Свобода воли, роман

    


Часть 1. Добрый козёл отпущения

Экспозиция
               
д ___ кв. №23
е             коврик под дверью
в 
я               
т
ы
й
этаж 
рис. 1

                Глава 1. Замок Иф

               

Москва, ул. Шаболовка, 2014 г, восемнадцатое марта. На коврике перед дверью в квартиру № 23 стоит высокий сутулый мужчина и пытается провернуть застрявший в замке ключ.
– Только бы не сломать! – шепчет он. – Только бы не…
Поелику ключ пр-р-ро-во-рачивается, и бочком, подобно непрошенному гостю, мужчина переступает порог жилища. Его движения отчётливо видны в контражуре дежурного освещения лестничной площадки.
Прищёлкнув дверь, мужчина зажигает в прихожей свет и принимается за навесную щеколду. Осторожно, стараясь не громыхнуть соединительной цепью, он вытягивает цилиндрическую защёлку из продольного паза, укреплённого на дверной коробке, и вставляет в приёмный паз двери…
– Стоп! – улыбнётся читатель. – Зачем столько нелепых подробностей: пр-ровернул, переступил, прищёлкнул, вытянул, вставил? Что это: возвращение человека домой, побег из замка Иф, или возвращение равносильное побегу?..
                * * *
Анатолий Прокопьевич Добрый, мужчина тридцати полных лет. Высок, сутул, интеллигентен, в одежде аккуратен. Холост, неловок, стеснителен, обладает добрым (соответственно фамилии), сострадательным характером. Вероисповедание – православный христианин. Причина «побега из замка Иф» до смешного проста – нежелание заводить приятельскую болтовню с соседями.
Проникнуть в квартиру незамеченным Анатолию удавалось не всегда. Соседи – тихий мечтательный инвалид 3-й группы Флавий и женщина бодрых пенсионных лет Нида Терентьевна – спешили выйти навстречу. Поговорить с человеком, вернувшимся «с большой земли», узнать последние государственные новости они считали первейшей необходимостью. Конечно, чтобы быть в курсе событий, достаточно включить телевизор. Но Нида Терентьевна «голубому экрану» не доверяла.
– Знаете, Флавий, – говорила она, – с появлением плоских телевизоров пропала глубина подачи материала.
Флавий соглашался с тётушкой хотя бы потому, что у него вовсе не было телевизора.
               

Глава 2. Один прожитый день

Служил Анатолий Прокопьевич младшим туроператором, проще сказать, «порученцем на подхвате» в частном турбюро «Терра». Агентство пользовалось успехом у российских путешественников. В рабочее время офис «Терры» походил скорее на встревоженный улей, чем на сонную московскую разночинную контору. К работе наш герой относился ответственно. Волю начальства и просьбы сослуживцев исполнял, радея о благе порученного дела. Не имея других талантов, кроме отзывчивого послушания, Анатолий воспринимал факт своей низовой служебной квалификации как повод к бесстрастию сердца перед обстоятельствами жизни. За восемь часов суматошной и беспорядочной работы плюс ежедневные по часу–полутора переработки он изрядно уставал. Исполнение поручений директора, двух замов, главбуха и проч. не укладывалось ни в какие «производственные нормативы».
– Переработка? – воскликнет иной правдолюб. – А КЗоТ на что!
– КЗоТ? – ухмыльнётся в ответ правдолюбу Лёшка-курьер, сослуживец Анатолия.
И добавит:
– Прокопыч у нас кто? Козёл отпущения – опущенный, значит. В КЗоТе про таких ничего не сказано!
Лёшка говорил правду. За годы, проведённые в турбюро, Прокопыч (так звали Анатолия товарищи по работе) дослужился лишь до прозвища «козёл отпущения». С одной стороны, этому способствовал его мягкий нетребовательный характер, с другой – непомерная стеснительность в отношениях с начальством. Однако то, что окружающие принимали за «служебный испуг», не было страхом.
Юность, прожитая под градом насмешек, убедила Анатолия: самый простой способ уберечь себя от притязаний этого мира – не входить с ним ни в какие отношения. Опыт отстранения привил Анатолию редкую по молодёжным меркам социальную деликатность, нежелание нанести ответный урон даже врагу. Например, он никогда не убивал комара, пьющего кровь, но начинал двигаться в надежде, что бесцеремонный наглец оставит его в покое. И если комар продолжал своё кровавое дело, Анатолий не превращал трапезу в тризну, но смотрел, как раздувается красное брюшко, и сообщал кровожадному «собеседнику»: «Ну вот, теперь мы с тобой одной крови, ты и я».
Был ли Анатолий в самом деле козлом отпущения? С точки зрения интересов производственного коллектива козёл отпущения – существо, крайне необходимое в хозяйстве. Наличие «жертвенного животного» как социального персонажа – идеальный способ поддержать в коллективе здоровый модус вивенди: козёл отпущения – незаменимый помощник как в общении начальства с подчинёнными (есть точка отсчёта), так и во взаимоотношениях подчинённых (не козлов) друг с другом.
Выходит, козлом отпущения следует дорожить как необходимой деталью производственного процесса. Однако в случае с Анатолием подобной «бережливости», как мы скоро узнаем, не оказалось.

* * *

…Провозившись с замко;м, Анатолий Прокопьевич потерял несколько драгоценных минут и понял: встреча с соседями неизбежна. «Что ж, – решил он, – пусть это будет последней промашкой уходящего дня».
– Друзья, – выдохнул Анатолий, когда в прихожей материализовались запыхавшийся Флавий и тётушка Нида, – сегодня Украина обвинила Россию в подготовке военной агрессии. Этого не может быть, мы же братья! Или хохлы врут, или «Крым наш» – это только начало? Мне тревожно…
Оставив мысль недосказанной – что тут скажешь? – он прошёл в свою комнату. Соседи переглянулись, пожали плечами и перед тем, как разойтись, перебросились словами:
– Как это: «Крым наш»? – удивилась тётушка. – А прежде чей был?
– Прежде был украинским, – ответил Флавий.
– Так я и говорю: наш.
– Нет, тётушка, не наш. Это сейчас наш, а был украинский. Разве вы не знали?
– Знаю я ваши игры. Ещё скажите: немецкий, – нахмурилась тётушка.
– Нет, не немецкий, – улыбнулся Флавий.
– А раз не немецкий, значит, наш! Я понятно говорю?

               
Глава 3. Чулан судьбы 
               
В семь лет маленький Толя Добрый сочинил первое в жизни стихотворение:
Три метра в обе стороны; –
Я назову «Чулан судьбы»,
И бабушка, и папа с мамой,
И я, и Аня тоже та;ма!
«Чулан судьбы! Чулан судьбы! – подхватила младшая сестрёнка Анечка. – Мой домик получил название!»
Так и осталось на слуху – «Чулан судьбы», родовой девятиметровый «пятачок», в котором лет десять назад проживало одновременно пять (ей богу – пять!) человек: Анатолий, его родители, сестра Аня и бабушка Арина Егоровна Князева, в девичестве Домбровская. Благо отец Прокопий Леонтьевич постоянно бывал в разъездах, и в комнате царствовал матриархат.
Сначала умерла бабушка, теснота поуменьшилась. Затем Аня вышла замуж и укатила в Америку. Два года назад с разницей в тридцать четыре дня умерли родители. Анатолий остался один на девяти квадратных метрах. Космодром! Хоть в прятки сам с собою играй. Отчего ж на душе так невесело? Раньше-то жили в тесноте, но с шутками да прибаутками – хорошо жили. А нынче что? Одному за пятерых не управиться…

