Последний акт. Сцена на руинах Бухары

Акт I: Театр на руинах

- Дамы и господа! Просим вас быть исключительно внимательными, соблюдать абсолютную тишину и, по возможности, неподвижность. Как вам известно, на месте нашего театра когда-то было старинное медресе. Под её полуразрушенным куполом веками обитала мудрость и благодать Аллаха.
Теперь здесь мы. Но, как выяснилось, в завалах старого кирпича уцелели несколько гнезд. Там живут кобры и гюрзы. Змеи терпеливы и спокойны, но могут и разозлиться на резкий звук или движение. А потому — будьте спокойны и внемлющи. Наше действо, мы надеемся, успокоит и вас, и наших опасных соседей.

— Своим действом вы бы красных и Фрунзе успокоили! — раздался из первого ряда хриплый выкрик. Там, расставив ноги в сапогах, сидел офицер в мятом мундире. От него пахло махоркой и водкой.

В зале замерли. Ведущий на сцене, юноша с усталым лицом, лишь прищурился.
— Господа, давайте разделим обязанности, — его голос прозвучал ясно и холодно. — За нами — вы и змеи. Красные и Фрунзе — за вами.

Зал ответил нервными смешками и горстью жидких хлопков.

Публика в зале была в основном местная: торговцы, офицеры армии эмира, разодетые в цветные халаты и сидящие с чалмой на головах.
Было и несколько русских лиц, отмеченных особым выражением – полной отстраненность и безучастностью, сложившимися за годы гражданской войны.

На сцену, освещённую лучом солнца, пробивавшимся через огромную брешь в потолке, вышла девушка. На ней была простая тога из грубого полотна, и складки ткани безжалостно выдавали, что под ней нет ровным счётом ничего. Её босые ноги были в пыли.

— Я — Оле. Я двигаюсь от рождения к смерти в сопровождении моих вечных спутников.
Из тени вышел юноша в такой же тоге.
— Я — Страх Оле. Я сопровождаю её.
За ним появилась ещё одна фигура — в длинном черном балахоне, с лицом, скрытым в глубине капюшона, над которым нелепо торчала мятая шляпа.
— Я — Смерть Оле. Я всегда рядом. И жду её.

Оле подняла голову, и её голос, чистый и без колебаний, поплыл под древние своды:
Не будет больше света в комнате моей,
Не видеть больше маму, папу и друзей,
И детская кроватка осталась вдалеке…
Торжественно и страшно идут фигуры две
Под шорох звуков ночи, проходят в темноте.
Неверным бликом тени скребутся по стене:
Тот, что поменьше — я,
А на второго лучше не смотреть.
Не Смерть, пугая взрослых, проходит тихо в дверь, —
Ведь сам Венец Творенья торжественно идёт
И, молча, за руку меня во тьму ведёт.
Ох, закричала б мама, взглянув ему в лицо!
Но тихо и печально все спят в дому давно.
А на пороге ночи, на миг застыв в дверях,
Он смотрит величаво, с улыбкой на устах…
Не убежать, не вскрикнуть, на помощь не позвать —
Во тьме стоит всесильный Господин, Великий Страх.

Страх Оле мягко подошёл к ней, и они начали танец — медленный, почти неподвижный, словно два стебля под ветром.

Страх, обвивая её стан, прошептал так, что слышно было всему залу:
— Взгляни! Кого бояться больше? Ведь мы совсем одни…
В ночи — шептанье мира, ясно и остро.
Я добавляю в краски жизни снов яркое пятно.
Смотри, как равнодушны звёзды в своей пустой дали,
как бег по небу тучи, будто занавес луны…
Как тихо и бесстрашно в вышине.
Ты так и не заметишь, как покидает страх.
Я — твой защитник от неё. Я — твои руки, нащупывающие путь в темноте, прочь от тех мест, где гибель неизбежна.

Из глубины сцены выдвинулась Смерть. Её голос был сухим шелестом осенних листьев:
— Когда-нибудь ты поймёшь, что от меня не уйдёшь. Найду, не глядя. А он… — балахон качнулся в сторону Страха, — тот, что, защищая, сам подобен мне, ведёт тебя в могилу ещё живой. Я — облегчение и пустота. Он — безумие и ужас. Мы с ним — вечные враги.

В это время раздался свист.
Долгий, тонкий, нарастающий, пронзающий всё насквозь. И сразу же — оглушительный взрыв совсем рядом. Земля под ногами дрогнула, с потолка брызнула штукатурная пыль. В зале мгновенно вспыхнула паника.

