У Светы всё было уменьшительно-ласкательное: пелемешки, сметанка, горчичка, перчик, лимонадик, рублик. Такая медоточивость зримо конфликтовала и с интерьером кафе, и с самой Светой — дамой рубенсовских форм и бальзаковского возраста. В помещении, несмотря на окна витринного размера и расписные стены сюжетной вариацией «Медведи на отдыхе», явно не доставало света (прошу прощения за невольный каламбур), словно перед грозой.

К счастью, мне не довелось быть свидетелем нередко сотрясавших пельменную грома и молний. Светины руки без сомнения могли метать не только легкоатлетический молот, но и громы с молниями в осмелевшего посетителя, вздумавшего, скажем, разлить под столом в стаканы не лимонадик.
В кафе, кроме Светы, имелась ещё одна изюминка: за дополнительный к счёту рубль к сибирским пелемешкам подавали видео про неразговорчивого австрийского бодибилдера и драчливых китайских монахов.

Улица между тем всё круче забирала вверх. На вершине холма, несколько таким образом приподнявшись над городом и оставив за спиной здание, где предсказывали атмосферные катаклизмы, можно было наблюдать кварталы старого города, крыши купеческих особняков. Вот только дряхлеющая, но так и недостроенная вышка телецентра смотрелась выскочившей из дивана пружиной. Или длинной болезненной занозой, которая регулярно мешала покойной жизнедеятельности горисполкома — особенно его градостроительному сектору.

О долгострое писали в газетах, снимали колкие телерепортажи, неравнодушная общественность собиралась на собрания, тиражируя строгие (в меру) резолюции. Пустое. Телебашня молча торчала и уже горожанам назло. Более того, она стала объектом литературного произведения.

В одном из пермских издательств вышел в свет сборник рассказов молодых уральских писателей. История о башне называлась «Под знаком ХУ». Главный герой — недавний выпускник технического вуза — работал в большом конструкторском бюро. Каждый божий день с девяти до шести он стоял за кульманом и чертил чёрт те знает кому нужную втулку. Так уже третий год.

Ровно в 12:30 — получасовой обед, четыре пятнадцатиминутных перекура. Курили на лестничной площадке между шестым и седьмым этажами. Пепел стряхивали в консервную банку, в которой когда-то давно была сайра тихоокеанская, натуральная, с добавлением масла. Говорили о футболе, Штирлице, хоккее, «Наутилусе», опять о футболе, Таганке, снова о хоккее, индийских йогах и ещё раз — о футболе, тантре и мантре, сотрудницах КБ (чаще всего).

Чертёжник бесконечной втулки слушал и смотрел в большое, под потолок, окно. Над крышами жилых домов и учреждений торчал немой свидетель его вязкой тоски — высокая, недостроенная, а потому молчаливая телебашня.

Завтра вновь — трамвай на работу, кульман и втулка; обед и перекуры; их с мамой две комнаты в девятом этаже; опостылевший суп около семи; телевизионный Кириллов о закромах и домнах на фоне заокеанской военщины; перед сном — киношный бригадир-строитель отказывается от производственной премии; а если повезёт — Штирлиц обманывает осторожного Бормана и разбивает бутылку с недопитым коньяком о голову глупого Холтоффа. Триста шестьдесят пять дней, похожих на повторяющийся из года в год сериал.
Справедливости ради надо заметить, что летом случался двухнедельный перерыв. Чертёжник в компании коллег — любителей бардовских песен — сплавлялся по красивой, до волшебства, реке Чусовой. Но уговоры под гитару у костра, мол, «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», не отгоняли прочь, в лес сказочных вековых елей, вцепившуюся в героя рассказа тоску.

В какой-то момент телебашня перестала молча наблюдать за перекуривающими сотрудниками КБ. Она начала… ухмыляться.

Чертёжник почувствовал укол презрения с недостроенной высоты, когда приятели спросили о турпоходе вниз по Чусовой. Он с трудом удержался, чтобы не распахнуть окно — а то и не выбить стекло — и не крикнуть. Башне.