* * *

Обсудив политическую новость, Флавий и тётушка Нида разошлись по комнатам. Анатолий подождал, пока утихнут соседские децибелы, взял со стола чайник со свистком и поспешил на кухню.
Коммунальные кухни! По советским фильмам читатель помнит невероятных размеров кухонные пространства. В результате совдеп-кампании по уплотнению буржуйского жилья в квартирах бежавшей из страны российской интеллигенции проживало порой до двадцати и больше семей. Количество поселенцев ограничивалось количеством окон, ведь в комнате, которую власть выделяла советской семье для проживания, должно было быть хотя бы одно окно – вот до какой трогательной заботы о гражданах доходило дело в молодой стране Советов!
Примечательно отсутствие в кухонном пространстве холодильников, их держали в комнатах. Но главное – столики, простые и такие разные! На каждой столешнице – не случайный, наспех поставленный натюрморт на модную нынче тему «Съел – и порядок», но добротный психологический портрет хозяйки.
Приведу в качестве исторического свидетельства воспоминание автора о «старорежимной» коммунальной квартире по адресу: Москва, Старосадский переулок, дом 4/5 стр.1 (напротив бывшей усадьбы Лопухиных – Киппена). Второй этаж, квартира № 4, количество жильцов – сто четыре человека. На двадцать семей (контингент в основном многодетный) два коридора, два санузла, огромная прихожая (сорок квадратных метров) и такая же кухня, по периметру которой «плечом к плечу» стояли двадцать непохожих друг на друга «съестных» стола. Автор помнит, как катался на велосипеде из коридора в коридор наперегонки с соседским мальчишкой. Было время! На фоне подобных воспоминаний современные однушки и двушки выглядят сущими карцерами, созданными для социальной деградации населения по принципу «разделяй и властвуй». 
Но вернёмся в квартиру №23. На двенадцати метрах кухонного пространства располагались плита, рукомойник и три кухонных стола. Два из них были весьма схожи, однообразны и рассуждать о них нет никакого смысла. А вот столик тётушки Ниды читателя наверняка заинтересует.
Представьте нагромождение старых, вышедших из употребления хозяйственных предметов. На подвесной полке покоятся, расставленные в ряд, красные в белый горошек прибалтийские контейнеры для круп. На гвоздиках, вбитых в основание полки, висят половники, крышечки и крохотные кастрюлечки, среди них – ручная взбивалка для крема (по праздникам тётушка баловала себя вафельными розетками, начинёнными кремовыми пирамидками. Во внутреннем отделении стола среди сковородок и кастрюль внушительных размеров приметим специальное оборудование, как-то: двойная сковородка-вафельница из чугуна и далее – безусловный кухонный антиквариат – печь «Чудо» для приготовления чего угодно. В металлическую ручку на печной крышке вставлена пробка от бутылки. Видите? Это остроумное усовершенствование позволяет приподнимать раскалённую крышку, не пользуясь тряпкой!
То, что тётушке не удалось запихнуть в стол, она расставила на столешнице. Надводная часть кухонного айсберга состояла из механической соковыжималки для яблок. «Нечем есть, вот и приходится давить их», – вздыхала тётушка по поводу необходимости в век космонавтики иметь то или иное «древнерусское» кухонное приспособление. И конечно, мясорубка «Урал». Это вещь! Однако хитрец-мясник порой подсовывал жилистое мясо, и тётушка, как ни билась, не могла провернуть ручку. Тогда она звала на помощь мужчину. Роль мужчины выполнял Флавий. Первым делом он разбирал мясорубку на части, снимал намотавшиеся на нож мясные жилы и только потом приступал к прокрутке. «Мадам Нида, вы опять купили не самое лучшее мясо!» – говорил Флавий и показывал, как на выходе из мясорубки вместе с фаршем выливается отделившийся мясной сок с рубленным жирком.
С особым почётом на столе тётушки лежала советская и в то же время очень несоветская штуковина – формочка для выпечки пасхального барашка. В своё время подобные безделушки штамповали между делом на каком-нибудь оборонном предприятии и также «между делом» продавали в магазинах потребкооперации. Ни заводских клейм, ни прочих опознавательных знаков на эту милую пасхальную принадлежность по понятным причинам не ставили.


                Глава 4. Чай в молчании

Свисток очнулся, и Анатолий, перехватив полотенцем горячую ручку чайника, поспешил в комнату. «Только б не встретить тётушку!» – гадал он, припомнив, как однажды в темноте автопилот дал маху и он вломился в апартаменты Ниды Терентьевны в самый неподходящий момент. Перед тем, как отойти ко сну, тётушка что-то выщипывала на теле, стоя перед зеркалом в весьма нескромной позе женщины, привыкшей к одиночеству. Увидев то, что он увидел, Анатолий испытал эмоциональный шок и, как порядочный человек, тотчас ретировался. Нида даже не поняла, что случилось – мелькнуло что-то в зеркале, может, кот соседский забежал, да мало ли… На всякий случай она фыркнула: «Ходют тут всякие!» Вдруг по телу тётушки пробежал озноб: «Как это ходют?!» Нида «залилась краской» и, набросив на плечи халат, припала ухом к дверному полотну – тихо. «Фу ты, господи! Показалось», – произнесла тётушка и, не продолжая процедуру, выключила свет.
                * * *
Всякий раз, когда Анатолий готовился к чаепитию, характер его движений менялся. Даосское безразличие к миру уступало место высокопарному отношению к себе как к участнику изысканного конфуцианского ритуала. Перед тем, как сделать первый глоток, с минуту он разглядывал своё отражение в зеркальной дверце шкафа, выискивая… следок Господнего благословения. Если следок есть, значит, прожитый день – благо. Вот и сегодня, припоминая дневные нескладушки и неурядицы, Анатолий задавался вопросом:
– Если жизнь – благо, почему всё, что окружает меня, так неблаговидно? Почему моя жизнь похоже на полосу препятствий, а не на залитую солнцем беговую дорожку?..
Достоинство чайного напитка в том, что он промывает строй мыслей, смятение чувств обращает ко благу. Потребовалось несколько глотков, чтобы дневная обида на сослуживцев за беспричинную грубость и хамоватую насмешливость показалась Анатолию пустой и никчемной. «Разве они виноваты? – думал он, прихлёбывая чай с бергамотом, мелиссой и какой-то заковыристой травкой. – Лукавый настроил их против меня. Факт! Если жизнь – благо, никто из них вовсе не причём. Благое дело без искушений не бывает! Хотя… – Прокопыч задумался. – Я просто сказал то, о чём молчали другие!..»
Припомнился утренний разговор в курилке. Анатолий не курил, но любил постоять с сослуживцами и подышать ароматом дорогих сигарет.
– Толян, не лез бы ты на рожон. Пойми, с начальством не поспоришь! – смеялись туроператоры, дружески похлопывали курьера по плечу. – Невезучий какой-то, но молодец!
– Я же не за себя, за вас хотел… – оправдывался Анатолий.
– А вот это ты зря, – хмурились сослуживцы, – тебя никто не просил браниться с начальством от нашего имени. Экий ты чудак. Вроде молодец, но чудак, опасный чудак!


Глава 5. Падение

Воскресным утром Анатолий проснулся рано, чтобы поспеть на раннюю исповедь к восьми часам. Перед выходом стал читать молитву Оптинских старцев на начало всякого дня:
– Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей Святой. Во всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душою и твердым убеждением, что на все Твоя Святая воля…
Вдруг за его спиной раздался грохот вперемешку с отвратительным скотским шипением. Анатолий прервал чтение. Огромный кот Везувий, его рыжий любимец, уте;шитель вечерних одиночеств, забрался на шкаф и столкнул с антресоли икону. При ударе о половицы стекло киота разбилось, ящик треснул. Икона, скрытая в киоте, не пострадала, но само падение святого образа в праздник воскресного дня, стало событием крайне неприятным.
– Началось… – в сердцах сказал Анатолий.
Злясь на кота и теряя благое расположение духа, он стал подбирать осколки стекла и отломившиеся кусочки киота. Умиротворение от прочитанных молитв и земных поклонов сменилось привычным ощущением несправедливости.
– Чтоб тебя, мерзавец!.. – прикрикнул на кота расстроенный Анатолий, но тотчас устыдился. – Хорош гусь! На причастие собрался, а брата неразумного готов от злости порвать. Да кто ж тебя такого исповедать станет? В шею погонят, и весь сказ.
Выпив стакан кефира (какое уж тут причастие!), Анатолий вновь встал на молитву.
– …Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай забыть, что все ниспослано Тобою. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события его. Руководи моею волею и научи молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить…
– Прощать и любить, – повторил он, тихо сказал «аминь» и загасил свечу.

* * *

Молитва рассеяла печальные мысли. Анатолий наполнил до краёв миску Везувия примирительной порцией молока и отправился в храм. И всё продолжилось бы по воскресному славно, но лукавый крепко взялся за Анатолия в тот день. Зная строгий распорядок утренней исповеди, установленный отцом Никитием, Прокопыч поторапливался. Спускаясь в подземный переход, он не заметил лужу растекшегося по ступеням молока, поскользнулся, потерял равновесие и упал. Пытаясь задержать падение, Анатолий, опёрся рукой о ступень и взвыл от невыносимой боли. В ладонь вонзились осколки разбившейся бутылки. Анатолий отдёрнул руку и всем телом рухнул на островерхий стеклянный мусор. Положение было ужасно. Казалось, отовсюду сочится кровь, и никого, кто мог бы вызвать скорую. Анатолий потащился домой. Не имея сил держать ключ, позвонил в звонок. Дверь открыла тётушка Нида. Всплеснув руками, она принялась хлопотать над израненным Анатолием. На шум вышел Флавий.
Через полчаса отмытый, обеззараженный и перебинтованный Анатолий лежал на диване в своей комнате и рассказывал соседям про лукавые нескладушки воскресного утра. А Везувий потряхивал хвостом в знак неудовольствия по поводу огласки деталей случившегося.
          