Публика, с криками бросилась к выходу, опрокидывая стулья. Раздалось ещё два взрыва, чуть дальше.

В зале, затянутом облаком пыли, остались только артисты на сцене и двое русских в самом конце — неподвижные, как статуи.
На улице стоял гул паники, крики на таджикском языке, обрывки команд, пронеслось несколько повозок, с которых что-то падало с грохотом.

Артисты молча уселись на краю сцены. Оле достала самокрутку, закурила. Рука не дрогнула.
Постепенно в наступающей тишине стал нарастать новый звук — низкий, гудящий, словно голос гигантского шмеля. Он приближался, заполняя всё пространство. Где-то рвануло ещё раз, ближе.
С улицы донесся перекошенный крик:
— Аэроплан!!

Оле вдруг показала пальцем в темный угол зала, где громоздились тени от балок:
— Смотрите. Там, и правда, кажется, змея. Наверное, взрывом потревожили.
В этот момент прямо над медресе, на низкой высоте, с рёвом, от которого задрожали стены, пронеслось что-то огромное и тёмное. Надсадный вой моторов пронзил уши, тональность менялась, звук удалялся куда-то к центру города.
И снова —два глухих удара, совсем рядом.

С древнего купола медресе посыпался песок, куски кирпича и штукатурки с тяжким стуком падали в углах.

— А-а! — вскрикнула Смерть Оле и резко отпрянула, указывая рукой на середину зала.

Оттуда, из-под груды битого кирпича, бесшумно выползла огромная, толстая змея. Она двигалась плотной, живой лентой, волнообразно и целеустремленно — прямо к одному из оставшихся зрителей на последнем ряду.

Подползла вплотную, медленно, величественно подняла переднюю треть тела в стойку и замерла, едва заметно раскачиваясь в такт его дыханию. Её капюшон был расправлен.

Мужчина не шелохнулся. Он просто сидел и смотрел на змею. Не в страхе, не в вызове — с каким-то бездонным, усталым спокойствием.

Минуту длилось это немое противостояние: человек, змея и трое артистов на сцене, завороженных тишиной, которая была громче любых взрывов.
Потом змея так же плавно опустила голову и, не спеша, поплыла обратно в свой тёмный угол, в уют хаоса из битого кирпича и камней, и растворилась в нём.
Тишина повисла в воздухе, густая и полная.

Когда змея, словно тень, растворилась во тьме угла, второй человек резко поднялся. Он был в простой солдатской форме.

— Михаил Васильевич, пойдёмте. Здесь действительно опасно, — его голос звучал сдержанно, но с ноткой стальной тревоги.
Человек, к которому обращались, неспешно поднялся. На нём была поношенная, выцветшая на солнце гимнастёрка, без погон, на ногах солдатские сапоги. Он негромко, но отчётливо похлопал в ладоши. Звук был сухим и одиноким в пустом зале.

— Жаль. Очень жаль, — произнёс он тихо, голос его нёс смесь усталости и искренности. — Прихожу на ваш спектакль уже второй раз. И оба раза не могу досмотреть до конца.

Артисты на сцене замерли, всматриваясь в лицо говорившего. Черты сходились: широкий лоб, пышные усы, аккуратная борода, пронизывающий взгляд из-под густых бровей. Судя по листовкам и смутным описаниям перебежчиков, это был действительно он — Михаил Фрунзе, командующий армией, что плотно сжала Бухару.

— Господин Фрунзе, — голос Оле прозвучал ровно, без подобострастия и страха. — Как вы понимаете, это не от нас зависит. И, судя по учащающимся действиям вашей артиллерии и аэропланов, вам так и не удастся увидеть финальные акты.

— Ну почему же? — Фрунзе сделал несколько шагов вперёд, и свет от пробоины в потолке упал на его лицо, подчеркнув глубокие тени под глазами. — Приглашаю доиграть вашу пьесу в моём лагере. На безопасном расстоянии от снарядов.

— В качестве пленных? — голос Оле прозвучал едким металлом.

Фрунзе, ничего не ответил, его взгляд не отрывался от Оле.

— Боюсь, мы не найдём там заинтересованную публику, да и окончание пьесы вам, вероятно, не понравится. Там в конце умирают все. Включая… вашу революцию.
Уголки губ Фрунзе дрогнули в лёгкой усмешке.

— Рано вы как-то революцию хороните.

Тишина повисла густая и многозначная.
Оле медленно выдохнула дым. — Не от любви же к театру вы как-то попадаете в осажденный город?