— Перестань!

Более того, надзирательницу его никчёмности теперь можно было увидеть и из окна маминой квартиры. Жили они около птицефабрики, на окраине Свердловска. Все эти годы удавалось, сев в трамвай после работы, затем в маршрутный автобус, скрываться, не замечать невыносимого молчания башни. Теперь же она усмехалась прямо в лицо, заглушая собой телевизионных Кириллова, бригадира-строителя, радистку Кэт, профессора Плейшнера, Шелленберга, Штирлица — всех.

Башня оживала. Росла. Крепла. Набухала. Предъявляла себя несчастному Чертёжнику повсюду. В конце концов он всё понял.

— Никакая это не башня. Телевизионный сигнал? Студия информационных программ? Да-да… Рассказывайте. Нашли дурачка. Лапшичку вашу будьте любезны на уши хору ветеранов соцсоревнования. Не мне. Это символ! Фаллический символ власти. Уральский, упругий, морозоустойчивый, готовый вас, дорогие жители и гости опорного края державы, употребить. Горисполком специально воткнул высоченный языческий эрегированный истукан в центр города, чтобы всем — между шестым и седьмым этажами — было ясно наше действительное, не из газет, место и безусловное, не из программы «Время», предназначение.

Прячась в туалете, Чертёжник нехитрыми движениями левой руки пытался стимулировать напряжение своей… башни, дабы предъявить хоть какой-то аргумент башне горисполкомовской. В конце концов предъявил, шагнув с подоконника маминой квартиры, около птицефабрики. В качестве доказательства встречи двух башен Чертёжник оставил на ночном тротуаре своё успокоившееся тело и капли семенной жидкости.

Сборник рассказов молодых уральских писателей очень не понравился Свердловскому горкому комсомола. По горячим следам оказавшейся в руках читателей книжки ответственные товарищи далеко не комсомольского возраста решили провести совещание с оргвыводами. Докладчика спустили из областного комитета ВЛКСМ.

За трибуной у большого стола совещающихся оказалась неулыбчивая дама в строгой, чернильного цвета, костюмной паре и сложносочинённой причёске в несколько ярусов, а потому обильно зацементированной лаком для волос «Прелесть» всесоюзного общества «Союзбытхим». Дама метала партийные критические стрелы главным образом в рассказ «Под знаком ХУ», только само название — стеснялась что ли — интерпретировала вслух в алгебраическом ключе: «Под знаком Икс Игрек». Герой рассказа хоть и работал в научно-техническом учреждении, но о математике в тексте не было ни полслова.

Приглашённых (пока ещё не вызванных) на совещание журналистов рассадили вдоль стены, ближе к входным дверям. Любопытно было наблюдать за принципиальной докладчицей, однако мои мысли кувыркались вдали от литературной проблематики.

- Как же она, скажем, спит? С эдаким Вавилоном на голове. Каждое утро ходит в парикмахерскую? Да нет, такие женщины вызывают мастера домой… «Дежурный? Мне парикмахера в 9:47 к подъезду. И чтоб руки помыл…» Неужели ежедневно? С другой стороны, не заявишься ведь в обком, если подушка снесла твою вавилонскую башню. А может, не подушка надругалась над причёской. Муж?.. Или любовник — такой старший инструктор по организационным вопросам. Ловко перекинул остатки шевелюры с левого уха через лысину на правое и потянулся расстёгивать с утра не застёгнутую ширинку. И как ЭТО у них происходит? По партийной команде: движение вперёд — делай раз. Движение назад — два. К оральным процедурам — приступить! Фу ты, чёрт… Всякая галиматья в голову лезет.
Мысли, ограниченные партийно-политическим пространством, начинают искрить…

Не помню, какова была судьба книги молодых уральских писателей после совещания в горкоме ВЛКСМ. Пробовал в интернете отыскать хотя бы следы того сборника рассказов. К сожалению, история о знаке «ХУ» канула, словно в чёрную дыру молчаливого космоса.