Глава 6. Дерзни чуток…

Понемногу боль в ранах успокоилась, лицо Анатолия расправилось, и он попросил соседей оставить его.
– Учтите, Толечка, вечером на перевязку! – напутствовала тётушка, выходя из комнаты.
– Стукни в стенку, если что, – шепнул Флавий.
Проводив соседей глазами, Анатолий, подобно маятнику, долго покачивался, полусидя на постели, потом уткнулся лбом в подушку и завыл, как раненый зверь.
– Толян, экий ты невезучий! Разве можно так жить? Думай, или скажи всем «чао!» и…
Он с трудом перевернулся на спину и уставился в потолок.
– Что «или…»? Всё можно одолеть, перетерпеть наконец. Но как изменить себя в себе самом, я же сделан из невезучего материала!
– А ты дерзни чуток, – послышался голос.
– Как это? – очнулся Анатолий. – Кто здесь?
Кряхтя, он приподнялся на локтях и обвёл комнату тревожным взглядом.
– Я говорю: дерзни чуток! Измени себя, перелепи… – откликнулся из ниоткуда тот же голос.
Не понимая, что происходит (скорее всего, он спит), Анатолий продолжил странный разговор.
– Что значит «перелепи»? Меня слепил Бог, а ты предлагаешь…
– Тот же Бог вручил тебе свободу воли – пользуйся! Ты, я вижу, не очень-то в жизни преуспел, и терять тебе нечего! Значит, рискуй – ниже плинтуса не упадёшь.
– Как это рискуй? – Анатолий сдвинул брови. – Ты предлагаешь пойти против Бога?
– Не надо никуда и против никого ходить! Все мы у Всевышнего на ладони, не спрячешься. Бог дал тебе жизнь, а затем выгнал из рая, чтобы ты не путался у Него под ногами и, как щенок, не выпрашивал подачку. Он сказал: «Живи своим умом и будь счастлив в поте лица твоего».
Голос набирал обороты.
– Тебе дана свобода воли. Это щедрый подарок Всевышнего! Воля – твоё первейшее оружие. Победи! Победи, наконец, свою треклятую невезуху!
Голос смолк, затем, выдержав паузу, подытожил:
– Для этого ты должен изменить себя. И Бог тут совершенно ни при чём. Это дело житейское, не первородное.   
Слушая таинственного собеседника, Анатолий старался определить место, откуда доносится голос. Он даже спросил: «Где ты?», но не получил ответа.
«Он прав, чёрт возьми! – решил наш герой, не заметив, что впервые за много лет помянул чёрта. – Добр;! Поправлюсь – пойду на фитнес, бегать начну. Точно – надо малость перелепиться!»

* * *

Долгие десять дней Нида Терентьевна и Флавий выхаживали своего «бедового» соседа. Анатолий с помощью Флавия позвонил на работу, объяснился и слёзно попросил не увольнять его за временное отсутствие.
– Может, вызвать врача? – спросил Флавий. – Больничный возьмёшь, деньги не потеряешь?
Анатолий не ответил и подумал: «Вот ещё! Если я принесу больничный, они меня уволят задним числом!»
– Тебе что, деньги не нужны? – Флавий по-своему понял молчание соседа.
– Знаешь, Фла, – нехотя отозвался Анатолий, – если я им принесу больничный, они меня уволят по статье.
– По какой статье? – Флавий замер в недоумении.
– Они найдут, – Анатолий улыбнулся, – и хватит об этом.
– Погоди-погоди, а как же закон?
– Я же не пойду жаловаться, и они знают об этом.
– А почему ты не пойдёшь жаловаться?
– Не знаю.
– А они, выходит, знают?
– Выходит...
Что тут скажешь? Неуверенность в себе мистифицирует окружающее пространство. Даже обыкновенный фонарный столб кажется порой затаившимся негодяем.

                * * *

Вернёмся в «больничную палату» № 23 (кстати, 2 х 3 = 6!..). Человеческая забота сродни волшебству. Раны на пятый-шестой день благополучно затянулись. Остались памятные рубцы и тяжесть в повреждённых сухожилиях, и та вскоре отступила. В возрасте Анатолия организм имеет подавляющее преимущество перед интервенцией обстоятельств – сказано витиевато, но верно!
Утром одиннадцатого дня после происшествия в подземном переходе Анатолий проснулся раньше обычного, отыскал в шкафу старенький тренировочный костюм, оделся и задорно, по-мальчишески перемахнув восемнадцать лестничных пролётов, оказался на улице. Арома просыпающейся Москвы очаровала утреннего повстанца. Глубоко вдыхая и выдыхая, Анатолий засеменил трусцой в направлении ближайшего парка. Вдруг небо потемнело, и по жестяным отливам окон забарабанили первые крупные капли дождя. «Как всегда…» – вздохнул он и повернул к дому, припомнив странное, приснившееся под утро видение.
Приснился ему цветущий луг. Щурясь от яркого солнца, Анатолий идёт по узкой луговой тропинке и хочет нарвать букет полевых цветов. Но вот незадача. На какой цветок он ни посмотрит, тот тотчас засыхает. «Что бы это значило? – думает Анатолий, припомнив притчу о смоковнице. – Почему прикосновение к красоте рождает бесплодие?» Он ускоряет шаг и хочет покинуть коварный луг, но засохшие цветы ластятся к ногам. Сухие стебли оплетают ступни, голени, ползут вверх. Вскоре всё тело Анатолия превращается в клубок жилистых сухоцветов. Стебли удавкой охватывают горло, он задыхается и глазами, полными ужаса, видит впереди небольшую группу людей, человек двенадцать. Впереди идёт человек с короткой вьющейся бородой, одет он в длинный хитон цвета багряницы и светлый голубой плащ. Несмотря на ужас, охвативший Анатолия, действия идущего впереди вызывают удивление. Он ласкает руками цветущие стебли, и его касания не причиняют растениям никакого вреда! «Это Учитель» - слышатся голоса идущих. Вдруг одна из ветвей, засохшая от прикосновения Анатолия, превращается в змею, подползает к Учителю и готовится ужалить его. «Авва!..» – кричит Анатолий сквозь перевязь сухоцветов. Услышав моление Анатолия, Учитель оборачивается, видит змею, изготовившуюся для прыжка, и говорит: «Да не будет от тебя плода вовек!» Змея превращается в сухую ветвь, а стебли, увившие тело Анатолия, теряют силу и безвольно падают к ногам. «Учитель, я здесь!..» - хочет крикнуть Добрый, но уже знакомый голос ниоткуда говорит ему: «Авву не следует беспокоить. Взгляни на учеников, они наивны и покорны Учителю. Ты же свободен и можешь добиться всего сам, у тебя есть свободная воля!»
Анатолий провожает глазами уходящую группу людей и вновь делает попытку набрать букет полевых цветов. И снова терпит фиаско. Стебли васильков и колокольчиков прочны, как металлическая проволока. В небе проносится стая ворон. «Сам, сам, сам!» – кричат птицы. Они смеются над Анатолием, ведь оборвать металлические прутья невозможно…


Глава 7. Умнее Бога…

Первый рабочий день после диалога с нечистой силой пополнил биографию Анатолия каскадом печальных событий. Началось всё с объявления по селектору: «Младшего туроператора Доброго вызывает руководитель». Минут пять директор перечислял достоинства Анатолия Прокопьевича – скромность, трудолюбие, ответственность за порученное дело. Да что там говорить, если бы не текущая международная обстановка, всё могло сложиться совсем по-другому. Он отечески обнял Анатолия и предложил тихо, без шума и пыли уволиться по собственному желанию. Не понадобился даже больничный лист. Как бонус директор пообещал дать положительную характеристику и выплатить премию, если в кассе окажутся свободные деньги. «Поверьте Анатолий Прокопьевич, жаль, очень жаль!» – произнёс он на прощание, выпихивая младшего туроператора из кабинета.
Свободных денег в кассе не оказалось. Характеристику он не получил по каким-то несросшимся друг с другом обстоятельствам. Короче говоря, за истекшие с прошлой зарплаты две третьих месяца кассирша Клавдия, женщина расчётливая и холодная, начислила ему двадцать четыре тысячи рублей. Из этой суммы она вычла двенадцать тысяч в виду того, что Анатолий треть месяца «прогулял» без уважительной причины.
– Принёс бы больничный, и все дела, – буркнула Клавдия, в смущении выдавая Анатолию на руки двенадцать тысяч рублей.
Но и это не всё. Лёшка, напарник, снял полторы тысячи на прощальный посошок, а Валентин Сергеевич, начальник месткома, припомнил давний долг в тыщу двести на общие нужды. Какие нужды? После всех вычетов «выходное пособие» Анатолия составило девять тысяч триста рублей. Сумма, безусловно, обидная. «Единственное достоинство моей зарплаты, – вздохнул Добрый, выходя из офиса и пересчитывая деньги, – она отлична от нуля».
Конечно, Анатолий понимал, что рано или поздно уйдёт, вернее, его уйдут. Но чтобы многолетние сослуживцы проявили безразличие так мелочно и так по-свински... Этого он не ожидал.
На лестнице встретился оборотистый Лёшка.
– Толян, ты чего? – выпалил тот.
– Да пошли вы все! – огрызнулся Анатолий.
Его разобрала глухая злость. Задыхаясь от прилива негодования, он крикнул:
– Ждут меня, понимаешь, ждут! Нужен я!
– Где ждут?.. – Лёшка отпрянул, громыхнув бутылками.
Но Анатолий не ответил. Он уже бежал по ступеням лестничного марша и не слышал, как бывший сослуживец хмыкнул вслед:
– Да, невезуха – баба с вывертом!