Фрунзе, достал портсигар, вытащил папиросу, закурил. Пламя спички на миг осветило его сосредоточенное лицо.

— Не знаю, что со мной происходит, — произнёс он задумчиво, глядя на кольцо дыма. — Но вы… вы кажетесь мне последним воплощением той России. Мягкой, тихой, несущей странную, печальную радость. Той, которой нам будет так не хватать, когда вся эта канонада стихнет. Мне хотелось бы, чтобы эта частица… сохранилась. Рядом.

— В неволе, мой генерал, всё мягкое и радостное умирает первым, — голос Оле звучал почти нежно, но в этой нежности была лезвийная острота. — Здесь мой мир. Здесь — и театр, и жизнь. И даже змеи под руинами — его часть.

Фрунзе медленно обвёл взглядом пространство: задержался на зияющих трещинах в куполе, на грудах битого кирпича, таящих невидимую жизнь, на убогой сцене, сколоченной из грубых досок.

— Ваш мир, простите, не выглядит таким уж прекрасным.

— Вы просто не досмотрели пьесу до конца, — ответила Оле.
Снаружи картина боя менялась. Беспорядочная стрельба стихла, сменившись редкими выстрелами и отрывистыми командами. Мимо зияющего дверного проёма пробежала группа солдат эмира, за ней, лязгая и скрипя, проползла повозка, уволакивая за собой орудие. Затем прошла ещё группа — уже медленнее, ведя под руки раненых.

Помощник Фрунзе, всё это время нервно стоявший у двери, снова приблизился и тихо, настойчиво заговорил:
— Товарищ командующий, прошу вас. Нам необходимо возвращаться. Каждая минута здесь — неоправданный риск.

Фрунзе кивнул, не глядя на него. Докурил папиросу, растоптал окурок о пыльный пол.
— Мы ещё обязательно увидимся, — сказал он, и это прозвучало не как угроза, а как обещание, от которого стало холодно.

— На том свете? — вдруг звонко, почти девичьим голосом, спросила Оле и рассмеялась. Смех был чистым и ледяным, как колокольчик в морозном воздухе.

Фрунзе ответил сухим, коротким смехом, по-мужски.
— И на этом тоже, — бросил он через плечо.

Не оглядываясь, в сопровождении невидимого в тени денщика, он шагнул из круга освещённой сцены на залитую солнцем улицу и растворился в ней, будто и не было его никогда. Снаружи остались лишь приглушённые шаги, затем их поглотили привычные звуки осады.

Артисты остались одни в своём полуразрушенном храме. Пыль медленно оседала. Где-то в глубине, в груде камней, снова зашелестело.


Акт II: Хроника падения

«The Daily Telegraph» (Лондон)
Суббота, 4 сентября 1920 года
ОТ НАШЕГО СПЕЦИАЛЬНОГО КОРРЕСПОНДЕНТА
БУХАРА ВЗЯТА КРАСНОЙ АРМИЕЙ
БУХАРА, 2 сентября. Сегодня завершилась военная операция частей Туркестанского фронта Красной Армии под командованием г-на Михаила Фрунзе. Штурм города Бухары, столицы одноимённого эмирата, увенчался успехом. Согласно последним донесениям, организованное сопротивление прекратилось к исходу дня.
ХРОНОЛОГИЯ СОБЫТИЙ:
•23 августа — начался артиллерийский обстрел городских укреплений.
•30 августа — отдан приказ о генеральном наступлении.
•1 сентября — после усиленной артиллерийской подготовки части Красной Армии перешли в атаку на нескольких участках. В штурме, согласно официальным сообщениям, были задействованы авиация и бронепоезда.
•2 сентября — оборона города сломлена. Эмир Сейид Алим-хан, как сообщается, покинул Бухару до окончания боёв.
•Ночь на 3 сентября — в городе отмечены масштабные пожары, причины которых пока не установлены.
СООТНОШЕНИЕ СИЛ:
•Красная Армия: приблизительно 15 000 человек, артиллерийские батареи, авиаотряд и несколько бронепоездов.
•Бухарский гарнизон: по разным оценкам, от 20 000 до 27 000 человек, включая ополчение, при артиллерии устаревших систем.
ИТОГИ ОПЕРАЦИИ:
По информации из источников, близких к командованию Красной Армии, Бухарский эмират упразднён. На его территории провозглашена Бухарская Народная Советская Республика. Цитадель Арк, историческая резиденция эмиров, по предварительным данным, получила значительные повреждения.
Официальные данные о потерях с обеих сторон, а также о количестве жертв среди гражданского населения, в данный момент не поддаются независимой проверке. Ситуация в городе остаётся напряжённой, поступают сообщения о проводимых зачистках и мероприятиях по наведению порядка.
Настоящий отчёт составлен на основе информации, полученной из доступных источников.