— В самом деле, в этой телебашне есть что-то от фаллического культа Афродиты и Диониса, — размышлял я, подходя к редакции; недострой был виден практически из любой точки центральных кварталов города. Конструкционное утолщение в виде большой навинченной гайки у недостроенного шпиля (там, вероятно, предполагалось разместить студии, а может, ресторан, как у торчащей в Останкино родственницы) только усиливало наглядность «ХУ».

Кстати, в Свердловске был ещё один внушительный, в двадцать четыре этажа, облицованный белым мрамором фаллический символ власти — высотное здание Свердловского обкома партии. Горожане называли этот объект «Член КПСС».

Редактора «Военного железнодорожника» я разыскал в типографии. Полковник Степан Степанович Коврович и новый начальник издательства осматривали печатное оборудование. Редактор мне понравился: крупный, поживший, добродушный. Конечно, выпивал. Он расспрашивал о работе в многотиражке, окружной газете, подарил свою книжку про шпионов — «Время пик». Очень трогательно надписал: «Младшему “брату” по перу!»

Было немало перспективных деталей в пользу «Военного железнодорожника». Редакция формировалась укрупнённая — журналистов в два-три раза больше, чем в «Красном бойце». Обещали творческие командировки не только по Уралу, но и от Владивостока до Бреста. Гонорарный фонд — ого-го какой. Через два-три года планировался переезд редакции в Москву, под крыло политуправления железнодорожных войск.
Мне предлагалась должность редактора отдела комсомольско-молодёжных проблем и неуютное место в редколлегии. В помощь прилагались два выпускника журфака.

— Отдел у тебя будет, подчёркиваю, — Степан Степанович сделал паузу, — не только комсомольских проблем, но и молодёжных. Это важно.

Я согласился с мыслью, что молодёжь — это важно, и посчитал возможным сменить обмундирование общевойскового капитана на форму офицера-железнодорожника. Тем более что китель, брюки и шинель оставались мои. Менялись лишь эмблемы в петлицах: привычные перекрестия пушек переплавлялись в сложную комбинацию звезды, молотка, разводного ключа и, как мне тогда показалось, совершенно из другой оперы — крыльев и морского якоря. Всё смешалось в доме железнодорожном.

Вскоре отдел комсомольско-молодёжных проблем, укомплектованный и творчески, и штатно, заработал. Памятуя напутствие редактора, мы старались расширять горизонт тем. Регулярно в газете стала мелькать рубрика «Музыкальный сейф», где приглашённые эксперты знакомили читателя с отечественными и зарубежными рок-группами, диско и фолком. О молодёжных, очень разных течениях рассказывала тематическая страница «Мы». Представляя этот проект на редколлегии, я в известном смысле слукавил. Не стал уточнять, что в 1920 году Евгений Замятин написал роман-антиутопию «Мы». Произведение, как «идеологически враждебное и клеветническое», не печаталось в СССР вплоть до 1988 года.

Идею серии материалов о романтических бурлениях в молодых и не всегда политически грамотных коллективах Степан Степанович, скрепя сердце, всё же одобрил.

— Ты, главное, о берегах дозволенности помни, — предупреждал редактор. — Наш еженедельник военный, серьёзный. Без желтизны и никакой клубнички.

— А если со сливками?

— Ну, хватит, — улыбнулся сквозь сигаретный дым полковник. — Иди работай.

Около-интимную полосу для воскресного номера придумали назвать «Про это». Не без удовольствия отмечу: телевизионное шоу «Про это» на российском Первом канале стало выходить лишь в 1997 году — через семь лет после премьеры нашей рубрики. Забавно.

Потребовалась неделя, чтобы собрать материал для первого выпуска. С иллюстрациями немного забуксовали. В редакционной фотолаборатории прогремел мозговой штурм.

Штурмовали сложный визуальный редут трое: редакционный художник Андрей, редактор фотоиллюстрационного отдела Михаил и я. Договорились, что открывать полосу должен броский коллаж.