* * *

В тот же день вечером Анатолий отправился на фитнес. Купил недорогой (всего за три тысячи шестьсот рублей) трёхмесячный абонемент в общий тренажёрный зал с правом заниматься в спортивной секции айкидо. Как раз в этот день по расписанию значилось очередное занятие.
Разогревшись в зале, Анатолий спустился к назначенному часу в цокольный этаж и оказался в небольшом уютном помещении. На татами рядком сидели с десяток учеников в белых торжественных кимоно. У стены стоял учитель (правильнее сказать – сэнсэй) в ещё более ослепительном кимоно, расшитом крупными цветами, и что-то тихо рассказывал.
– Можно? – спросил Анатолий, стыдясь своего порядком заношенного спортивного костюма.
– Проходите, – ответил сэнсэй. – Слушайте и запоминайте.
Учитель велел всем подойти к стене. Разбив учеников на пары, он показал болевой захват руки соперника.
– Вы стоите у стены плача. Работаем в полную силу.
Первым по жребию выпало атаковать спарринг-партнёру Анатолия. Минут пять он пыхтел и безуспешно пытался выкрутить руку своему рослому визави. Надо сказать, Добрый был необычайно жилист. В момент концентрации его тело походило на камень. Отчаявшись провести болевой приём, напарник позвал сэнсэя.
– Как это не можете? – ответил тот. – Ну-ка дайте!
Айкидошник мягко обхватил руку Анатолия и резко довернул запястье. В следующее мгновение взгляд Анатолия Прокопьевича затмили чёрные звёзды, он потерял сознание.
В том, что сделал сэнсэй, не было ничего тайного, «ничего такого», о чём бы он не говорил ученикам. Но вот какая штука! Помимо формальных знаний, в действиях учителя присутствовал некий (как бы точнее выразиться?) профессиональный шарм, что ли. Помните, в сказке про репку именно мышка решила исход дела? Предвижу улыбки читателей. Стоп-стоп-стоп! Конечно, не мышка вытащила репку! И всё же персонаж мышки символизирует то волшебное чуть-чуть, что отличает музыку Сальери от музыки Моцарта, экстравагантную мазню графомана от гениальной художественной свободы Пикассо или Модильяни.  В том и есть главный смысл мышки как персонажа, а быть может, и всей сказки про репку!
– Ну что, новичок, оклемался? – сэнсэй участливо склонился над Анатолием. – Ты какой-то невезучий. Я первый раз промахиваюсь в силе. Уж прости, на тебя пришлось.
Тренировка продолжилась. Анатолий, раздавленный внезапным приступом боли, молча отправился в раздевалку. Переодеваясь, он заметил, что правый локоть не держит усилие. Это была именно та рука, к которой приложился сэнсэй. «Ладно, дома разберусь», – решил Толян, кое-как накинул на плечи пальто и направился к выходу.
Дома перед зеркалом он внимательно оглядел повреждённую руку и обнаружил, что из локтевого сустава вместо плавного закругления торчит кость, острая, как гвоздь.
– Ё-моё! – присвистнул Анатолий. –  Он же мне суставную сумку порвал…
Рука в самом деле отказывалась слушаться. Попробовал отжаться от пола – не получилось, локоть не держал вес тела.
– Ну и денёк! – слёзы навернулись на глаза. – Что скажешь, брат Толян? Не заладилась технология «я умнее Бога»? Не рвутся цветочки. А я-то, дурак, уши развесил…
Взгляд упёрся в потолок. Посыпались мысли: «Крюк прочный, выдержит. Табуретка есть. Так, что ещё? Ах да, верёвка. Бельевая не пойдёт, тонковата».
– Есть! Есть одна верёвочка! – послышалось совсем рядом.
«Опять тот же голос…» – подумал Анатолий. Воспоминания прервал тихий стук в дверь. Вкрадчивое постукивание сопровождалось негромким покашливанием. Анатолий не сразу переключил сознание на звуки из коридора.
– Ты, Флавий?
Странные существа эти люди! Только что Добрый размышлял, как бы половчее повеситься, и тут же снисходительно улыбнулся вынужденному продолжению жизни. Стук в дверь его обрадовал. Не потому, что с приходом соседа коварная затея получала отсрочку. Он почувствовал, что умирать в тридцать лет, даже если нет сил жить, – неправильно. Анатолию почудилось, что за дверью застыл в ожидании не Флавий, а огромный космический корабль. Сверкая хромированным металликом, он пришвартовался к порогу его комнаты и подаёт сигналы приветствия. Надо ответить! Надо обязательно ответить, ведь космолёт может не дождаться обратного сигнала и навсегда исчезнуть во вселенной…
– Входи, молчун!



Глава 8. Собеседники

В щель между косяком и дверью протиснулся Флавий.
– Толь, можно к тебе? Прости, не могу один. Как клещами сдавило.
На пороге стоял печальный и такой же, как Анатолий, никому не нужный человек. Флавий оформил третью группу инвалидности по зрению и с тех пор нигде не работал (правильнее сказать – не брали). Жил на мизерное пособие в 4491 рубль. Отказывал себе во всём ради того, чтобы, получив месячную подачку от государства, купить новую книгу и по две-три страницы читать на ночь, наслаждаясь и ломая глаза светом настольной лампы и парой очков, надетых друг на друга.
Год назад его подселили в дальнюю от кухни комнату умершей бабы Дуси. С того дня в квартире № 23 стало проживать сразу два безрадостных молчуна. Третьим жильцом, вернее жиличкой, как мы уже знаем, была добрая и немного полоумная тётушка Нида. На появление в квартире Флавия она отреагировала парадоксально:
– Анатолий! – воскликнула Нида, указывая на Флавия. – Нас стало слишком много. Предлагаю умирать по очереди!
Поначалу Флавий ей не понравился.
– У этого Филавия что-то не в порядке, – нашёптывала она Анатолию в течение нескольких недель после заселения нового постояльца.
– Нида Терентьевна, что не в порядке?
– Как что? Разве вы сами не видите?
– Нет…
– Простите, Анатолий, но это странно!
Тётушка Нида делала круглые глаза и, не желая продолжать «этот бессмысленный» разговор, возвращалась в свою комнату.
Помог случай. Оборвался провод, соединяющий антенный распределитель и телевизор. Анатолия дома не было. В программе значился сериал «Улица разбитых фонарей» (тётушке нравились фильмы про бандитов). Расстроенная Нида Терентьевна подошла к комнате Флавия и тихо постучала.
– Товарищ Филавий, не могли бы вы мне хоть чем-нибудь помочь?..
К чести Флавия, несмотря на проблему со зрением, ему удалось скрутить обрывки проводов и восстановить изображение про бандитов.
– Благодарю, Филавий, – улыбнулась тётушка, – вы мне симпатичны, живите, если считаете нужным.