Акт III: Плен

Оле пришла в себя от резкой боли в виске, где приклад винтовки оставил ссадину. Голова гудела, как после взрыва. Рядом, на пыльном полу медресе, лежали тела её друзей — Страха и Смерти. Их лица были удивительно спокойными, почти умиротворёнными, словно они наконец-то сыграли свою роль до конца и теперь отдыхали за кулисами. Кровь из ран на груди Страха растеклась тёмным пятном, пропитывая грубую ткань тоги, а Смерть лежала с приоткрытыми глазами, уставившимися в пробитый купол, где пробивался слабый свет заходящего солнца.

На улице всё ещё гремели звуки боя: отрывистые винтовочные выстрелы, далёкие взрывы снарядов, крики на таджикском и русском, топот бегущих ног. Время от времени мимо зияющего проёма двери пробегали солдаты — тени в халатах или гимнастёрках, с винтовками наперевес. Было невозможно разобрать, кто они: защитники эмира в цветных тюрбанах или красноармейцы в серых шинелях. Город умирал в хаосе, и различия стирались в дыму и пыли.

Выходить было немыслимо — и некуда. Оле заметила узкую щель между полом и сколоченной из досок сценой — тёмный лаз, пропахший пылью и плесенью. С трудом, царапая колени и локти, она забралась туда, свернулась в комок и сквозь щели в досках смотрела на своих мёртвых друзей. Их тела казались частью декораций — неподвижными, как манекены в заброшенном театре. Сердце колотилось, но слёз не было; только пустота, как после финального занавеса.

Потом пришла мысль о змеях — тех самых, что ведущий упоминал в начале спектакля. Они могли выползти из завала, потревоженные взрывами, и теперь ползти по тёмным углам.
Стало совсем страшно: Оле представила, как холодная чешуя скользит по её ноге, как капюшон раскрывается в темноте. Она зажмурилась, затаив дыхание, но страх постепенно отпустил — сменился полным безразличием, как будто тело и разум онемели от пережитого. Она лежала так часами, слушая, как стихает бой: выстрелы редеют, крики затихают, и только где-то вдалеке раздаётся ржание лошадей да лязг повозок.

Утром стрельба почти прекратилась. По улице прошли строем несколько частей — тяжёлые шаги, команды на русском: "Левой! Левой!" Это были красноармейцы — в потрёпанных шинелях, с красными звёздами на фуражках, тащащие за собой пулемёты. Дважды в медресе заходили люди — мародёры или солдаты, шаркая ногами по пыли.
Потом пришли трое красноармейцев с безучастными лицами. Они схватили трупы за ноги и выволокли на улицу — с глухим стуком, оставляя следы в пыли. Оле слышала, как тела швырнули в повозку, и кто-то сказал: "В общую яму, с остальными буржуями".

Она продолжала сидеть в своём убежище, прислушиваясь к звукам: далёким командам, стуку молотков, запаху дыма от пожаров. Что было делать? Даже бежать из города казалось бессмысленным: вокруг бескрайняя пустыня, редкие дороги с кордонами красных, где проверяли каждого. Афганистан был в восьмидесяти верстах, но без воды, еды и проводника это была верная смерть.

Вдруг в убежище — в тёмный угол медресе — забежал какой-то человек. Он нырнул за гору мусора и битого кирпича, затаился, тяжело дыша. Было понятно, что это такой же беглец, как и она: преследуемый, отчаявшийся.

Набравшись смелости, ближе к ночи Оле тихо позвала:
— Эй... Кто там? Не бойтесь, я одна.
Человек замер, потом ответил хриплым шёпотом:
— А вы кто?
— Артистка. Из театра. А вы?

Он вылез из своего укрытия — высокий, осунувшийся мужчина лет тридцати, в поношенном офицерском кителе, с недельной щетиной и диким взглядом. В руках — револьвер, но он не целился.

— Шумилов. Павел Андреевич. Бывший поручик белой армии. Служил в колчаковской авиации. А вы... Оле? Я был на вашем спектакле вчера. Жаль, не досмотрел.
Оле кивнула, не удивляясь. В этом хаосе все пути пересекались странно.

— Да. А теперь... Что делать? Город пал.