— Вам коллаж, а мне женщина, — Андрей говорил серьёзно, пристально разглядывая свой пустой мольберт.

— А жена? — Михаил сделал лицо «ну, начинается…» — После ужина, перед сном.

— Я не женат, ты знаешь.

— У Геннадия Петровича есть знакомая, заведует кожгалантерейной секцией универмага. Говорит, любит экспериментировать.

— Да поймите же, нужна натурщица. Настоящая. Не галантерейная. Хотите коллаж с туманными женскими линиями? Хорошо. Положите, или поставьте, или посадите на стол… модель.

— Ага, давай уж не здесь, а прямо в редакторском кабинете. Степан Степанович, вы стол, пожалуйста, освободите на часок. Можете тут, в углу, покурить, пока наш художник разденет модель и будет её кружить на вашем столе, подбирая ракурс.

— Постойте, а фотография подойдёт?

— Только не из советского журнала мод. Там у всех лица крановщиц, прошедших курс дефиле в Красноуральском доме культуры.

— Кажется, есть вариант. Очень красивая девушка.

С Еленой я познакомился в самолёте. Наши места в аэрофлотовских креслах оказались рядом. Разговорились — она, скорее всего, от авиаскуки. Меня же поразила её умная красота. Кто-то из великих сказал, что настоящая женская красота не может быть глупой. Глупой красоте место в борделе. Никакой косметики, светло-русые волосы до плеч, зелёные, с искоркой, глаза, не замусоренная речь, эллинские линии фигуры. Знай Парис уральскую Елену, он бы уж точно не стал похищать Елену Прекрасную — жену спартанского правителя Менелая. Приехал бы в Свердловск. Глядишь, и троянского коня выдумывать не пришлось бы.

Елена окончила университет по технической части и работала в каком-то полусекретном исследовательском институте. А ещё она пела — бэк-вокал в фолк-группе «Ковчег». Мы обменялись номерами телефонов. Неожиданно Елена позвонила и пригласила на концерт. Я не поклонник народных мотивов в рок-музыке, однако «Ковчег» и его лидер Ольга Арефьева оказались довольно интересными. Меня стали звать на творческие междусобойчики «Ковчега» и их единомышленников. Ольга часто читала свои, очень даже, стихи.

А с Еленой у нас нечаянно закружился скорострельный роман, который, впрочем, быстро сошёл на нет по причине, как бы это деликатнее сформулировать, прикладного характера. Елена была девушкой высокой — далеко за метр восемьдесят. Моя же карьера баскетболиста закончилась ещё в средней школе. После матча в одной шестнадцатой финала школьного первенства между командами шестого класса «В» и шестого класса «А» меня, разыгрывающего защитника, проводили на незаслуженный отдых. Конкуренция высоких захлопнула мою дверь в большой баскетбол.

Вычеркнув из отношений романтическую составляющую, Елена продолжала приглашать меня на концерты, поэтические вечера, застолья с разговорами.

Вот Елене я и предложил участие в фотосессии «ню». Рассказал о редакционном проекте «Про это», пообещал, что все фотографии и негативы, как только художник закончит коллаж, мы отдадим. Она, на удивление, без аргументации согласилась. С этой новостью я и вернулся в фотолабораторию.

— Мы смотрели фильм «Розыгрыш», там концовка печальная.

— Не шучу. Договорился. Послезавтра — у меня в квартире. Не здесь же, Андрей, в твоём вечном бардаке. Миша, готовь свой фотографический металлолом и пластиковые отходы. Я сказал, что со мной будет профессиональный фотограф.

Михаил расценил мой жест как подарок. В день фотосессии он уже с утра был у меня, хотя Елена обещала прийти к полудню. Мы пили чай, нарочито болтали, стараясь снять волнение, в котором не хотели друг другу признаваться. Как-никак — первый опыт участия в подобном мероприятии.