* * *

– Толь, не гони, а…
– Да уж заходи, коли пришёл, – Анатолий подал гостю единственный стул, а сам пересел на диван.
– Я тут принёс чуток, – Флавий поставил на стол литровую бутыль мутноватой самогонки и плетёное лукошко с деревенской съестной всячиной. – Брат заезжал, привёз. Мне одному не одолеть – помру! Дай, думаю, к соседу зайду. Побалакаем, полюбезничаем, глядишь, слово за слово – хвороба-то и оттянется.
– Честно сказать, – усмехнулся Анатолий, – я нынче собеседник неважный. Уж больно день не задался. Про таких, как я, говорят: «Не повезло, на ветру штаны порвал». Оно тебе надо, Флавий? Ты лучше к Ниде на телевизор сходи, клоунов глянь, может, полегчает. Со мной-то зачем?
– Выслушай меня, Толя, – просительно произнёс Флавий. – Я не к Ниде, я к тебе пришёл. В гробу я видал этих клоунов. Выпьем, соседушка, по единой, как у вас в поповском хозяйстве говорят!
«Ладно, – подумал Анатолий, – встать на табуретку я всегда успею».
– Фла, может, сперва я тебе про себя расскажу. Под такой сказ и выпить не грех, – Анатолий печально улыбнулся. – Наливай!
И покатилась речь Анатолия, как клубок, издалека. От самых школьных лет, когда он, здоровый парень, оказался в классе в роли отверженного. Причиной была его гипертрофированная стеснительность. Вроде не детдомовский, а всё один. Отец в разъездах, до сына ли? Мать приголубит, словечко доброе шепнёт и спешит на кухню – еды наготовить, бельё перестирать – дня не хватает. Вот и выходит: парень один, некому рассказать про толкуши со сверстниками да перегляды с девчонками. Короче, замкнулся Толян, закомплексовал. У доски на уроке литературы не смог двух слов связать на тему «Объяснение в любви Петра Гринёва и Маши». За пять минут не проронил ни слова. Когда же Марья Ивановна подошла к нему и тихо спросила, почему он молчит, юноша, сбиваясь и краснея, ответил: «Марья Ивановна, простите, но об этом неправильно говорить вслух». Учительница внимательно посмотрела на Анатолия, достала из пачки сочинений его работу и с минуту искала глазами нужное место. Наконец, улыбнувшись, она зачитала отрывок, посвящённый любви в повести «Капитанская дочка». Окончив чтение, Марья Ивановна увидела то, что наполнило её женское сердце радостью: тридцать пар глаз вглядывались в долговязого паренька, стоящего у доски, будто хотели сказать: «Вот ты какой, Толян!..» «Да-а, – подумала Марья Ивановна, – одних видно сразу, а в других надо уметь вглядываться».
Анатолий в третий раз налил «по единой». В церковной среде (в «поповском хозяйстве») повелось стопки не пересчитывать, но говорить про каждую: «По единой!», имея в виду не пересчёт, а единство – вместе, всем числом! 
– Знаешь, Фла, тогда у доски я впервые почувствовал крылья за спиной! Мне захотелось писать, говорить с девчонками о любви, драться. Это ощущение было сродни счастью! Я перестал бояться собственной неполноценности. А уж как набросился на одноклассников, требуя от них внимание к моим исповедальным восторгам. Каждой девчонке бессовестно врал про любовь и сам же искренне верил в свои слова! Когда очередная «возлюбленная» укоряла меня: «Толечка, ты вчера то же самое говорил Наташке Фроловой!», я отвечал: «Не может быть!..»
Состояние птицы с неделю томило и распирало изнутри, оно готово было превратиться во что-то искреннее и значительное. Но счастливый полёт, как ты понимаешь, не вписывался в норматив моей невезучей биографии. Одним я казался идеалистом, над которым можно безнаказанно шутить. Другие видели в моих действиях причуды опасного человека, для которого не существует общепринятых норм и ценностей. Пнуть меня они почитали за доблесть.
– Ну, а ты?
– А что я? Их всегда было много, а я один.
Анатолий погрузился в задумчивость.
– Выпьем, друже! – Флавий нарушил молчание.
– Да-да, конечно.
Анатолий посмотрел в потолок.
– А сегодня вообще особый день. Меня выгнали с работы, я повредил руку и… и растратил последнюю надежду на лучшую жизнь. Представь: с неба в житейское море упала звезда, остыла и превратилась в обыкновенную каракатицу, не нужную ни рыбакам, ни Богу…
Флавий вскочил со стула, подбежал к Анатолию и обнял его за плечи.
– Ты сокровище, Толя, понимаешь, сокровище! Твою историю должны услышать люди. Вот, например, я. Да после твоих слов я о себе и говорить не хочу! Тепло мне стало, понимаешь, тепло! Знать, не один я такой горемычный. Светло в глазах, поверь, светло вдруг стало, как днём!
– А вчера со мной говорил призрак…
– Кто?! – поперхнулся Флавий.
– Я же говорю: призрак. Натуральное фэнтези! Он предложил мне стать счастливым, но как-то странно. Напомнил про свободу воли. Дескать, исправь себя сам. А в кого, скажи, я могу превратиться без Бога? В силача-одиночку?
– Толян – силач-одиночка, класс! – подхватил Флавий, разглядывая собеседника через зелёное стекло бутылки.
– Он предложил мне улучшить себя самостоятельно.
– Ну, правильно! Тебе ж дана свобода воли, значит, ты хозяин ситуации!
– Я понимаю свободу воли как возможность творить именно в пространстве Бога.
– Отличная мысль!
– Так вот, голос, который разговаривал со мной, всё время выталкивал меня из этого пространства, настаивал на уединении от Бога. Но там, где нет Бога, разве может быть что-то светлое и настоящее?
Анатолий в волнении заходил по комнате.
– Если холёный супербой привлекательней ссохшегося в молитвенном подвиге какого-нибудь сирийского подвижника, значит, лучший из людей – молодой лев, а самое дееспособное интеллектуальное образование – львиный прайд, стая!
– Так-так, дальше! – Флавий принялся растирать ладони.
– Явление в мир гения-одиночки, монаха-отшельника, мудреца-философа – это социальный брак, общечеловеческий сбой. Выходит, китайские хунвейбины и разного рода нацики – идеальные первопроходцы в мир грядущего человеческого счастья?..
– Ты прав, Толя! – Флавий сосредоточенно, стараясь не пролить ни капли, разлил остаток самогона. – Сядь и послушай меня. То, что ты сейчас сказал, должны услышать люди. Запиши всё это. Я знаю на Арбате одного парня. Он просто стоит и читает вслух свои книги. И многим нравится, даже деньги кидают. Им бы тебя послушать!..
– Куда мне – улыбнулся Анатолий, – на посошок и по кельям?
– Пиши, Толян, пиши! – шепнул Флавий, исчезая в дверном проёме. – Ты гений!..
«Обана!..» – усмехнулся Анатолий. Почудилось, что два совершенно одинаковых Флавия одновременно вышли из комнаты сквозь плотно прикрытую дверь, как в фэнтези.



Глава 9. Гибель Везувия

Мысль соседа раздразнила Анатолия. Он почувствовал, как горячий валик внутреннего довольства медленно расползается по его жилистым кровотокам.
– Чертовски приятно! – он взял пустую старую тетрадку и приготовился записать что-то судьбоносное, но…
Кот Везувий выгнул спину и прыгнул со шкафа на плечо Анатолия. Пытаясь закрепиться, десятикилограммовая скотина вцепилась когтями в шею будущего гения. Анатолий взвыл от боли и сбросил кота на пол. Везувий, испуганный не меньше хозяина, прыгнул на подоконник, с подоконника – в проём открытой форточки и замер в ужасе между огромной массой чёрного воздуха и рассерженным человеком. Пьяный Анатолий схватил веник и стал с остервенением выпихивать кота наружу. Несчастное животное уклонялось от тычков, цеплялось за раму, пока окончательно не сорвалось. Пытаясь задержать падение, Везувий чиркнул когтями по оцинкованной жести оконного отлива, бросил прощальный взгляд на хозяина и исчез внизу…
Анатолий остолбенел. Сердце, как деревенское било, мерно отстукивало беду. Вдруг ритм ударов сбился каким-то дополнительным непрошеным тычком. Анатолий распахнул окно. Боже!.. Внизу в фиолетовой кашице сгустившихся сумерек лежал неподвижно его возлюбленный Везувий. Даже с высоты девятого этажа было видно, как в лучах дворового фонаря поблёскивает тёмная лужица крови вокруг рыже-фиолетовой башки. Рядом с телом Везувия виднелся низкий дворовый палисад. Он, видимо, и оказался виновником гибели, помешав коту приземлиться на четыре лапы.
Осознав произошедшее, Анатолий отыскал за шкафом походную сумку, сапёрную лопатку (подарок отца) и вышел из комнаты.

