Сорока-ворона. 6. Терра инкогнито

Мы четыре часа шли морем, любуясь берегом, от которого, когда мы отчалили, осталась узкая полоска. Черт побери, этот берег и море, потому что уже через час меня укачало. Затем мы ехали автобусом, где познакомились с мужчиной сорока лет и его дочкой  - прыщавой отроковицей, которая постоянно одергивала его, когда ей казалось, что тот то что-то не так сказал, то чересчур внимателен к девице, которая сидела рядом (мы: я, Ночевкин, мужчина, его дочка и еще одна молодая особа – сидели сзади автобуса) с ним и была не против того, чтоб к ней заговаривали, и, скалясь, делали комплименты. Мужчина как с цепи сорвался. Он, именно, скалился – растягивал губы, показывая желтые зубы. Нетерпеливые замечания его дочери, что так говорить, делать нельзя и так далее, на него не действовали, то есть было, что он замолкал, но свобода, которую он почувствовал, действовала на него опьяняюще (одуряюще). Я узнал от него, что они из Киева, и у них путевка на ту же турбазу, что и у нас, что он младший научный сотрудник «Укргипросада». Последнее меня заинтересовало: «Вы сельскохозяйственных кандидат наук?»  «Технических», - ответил он. Он отвлекался на разговор со мной, и тут же переключался на молодую женщину, мол, вы замужем? и когда та ответила, что не замужем, пристал к ней: «Почему?» «Почему? Почему? Не берут», - ответила та. Он сказал, что ее взял бы, но уже занят. «Папа!» - прикрикнула на девочка. «Где ваша жена? Работает. Жалко, что она не сможет отдохнуть», - произнесла  она, фальшиво вздохнув. «Но я не еду отдыхать», - заметил он: ему отдых как бы ни к чему, он не устал. Здесь мог быть намек на то, что он полон сил, со всеми вытекающими. «Но вы работаете и вот написали диссертацию», - казалось, не обратив внимания на как бы скрытый, но явный, лежащий на поверхности подтекст в его словах, удивилась та. «Да, работаю, - задумчиво ответил он. – Море больше нужно Тане, чем мне. Она больна». И тут опять: «Папа!» - и полный укора взгляд.  Я, по правде сказать, уже подумал, его Таня приставлена к нему, чтоб смотреть за ним, а оно вон каким боком повернулось, и теперь он уже не герой-любовник, и заигрывание с интересной спутницей для того, чтоб отвлечься от проблемы А она? На ней цветной комбинезон, надетый в расчете на то, что, если не красотой, то одеждой привлечь к себе внимание. Ей двадцать шесть. Она крашеная блондинка, глаза карие, брови и ресницы черные, на губах ярко-красная помада. Я обратил на нее внимание еще на пристани, где она в стороне от всех курила сигарету. Он высокий. Она ему будет по плечо. Что ж, несмотря ни на что, он мог бы завести с ней интрижку. Ей, понятно, нужен муж, но на море все несерьезно. Тут как бы выпадаешь из времени, как будто, пронзив пространство, попадаешь по другую сторону листа, где все не так, как в жизни, все как во сне, где все разрешено, все эти вольности, от которых хорошо душе и телу, да собственно, ему не нужно ничье разрешение. У девицы пухленькие щечки, белые ручки, пальцы, как сосиски, и сама она полная, но не настолько, чтоб отталкивать, наоборот ее природная сочность, вкус и густота, свежесть, яркость и прочее, и прочее притягивали к себе, звали, особенно звал ее красный рот, который никогда, наверное, не закрывался.
 
Кроме женихов говорили о природе за окном. Она не располагала к нежным разговорам. Что она здесь? Степь и в степи шоссейная дорога, как карандаш, который грозится проткнуть призрачный, дрожащий, как холодец, горизонт. Мы мчались вперед, оставляя позади себя клубы пыли. Где же море? Его не было.

-Говорят, что всю неделю будут дожди. И что тогда наши семь дней. Они испорчены, - начала молодая женщина.

Я:
-В Одессе еще не было, но уже сыро.

-Там всегда так, - ответил мужчина.

-А вы откуда? – спросила меня опять она же.

-Из Ч.

-Это где?

-Ну, как где – на Украине.

-Понятно, что на Украине. Где именно?

Примерно, так мы разговаривали, перебрасываясь короткими фразами.

Но я хотел бы вернуться к Ольге, к рассказу о первом свидании, который начал и не закончил. Узнай Ольга о том, что ее сравнивают с пустой немкой Зоей Никитишной, она рассердилась бы. Но тогда я в пику ей могу сказать, что не знаю, какая она. Это ведь с нее слов она для меня терра инкогнито.

Но она так же, как Зоя, расправила платье и сложила руки на колене (Зоя на коленях). Во всем этом была неестественность, картинность, рассчитанная на зрителя. Зрителем был я.

Мы редко говорили о литературе. Разве что один, два раза и то вскользь. Но мы обменивались книжками. Однажды она дала мне самиздатовский томик стихотворений Гумилева, где первое стихотворение было отмечено птичкой и в нем девочка идет по саду. Девочка, конечно же, Анна Горенко. И я должен был поверить в то, чем (кем) она не была, в то, что она та девочка. Но даже если и поверил бы, то мне она бы не нравилась.

В Ольге литературы было больше, чем надо. Она из всех преподавателей была самой литературной. Это не я выдумал. Это в отзыве написала одна ее студентка.

Ей надо было дать мне брошюру "Популярно о сексологии" – пользы было бы больше.

Наш автобус остановился за воротами турбазы, где все мы вышли.