Елена опоздала минут на десять и почти сразу поняла, что режиссёрские функции фотосессии придётся взвалить на свои прелестные плечи. На секунду она остановилась в коридорчике.

— Снимать будем на кухне. Комната твоя, Олег, крохотная и похожа на шкаф. И эта громадная кровать демидовских времён на кирпичах… Только прижимаясь к стене, можно добраться до окна.

Сообщая эти детали планировки, Елена ещё не успела открыть дверь в комнату. Михаил подозрительно посмотрел на меня.

Грандиозная кровать с пружинным, почти неподъёмным матрацем была действительно очень древней. Николай Никодимович, уважаемый ветеран нашей редакции, презентовал мне этот музейный экспонат на новоселье. Подошла его очередь на румынский спальный гарнитур, и требовалось срочно освободить место под импортную мебель. Повезло, что моя холостяцкая конура ютилась в первом этаже — иначе мы вчетвером вряд ли втащили бы этого тираннозавра хотя бы на второй. О том, чтобы запихнуть матрац в лифт, не могло быть и речи.

Когда кровать собрали в лежачее состояние, оказалось, что ножки каркаса расшатаны до неприличия.

— Наш Ниловна наверняка ещё ой-ой-ой какой боец, — рассмеялся Юра, спецкор редакции. — Знаете, он недавно женился.

— Мифы и легенды Древней Греции!

— Никакие не мифы, женился… На аспирантке филфака. Новая спальня, как думаешь, по какому поводу?

Прозвище Ниловна придумал Юра. Николай Никодимович долгое время был Энэн, затем Пешков, теперь уже второй год — Ниловна. Юру, естественно, попросили обосновать своё внезапное предложение.

— Они же оба настырные. Горьковская Ниловна, несмотря ни на какие препоны, снабжала рабочих большевистскими листовками. Никодимыч вместо дачи, огорода и рыбалки копается в письмах читателей. И «окает», как Алексей Максимович. Сколько лет нашему жениху?.. Дед Мазай годится ему в племянники.

Пожалуй, только в отделе кадров знали, который год Ниловна получает вместе с зарплатой сотрудника отдела писем ещё и пенсию. Помимо корреспонденции зоной персональной ответственности ветерана были внештатные поэты, осадившие редакцию, как ахейцы Илион. Разбирая стихи, обильно поступающие с читательской почтой, Ниловна выносил поэтическому произведению лишь два варианта вердикта: «говно» и «говно на сковороде». Если первый вариант теоретически мог после насыщенной правки доковылять до газетной полосы, то второй — прожаренный — категорически отправлялся в корзину для использованной бумаги.

В минуты отдыха от наковальни рифмованных текстов Ниловна широкими шагами мерил редакционный коридор, слегка сутулил свою высокую худую фигуру и обязательно, скрестив кисти рук за спиной, сжимал и разжимал левую ладонь в такт шагам. Останавливаясь перед доской объявлений, он немедленно менял позу: скрещивал руки на груди, словно царь Приам — повелитель скоро поверженной Трои.

Ниловна действительно женился. На аспирантке филологического факультета. Девушки любят поэтов.

Расшатавшиеся кроватные ножки Юра предложил выбросить, а вечером посетил ближайшую стройплощадку и принёс, в качестве подарка к новоселью, четыре красных кирпича. Теперь на полу моей единственной комнаты распластался не просто спальный тираннозавр, а тираннозавр на кирпичах.

Между тем кухня, благодаря режиссёрским навыкам Елены, была почти готова к фотосъёмке. Наша модель распорядилась сдвинуть к газовой плите старенький стол со склада издательства, а стул (тоже из типографских запасников) поставить у окна. Я было собрался убрать с подоконника единственный элемент декора моей квартиры — цветок в горшке, — но руководитель творческого коллектива остановила меня.

— Этот шикарный цветок освежает унылость интерьера и в кадре будет не лишним.

У выжившего в условиях холостяцкого режима растения был необычно длинный стебель с листьями. Мне пришлось вбить выше окна гвоздь, чтобы, облокотившись на это торчащее препятствие, чудо садоводческой селекции продолжило своё движение по карнизу.