* * *

Начинало темнеть. Анатолий сложил в сумку исковерканное тело Везувия и с минуту безуспешно пытался застегнуть молнию – пальцы не слушались. Пошатываясь, стирая со лба испарину, Добрый направился к остановке трамвая. Вереница его следов напоминала стоптанную в хлам синусоиду. Сумка с останками Везувия походила на профмешок со спортивным снаряжением и отчаянно болталась в руке. Анатолий казался спортсменом, перепившим по случаю победы или поражения.
Подошёл трамвай, он подсел к окошку и стал высматривать место, где можно было бы прикопать Везувия, не бросать же его вместе с сумкой в мусорный бак! Но Москва – не самая удобная территория для кошачьих захоронений, и Анатолий ехал всё дальше, пока не заснул, привалившись плечом к спинке сидения и уперев голову в стеклопакет окна.
– Гражданин, вы выходите? – Анатолия разбудила женщина в рабочем комбинезоне, по-видимому, вагоновожатая. – Конечная.
– П-простите, я задремал…
– Вам плохо? – участливо спросила женщина.
– Нет-нет, я выхожу.
Анатолий поднялся и направился к двери.
– Вы сумку забыли!
– Ради бога, простите! Как же я так?..
Он вернулся за сумкой, ещё раз шепнул: «Простите великодушно», и вышел. Трамвай покатил в обратный путь. «Как зябко» – подумал Анатолий, оглядывая унылый пейзаж остывающего вечера. Справа чернел промышленный недострой, слева – промбаза, а прямо в багряных протуберанцах неба плавилась опушка низкорослого леска. Туда-то и направился герой, посчитав, что лучшего места для могилки Везувия не сыскать.
Приглядев поляну, он выкопал ямку, прибил лопаткой края и опустил на дно сумку. Долго не решался расстегнуть молнию, потом распахнул и взглянул на мёртвого Везувия. Глаза снова закипели. Жмурясь от солёной влаги, Анатолий долго возился, пытаясь на ощупь застегнуть молнию.
– Господи! – скулил он, запахивая сумку. – Зачем мне такая жизнь? Не хочу, не могу больше…
 Грузное состояние опьянения уступило место тупому похмельному безволию. Он повалился на землю, вжался в насыпанный над могилкой пригорок и сквозь плавь слипающихся слезинок стал наблюдать звёзды.
Звёзды разбегались друг от друга, когда он пытался разглядеть их одновременно. Небесная кутерьма утомила Анатолия, он посмотрел вниз и увидел лежащего на земле человека. Одежда и обувь его были забрызганы грязью. Человек лежал неподвижно и смотрел вверх то ли на звёзды, то ли прямо в глаза… самому себе. Было слышно, как бьётся его сердце. Вокруг головы человека в овальном прозрачном свечении вспыхивали одна за другой картины жизни. «Это мысли, – догадался Анатолий, – но странно, – подумал он, – то, о чём думает этот человек, мне знакомо. И плащ… не мой ли на нём плащ?..»
Не разгадав смысл видения, Анатолий уснул. Облака сгустились над ним в плотную силиконовую массу. Наступила темнота, мягкая, как вата, и лёгкая, как дым.
               


Глава 10. Грибники

– Да он холодный, помер чувак – факт.
– Не-е, щёки, гляди, не белые, жив, поди. Пошевели-ка!
– Ты чё! Я боюсь мертвяков трогать… смерть – штука заразная!
– Пусти тогда. Ну, пусти, говорю!
Анатолий почувствовал, как что-то тупое упёрлось ему в плечо. Он открыл глаза и приподнялся от земли.
– Ух ты, чувак ожил!..
– Я те говорил: живой он, вишь теперь сам – живой.
Светало. Над Анатолием склонились два мужика в потрёпанной одежде и с целлофановыми пакетами в руках. Один был лет на двадцать старше другого – может, отец. Молодой походил на некрупного взъерошенного медведя. Он стоял косолапо и глядел, как показалось Анатолию, с затаённой злостью. В аромат осеннего утра вкрался неприятный запах нечистоты, исходящий от наблюдателей.
– Вы чё, мужики? – с испугом заговорил Анатолий. Его голос, не промытый утренним чаем, сипел и отказывался слушаться.
– Чё мы! Мы тут по грибы ходим, глядь – мертвяк лежит. И вроде не легавый. Вот решили удостовериться. А ты живой – ну, потеха! – мужики залыбились, приоткрыв жёлтые щербатые зубы.
Анатолий поспешно поднялся с земли.
– Вы идите. Со мной всё в порядке, не стоит беспокоиться, – проговорил он, оглядываясь.
– Как же нам не беспокоиться, браток? Третий день обоим жрать неча. Уж ты подай-ка нам всё, что при себе имеешь. Голодный человек – он хужее зверя, порвать может, – усмехнулся старшой.
Косолапя и прихрамывая на одну ногу, молодой обошёл Анатолия и встал за его спиной.
– Ребята, спокойно! – заскулил Толян. – Всё отдам, только не бейте!
Да... Случилась обыкновенная история. Анатолий «забыл», что сам не ниже и не слабее молодого медведя-разбойника. И уж как минимум на «фифти-фифти» мог бы с ними, голодными, поговорить по-мужски или хотя бы попробовать. Всё лучше, чем самому лезть в петлю и обещать палачу премиальные за хорошую работу. Нет! Он послушно достал портмоне и в довершение позора выворотил карманы брюк.
– А воще ты чё тута делал? – спросил молодой.
– Я…
– Глянь, Федь, – перебил старшой, показывая подельнику на вскопанный участок земли, – свежая прикопка! Может, он сбросил чего?
– Да нет же, я…
– Глохни! – огрызнулся старшой. – Федь, да у него и лопатка имеется! Ну-ка, ты, шнырь, дай сюды лопатку! Точно закопал, вона, гляди, Федь, земелька-то налипла – свежак. А ну, сынок, копни малость.
Тот взял лопату и сделал пару копков. На третьем вскопе лезвие чиркнуло по зарытому в земле предмету.
– Батя, схрон! – заорал молодой.
Старшой выхватил заточку и полоснул воздух в миллиметре от потерявшего последнее самообладание Анатолия. Толян упал на землю и, как ящерица, отполз в сторону.
– Лежи тута, – скомандовал старшой. – Дёрнешься – прирежу.
«Вот те грибники…» – Анатолий безучастно наблюдал, как оба разбойника сгрудились над могилкой Везувия…
– Ах ты, падла, кошку схоронил тута! – захохотал младший, поднимаясь с колен. – Бать, может, его к ентой кошке прикопать?
У Анатолия вырвалось нечленораздельное оханье. Оба разбойника злобно зыркнули в его сторону.
– Валим, Федь! – скомандовал старшой. – Живи, баклан, и радуйся. Подфартило те нынче, крепко подфартило.
Мужики вытряхнули из сумки тело несчастного Везувия и на освободившееся в сумке место запихнули свои грибные мешочки и сапёрную лопатку. Выругались на дорожку и, не взглянув на Анатолия, зашагали прямиком в лес, вяло переговариваясь друг с другом. Через пару минут их говор стих в молоке наступающего дня.

* * *

Мятый, перепачканный рыжим подмосковным суглинком Анатолий поднялся и шажками подошёл к раскопу.
– Подфартило, – Анатолий припомнил насмешливый голос разбойника, – ох, подфартило…
Везувий лежал на краю собственной могилки, неестественно запрокинув назад милую ушастую башку. Анатолий поднял с земли холодное тельце друга и бережно положил в землю, забросал могилку и, опасаясь возвращения лихоимцев, побрёл к трамвайной остановке. В пути его встречали потревоженные птицы и множество котов, которые прямо из-под ног разбегались прочь в утреннее млеко.
– Господь всевидящий, что Ты со мной делаешь?! – подрагивал голос Анатолия впору шажкам. – Я же Твоё возлюбленное творение, Твой замысел! Прости, но я ничего не понимаю. Я гибну. Гибну, так и не узнав, зачем…
А за его за спиной след в след кралось странное вислоухое существо с длинным хвостом и редкой козлиной «стряпнёй» под подбородком. Существо потирало ворсистые лапки, через шаг приседало на задок и сучило копытцами. Когда Анатолий замедлял шаги, тварь приходила в возбуждение и нашёптывала, будто лузгала орехи: «Ходь, Толян, ходь! Не полез в верёвочку – полезешь в ярмо!»
Вот и остановка. Весело позвякивая колокольчиками, подкатил трамвай. Анатолий поднялся по ступенькам водительской двери и остановился перед турникетом, вспомнив, что всё до копейки отдал грибникам.
– У меня нет денег. Меня ограбили, – обратился он к женщине-вагоновожатой.
Та посмотрела на замызганного пассажира и ответила:
– Э-э, да мы встречались. Проходи, мил человек, вижу, досталось тебе крепко от вчерашнего дня.
– Это точно…
Трамвай тронулся. Анатолий прошёл в глубину вагона.
– А сумка твоя где? Опять забыл, чай? – спросила вагоновожатая по селектору.
– Сумка? Ах, сумка, да я её…
Трамвай резко затормозил.
– Фу ты, господи! – поуслышался голос вагоновожатой. – Заболталась я с вами, гражданин, чуть кошку не раздавила. Такая напасть!
«Такая напасть, – подумал Анатолий, – она сказала, что я мил человек». Он поднял воротник плаща и уткнулся лбом в оконное стекло: «Мил человек, надо же так сказать…»