Шумилов уселся напротив, вытирая пот со лба.
— Предлагаю план. Надо выбраться отсюда. Под видом красноармейцев, в темноте не разберут. Выйдем с отрядами, что уходят из города. А дальше — с караваном или путниками, через пустыню в Афганистан. Там граница, можно уйти в Афганистан или дальше, в Персию.

Оле помолчала, взвешивая.
— А если поймают?

— Тогда конец. Но сидеть здесь — то же самое. Змеи, голод, или патруль найдёт. Выбирайте.

Она согласилась. Они обыскали руины: нашли две потрёпанные шинели и фуражки. В темноте, набравшись смелости, они встряли между отрядами солдат, выходящих из города: шли молча, опустив головы, сливаясь с толпой усталых бойцов. План сработал — никто не окликнул. Они покинули Бухару и оказались в лагере красных за городом, где горели костры, пахло кашей и махоркой.

Там они отделились от отряда и спрятались в обильно окружающих садах — густых зарослях гранатовых деревьев и арыков, где вода журчала тихо, а листва скрывала от глаз. Ночь прошла в напряжении: Шумилов дежурил с револьвером, Оле пыталась уснуть, но слышала каждый шорох.

Пару раз патрули проходили совсем близко и она невольно прижималась к Шумилову, хотя и понимая, что уверенности защищать их у него нет.


Акт IV: Последний полёт

Совсем рядом, за садами, они увидели самолёты. Оказалось, что лагерь граничил с импровизированным аэродромом красных — выжженным полем, где стояло с десяток разных машин: трофейные британские бипланы, старые французские "Фарманы", покрытые пылью и маслом. В воздухе висел запах бензина и сгоревшего пороха.

Утром один из самолётов — "de Havilland DH.9", как шепнул Шумилов, — пытался завести мотор. Двигатель закашлял, выплюнул сизый дым, но заглох. К нему подошли пара ленивых механиков в пропитанных маслом комбинезонах. Они ковырялись в моторе, матерясь: "Чёртова англичанка, опять карбюратор засорился!" Наконец, им, кажется, удалось — мотор заурчал ровно, и они отошли, вытирая руки тряпками, к палаткам.

Шумилов схватил Оле за руку.

— Я был пилотом в белой армии. Летал на таких. Предлагаю захватить этот самолёт. Когда механики уйдут, а пилот ещё не придёт. После взятия города охрана расслабилась — видите, часовых всего двое, и те дремлют.

Оле почувствовала, как сердце заколотилось.

— А если не взлетим? Или бензин кончится?

— Риск. Но на земле нас ждёт пуля или лагерь. Афганистан — в паре часов лёта. Надо рискнуть.

Потом он вдруг улыбнулся, какой-то своей мысли. – Не поверите, я же из авиации ушел потому, что стал бояться летать, а ведь надо же как получилось…

Они подползли ближе, прячась в кустах. Когда механики отвернулись, а пилот — молодой парень в кожаной куртке — ещё подходил издалека, они рванули к самолёту. Шумилов запрыгнул в кабину пилота, Оле — в заднюю, для стрелка. Пальцы Шумилова забегали по приборам: "Давай, родная..."

Они увидели удивлённое лицо пилота, который как раз направлялся к самолёту. Он закричал: "Эй! Стойте! Кто такие?!" — и выхватил наган.

Выскочила охрана — двое часовых вскочили, хватая винтовки. Раздались выстрелы: пули свистнули мимо, одна пробила ткань крыла с треском. За ними бежал лётчик, стреляя из нагана на бегу: "Стой, сволочи! Контрреволюция!"

Но Шумилов дал газ. Мотор взревел, пропеллер завертелся вихрем. Самолёт задрожал, покатился по неровному полю, подпрыгивая на кочках. Они не знали, сколько у них бензина и насколько исправен самолёт — мотор кашлял, но держался. Ещё выстрелы — одна пуля царапнула фюзеляж, но им удалось взлететь.

Самолёт с трудом, будто нехотя, оторвался от выжженной земли, перевалил через пригородные дувалы и взял курс на юг, в сторону далёких, подёрнутых утренней дымкой гор — к афганскому перевалу.

Когда самолёт набрал высоту, перед Оле развернулась во всю широту декорации к финальному акту: дымящиеся развалины Бухары, стоящий на путях бронепоезд, бескрайние пески, узкая зелёная бахрома садов, уже тлеющая в дыму.

Оле обернулась назад, но лагерь уже скрылся в предрассветной мгле. На сцене остались только они двое и ревущая, трепещущая машина, уносящая их в новый, непрожитый акт.

Солнце поднималось, равнодушное.
Никакого финала не было.