Волшебный горшок с маленьким зелёным отростком подарила Людмила — из квартиры напротив, милейшая женщина, добрейшей души. С соседского обеденного стола мне порой перепадали разные домашние вкусности, а иногда по пятницам приглашали к телевизору — на просмотр программы «Взгляд». В военторговской очереди за телевизором я стоял второй год, и настроение среди возможных покупателей царило отнюдь не оптимистичное.

Со своей стороны я исправлял орфографические ошибки в школьных сочинениях старшей дочери Людмилы. Однажды, расставляя запятые в школьной тетрадке, чёрт меня дёрнул окунуться в содержание. Сочинение было о рассказе А. П. Чехова «Ионыч». Прочитав, что произведение, оказывается, посвящено «выхолащиванию профессии врача под гнётом социальной несправедливости самодержавия», я не выдержал и подсказал старшекласснице, что гениальный рассказ — в главном — о любви. Точнее, о том, что происходит с человеком при отсутствии любви.

Девочка переписала выводы, а через неделю, чуть не плача, принесла тетрадку по литературе с жирной «тройкой». Вдобавок учительница сделала приписку: «Неправильное прочтение произведения». Боже, я был взбешён, хотел идти в школу и беседовать с тамошним литературоведом о творчестве А. П. Чехова. Людмила решительно пресекла мой поход и — говорю же, добрейшей души женщина — от обеденного стола меня не отлучила.

— Кажется, всё готово, — Елена оглядела кухню. — Свет установлен, штатив, камера…

— Мотор! — попробовал я пошутить.

— Быть может. Когда-нибудь. Почему, собственно, и нет… Всё. Позабыла, где тут будуар? Приведу себя в порядок.

Елена вернулась на кухню в моём банном халате — мамин подарок из поездки в ГДР.
— Михаил, можете включать ваш свет.

Она без театральных жестов сняла гордость текстильной промышленности города Карл-Маркс-Штадт и осталась — святые угодники! — в одних туфлях, да ещё и на шпильках. Елена была девушкой воспитанной и не чуждой сострадания. Она сделала вид, что не заметила нашего клинического ступора, и стала руководить действиями фотографа. Я же подпирал собой кухонный угол, стараясь хоть как-то сохранить вертикальность положения.

Что ещё сказать? Мой цветок в горшке в кадре очень пригодился.

Через час мы проводили Елену до трамвайной остановки и сами поспешили в редакцию. Фотоснимки получились просто великолепные. Художник, пользуясь случаем, вытребовал у Михаила обещание, что на следующей фотосессии тот будет присутствовать и делать эскизы толстым грифелем на холсте.

Редактор, рассматривая готовый макет полосы «Про это», утвердил и материалы, и коллаж, лишь задал вопрос, показывая красным карандашом на линии, будто в дымке, женского тела, прикрытые листьями причудливой формы удивительного растения с длинным стеблем.

— Не с журналов ли непристойных Андрей срисовывал?

— Что вы, Степан Степанович, — я старался смотреть редактору прямо в глаза. — Мы разыскали в университетской библиотеке иллюстрированный альбом по древнегреческой скульптуре. Художник нашёл там всё, что нужно.

Через пару недель в воскресном номере «Военного железнодорожника» читатель увидел страницу «Про это».

На заседании редколлегии редактор официально нас похвалил.

— Хочу отметить совместный проект комсомольско-молодёжного и отдела фотоиллюстрации. Хорошая работа. Не поленились сходить к нашим шефам в университет — там, в библиотеке, нашли альбом по искусству древних римлян. Словом, и материалы, и визуальный ряд — на уровне. Летучка закончена. По рабочим местам.

Вставая из-за стола, Геннадий Петрович, мудрый редактор отдела культуры и быта, усмехнулся, будто своим мыслям. Усмехнулся достаточно громко.

— Где-то я этот цветок видел…

Олег Кутуев