Глава 11. Плоды молитвы

Глухой и грязный, он вернулся домой к одиннадцати часам дня. Не отвечая на встревоженные вопросы соседей, прошёл мимо своей комнаты в ванную, сбросил на кафельный пол одежду и встал под душ. В глазах ещё кружились мутные тени. Минут десять мёрз под ледяной струёй, остужая мысли и воспоминания. Покончив с душем, растёрся махровым полотенцем, накинул халат, запихнул вещи в общественную стиралку и, не проронив ни слова, заперся в своей комнате.
Анатолий выпил святой воды и встал на молитву. Молитвенные строки, подобно рёбрам стиральной доски, выдавливали из его повреждённого сознания гадкое чувство брезгливости к продолжению жизни. Так крупные капли дождя смывают с перепачканных рук комья грязи, возвращая ощущение лёгкости и чистоты. Анатолий трижды перечитал утреннее правило, но завершать молитву не хотелось. Он принялся вычитывать всё, что хранил молитвослов на разные житейские случаи. Казалось, цепь зловещих событий тотчас вернётся, если он прервёт свой собственный голос.
Через двадцать минут непрерывного чтения Анатолий почувствовал встречное движение пространства и услышал голос: «Оглянись, чадо!» Он повернул голову и увидел возле дверного порожка… сумку, которую забрали мужики-разбойнички, а рядом на подлокотнике дивана сидел и замывал гостей кот Везувий, целый и невредимый!
«Сон… ч-чудо... или я сошёл с ума?» – опешил Анатолий, глядя то на кота, то на сумку, то снова на кота. Подхватив Везувия, он вжался щекой в его мохнатую рыжую шерсть. Кот заурчал и положил лапу на нос Анатолия. «Живой, живой, собака!» – захохотал Прокопыч, лаская носом подушечки Везувия. Затем бросился к холодильнику, достал стаканчик сметаны и стал потчевать своего любимца, приговаривая:
– Смертью смерть поправ,
     наш Господь был прав.
     Только там, на плахе,
     Не страшны нам страхи!..
Анатолий повторял только что придуманную попевку под каждую порцию сметаны (Везувий умел слизывать с ложки) и одновременно ломал голову над загадкой: «Если жив Везувий, значит, разбойников не было! А если они всё-таки были, почему жив Везувий?..»
Размышления прервал стук в дверь и голос тётушки Ниды.
– Анатолий, ваша стирка достиралась.
– Как трогательно! – отозвался он, жмурясь от счастья подобно Везувию.
Вдруг его лицо исказилось гримасой.
– Какая стирка?!
Анатолий помчался в ванную, отомкнул дверцу «Индесита» и увидел барабан, набитый простиранной одеждой, его одеждой. Из свернувшихся в клубок трусов, брюк и проч. торчал… воротничок демисезонного плаща.

* * *

Анатолий вернулся в комнату. Плащ… Почему он бросил его в стиралку и как провёл прошлую ночь? Выходит, смерть кота, разбойники – обыкновенный пьяный бред человека, выпившего пол-литра деревенской самогонки?..
В небе грохотнуло. За окном послышался плотный шум дождя. Ах да, должна остаться кровь на асфальте! Он подбежал к окну (ставни почему-то были распахнуты) и стал вглядываться в пятачок двора, куда должен был упасть Везувий. Но за струями ливня различить что-либо с высоты девятого этажа невозможно. Спуститься во двор и отыскать следы крови тоже не имело смысла – небесная стирка наверняка довершила дело.
Анатолий вернулся к столу, положил перед собой лист чистой бумаги и заставил себя успокоиться. Надо писать. Надо прекратить эту бессмысленную слежку за собственными неудачами, сосредоточиться и писать. Казалось, кто-то руководит им: «Пиши и помни: литература сродни кровопусканию. Пиши, несмотря ни на что!»
– А этих куда девать? – едва не крикнул Анатолий, выталкивая из памяти вчерашних разбойников.
– Этих? – усмехнулся невидимый наставник. – Куда ж ты их денешь? Эти двое живут в твоём страхе. Перестань бояться, и они исчезнут из твоей жизни.
Анатолий склонился над листом.
– Страшновато ещё раз переживать такое… 
Он рассуждал верно. Для того чтобы писать правду, предстояло вновь пережить всё, что хотелось забыть. Легко сказать – забыть! Даже за последний год горестных замет наберётся не одна сотня или тысяча. «И потом, что значит – забыть? Нет уж, увольте меня от такого беспамятства! – Анатолий принялся ладонью разглаживать края бумажного листа. – Всё вспомню, всех пересчитаю и выпишу!» Он встал и в волнении подошёл к окну.
– Вот что, госпожа Невезуха. Тебя и дружков твоих, всех, кто оттоптался на мне, предал, не подал руки или обманул, – вспомню! Вешай потом, души или грызи, как кость, – всё равно. Знаю одно: не выпишу – мне хана, выпишу – тебе. Кто первым сделает своё дело, тому и быть. По рукам?
Порыв ветра ворвался в комнату через распахнутые оконные створы.
– Йя-а!..
Анатолий отпрянул от подоконника. Привиделось, будто старшой грибник рассёк воздух заточкой в миллиметре от горла. «Ага, – догадался Прокопыч, – значит, договорились!»
               

Глава 12. Головоломка

Над началом будущего сочинения Анатолий трудился два дня. Записав первую страницу, воскликнул: «Хорошо пошла!» Потянулся за вторым листом писчей бумаги, но, перечитав начатое, призадумался.
– Что ж так плохо-то?..
Анатолий явно был растерян и смущён повторной встречей с собственным текстом.
– Странно. Пока пишешь, кажется, ты – гений, перечитываешь – мрак. Как так?..
Сочинитель скомкал исписанный лист и бросил в мусорное ведро. Комок ударился о металлический обод, подпрыгнул и, зыркнув на Анатолия складками, будто веками бумажных глаз, исчез в ведре. «Как Везувий за окном…» – подумал сочинитель и, чтобы стряхнуть тяжёлое воспоминание, пересел на диван. Кот пристроился рядом.
– Что скажешь, дружище?
Везувий повёл ушами. Он только что слопал целую миску еды и общение с хозяином воспринимал, как неуместное и совершенно лишнее проявление любви – зачем? – всё и так хорошо!
– У нас три варианта, – настаивал Анатолий, – первый: отказаться вовсе. Ну какой я писатель!
Везувий выгнул спину. По-кошачьи это значило «безусловное нет».
– Ладно, проехали. Может, надо идти учиться. Выучусь, тогда и напишу.
Кот выпустил когти.
– Понятно, и это не годится. Что ж, по-твоему? Писать, пока не напишется?
Везувий выдержал паузу и молча спрыгнул на пол.
– Хотя что я спрашиваю, – вздохнул Анатолий, – ты же вариантов не оставил!

* * *

Скрипя, фыркая, нагромождая слова друг на друга, будто ледяные торосы, Анатолий приступил к сочинительству. Компьютера не было, приходилось каждый порядковый лист рукописи по пять-шесть раз комкать, бросать в корзину и переписывать заново. За час-полтора мусорное ведро полнилось комьями черновиков, и Анатолий, проговаривая вслух окончание недописанной строки, шёл выбрасывать содержимое ведра в мусоропровод.
Глядя на его странные действия, тётушка Нида спешила выразить удивление:
– Толечка, откуда в вас столько бумаги? Вы же не оригами!
«Оригами?» – улыбнётся читатель. Да-да, представьте себе, тётушка была влюблена в оригами. Как-то Флавий, желая отвлечь соседку от мрачных мыслей по поводу очередного повышения коммунальных платежей, показал пару несложных поделок из бумаги. «Фантастически интересно!» – заявила Нида, раскладывая в обратном порядке и снова складывая под руководством Флавия бумажные чудеса.
– Филавий! – воскликнула тётушка. – Мне кажется, я складываю не листик, а собственную жизнь. Это так мечтательно!
Пришлось Флавию купить на инвалидные деньги и подарить Ниде Терентьевне книгу по искусству оригами. Подарок Флавия несказанно обрадовал тётушку и заметно потеснил её интерес к телевизору, хотя на вид был таким же плоским, как и его жидкокристаллический конкурент. Японское искусство пленило русскую женщину. Шум листвы за окном, утренняя кадриль дворницких мётел – любой звук, напоминавший шелест бумаги, приводил Ниду Терентьевну в трепет. Где бы тётушка ни находилась – на кухне, в прихожей, – она откладывала дела, удалялась в свою комнату и через пару минут возвращалась с цветастой обувной коробкой в руках.
Году в пятьдесят восьмом родители купили семилетней Нидусе «французские» ботинки, сшитые на Московской обувной фабрике «Парижская коммуна». От тех ботиночек, понятное дело, нет и следа, а вот коробка сохранилась, облюбовав в хозяйстве Ниды Терентьевны укромное местечко на долгие годы. В детстве Нида хранила в картонном тайничке куклы, затем – любовные письма. Жизнь шла чередом. Поверх писем ложились разного рода справки, жировки, медицинские свидетельства. Познакомившись с оригами, тётушка вытряхнула из коробки и перепрятала эпистолярный архив и на его место стала складывать поделки из бумаги как явные свидетельства сказки, таящейся в глубине её долгой и неказистой, на первый взгляд, жизни.
– Посмотрите, посмотрите, мужчины, на моих новых дружочков! А вот этого журавлика я сделала вообще без ножниц! Я даже слышу, как он курлычет за окном!
– Тётушка, сегодня второе февраля, – улыбался в ответ Анатолий.
– Ну причём тут ваш календарь? Мой журавлик домашний, он же из бумаги! – отвечала Нида Терентьевна, лаская любимца.



Глава 13. Арест

С каждым днём Анатолий прибавлял к опыту сочинительства новые невидимые штрихи мастерства. Минуло два месяца. Рукопись была почти готова. «Литинститут за восемь недель?» – усмехнётся читатель над фантазией автора. С другой стороны, десятилетия жизни, осмысленные и втиснутые за восемь недель в текстовую форму – весьма неплохая школа мастерства. Брэдбери, Экзюпери, Коэльо литинститутов не кончали.
Анатолий писал книгу, будто разворачивал «оригами» собственной судьбы. Свидетельствовал, как на белой поверхности листа проступает первоначальный замысел Бога – таинственные скрижали! – о человеке, именованном в людской картотеке древнегреческим именем Анатолиос, что значит «восход солнца». Сочинительство Анатолия оказалось сродни подготовке к божественному причастию, ведь он писал не художественный текст, а исповедальную стенограмму несносной человеческой жизни. И, как показало время, простая житейская правда зажгла в людях интерес к его автобиографическим запискам.
Восемь недель в окне Анатолия горел по ночам свет, и бодрствовал силуэт пишущего человека. Восемь недель Нида и Флавий наблюдали запущенный вид сочинителя и отстранённое состояние его ума. На все вопросы Анатолий отмалчивался или переспрашивал, не ожидая ответа. «Не обижайтесь, тётушка, – говорил Флавий, – Толя пишет книгу, дай бог ему сил». «Да-да, – отвечала Нида, – я только хотела узнать, когда этот кошмар закончится». Раз в два-три дня Анатолий выходил из дома за продуктами и бумагой. Однажды он вернулся в сопровождении участкового. «Ваш?» – спросил сержант тётушку, когда та открыла дверь. «Да-да, это всё наше, – ответила она, выпутывая Анатолия из «объятий» сержанта, – даже такое».
Приближался Новый две тысячи пятнадцатый год. Двадцать пятого октября Анатолий приступил к книге - двадцать пятого декабря закончил рукопись. Восемь недель научили новоявленного литературного графомана экономить звук и удалять из текста всё необязательное, значит, лишнее: эффектные обороты, сочные эпитеты, живинки и придыхания. «Прочь из корзины!» - смеялся набирающий силу сочинитель, бросая в корзину для бумаг комок неудачной страницы, будто отвязывал от борта летящего аэростата очередной мешок с песком. Три безжалостные вычитки заметно сократили сочинение, но сделали текст… прозрачным! «Что ж, - решил Анатолий, - коли не «цепляет рассоха», работа завершена.

* * *

Сняв в Сбербанке остаток родительского вклада, Анатолий отправился в машинописное бюро оцифровывать рукопись. Бюро бездельничало, рукопись поделили на главки, и десять девушек-путешественниц, «сверкая пальцами» разбежались по житейским тропам сочинителя – кто куда! К вечеру тропинки сошлись на столе старшей машинистки, главки легли друг под друга, и счастливый Анатолий получил на руки печатный текст будущей книги.
– Ну что, отцифирили? – спросил Флавий, принимая из рук Анатолия небольшую аккуратно обёрнутую типографскую пачку.
– Ага. Даже попросили разрешение скопировать для себя, – ответил тот, неловко улыбаясь.
– Я же говорил: есть интерес! – Флавий вернул Анатолию пачку, сжал ладонями виски и стал возбуждённо ходить взад-вперёд по коридору. – Так, сегодня у нас суббота. Прекрасно. Значит, завтра воскресенье. Толя, завтра ты идёшь на Арбат и делаешь всё, что я тебе скажу. Встанешь на углу Спасопесковского переулка, там ещё белая церковь неподалёку, и будешь читать! Пусть люди идут мимо, хмыкают, показывают на тебя пальцами, ты читаешь, только читаешь. Возьми с собой термос и пару бутербродов.
Слова товарища не испугали Анатолия. Восемь недель воспоминаний и горьких диалогов с собственной жизнью существенно изменили его. Он взглянул на себя со стороны и понял, как долго подлое чувство неуверенности в себе, подобно злобной химере, надкусывало его стремление жить, лишало ум энергии и силы. Перед глазами вновь мелькнула картинка с разбойниками. Он увидел себя, отползающего прочь, и отшатнулся от собственного воспоминания. «Пойду! Обязательно пойду и буду читать, чего бы мне это ни стоило!»

* * *

Анатолий стоял на пересечении Спасопесковского переулка и улицы Старый Арбат. В монотонном гуде арбатского гулянья едва слышался его тихих придавленный голос.
– Друг, читай громче, интересно же! – попросил рыжий парень в модном велюровом костюме. – Правдиво выходит, тля меня побери!
Анатолий покрепче упёрся ногами в брусчатку улицы, вытянул вперёд руку с листами текста и усилил голос:
– «С каждым днём его желание жить всё глубже оседало в трясину страха - тайного владельца дум и чувственных предпочтений. Путаница в мыслях рождала неуверенность в движениях. Рабочий день превращался в волокиту неприятностей и досадных просчётов. И только вечером за чашкой чая «в кругу друзей» – любимого кота и зеркального визави – Степан восстанавливал события прошедшего дня и понимал: будь он твёрже на бедовый прикус обстоятельств, всё могло бы случиться иначе…»
Анатолий сделал паузу, набрал в лёгкие воздух и приготовился продолжить, как вдруг сквозь кольцо слушателей протиснулась молодая женщина и, с вызовом взглянув в глаза «литератору», громко сказала, почти крикнула:
– Как хорошо вы говорите! Тысячу раз соглашаюсь с вами. Позвольте добавить от себя…
Она не договорила фразу, как несколько полицейских, обогнув толпу, подошли к Анатолию, взяли под локотки и повели к машине с голубым номером, стоящей за углом в торце Спасопесковского переулка. Никто ничего не успел понять. Какой-то парень с фотоаппаратом растолкал полицейских и вложил в ладони пленника записку. Осторожно, объезжая идущих навстречу пешеходов, воронок тронулся с места.
– Что произошло? Кто он? – спрашивали люди друг друга.
Молва о случившемся побежала по Арбату. Нашёлся крикун, и над головами прохожих полетела агитка: «хрущёвские бульдозерные методы общения с интеллигенцией востребованы новой российской властью! Свободу писателю-правдолюбцу!..» Но вот в толпе взволнованных горожан появились несколько мужчин спортивного телосложения. Слово за слово, они перехватили нить разговора, убедили собравшихся разойтись и продолжить воскресную прогулку: 
– Там разберутся, – говорили они, – обыкновенная проверка. Видимо, он приезжий, не зарегистрирован, сейчас в отделении выполнят въездные формальности и отпустят. В следующее воскресенье этот человек обязательно будет читать, и никто его пальцем не тронет…
В науке «Психология» есть понятие «эффект толпы». Несколько сотрудников правоохранительных органов, специально обученные целевому общению с аудиторией, за считанные минуты склонили народное мнение к невинному характеру случившегося. Толпа арбатских гуляк, на глазах которой полиция арестовала человека, разошлась, весьма довольная собой, ведь день сегодня воскресный солнечный и нет нужды ни о чём тревожиться.

* * *

В районном отделение полиции записали личные данные Анатолия и через пять минут действительно отпустили.
– Не бузи на людях, нехорошо, – старшина похлопал его по плечу и проводил до двери.
Следуя к выходу, Анатолий поравнялся с так называемым «обезьянником». В довольно чистом помещении, отгороженном от коридора металлической решёткой, полулежал на лавке человек с огромными голубыми глазами. Походил он на обыкновенного российского бомжа.
– Эй, счастливчик! – окликнул бомж Анатолия. – Опушку-то не забывай – здоровее будешь!
Анатолий вздрогнул. Перед глазами пронеслась картинка злосчастной ночи.
– Заткнись, Захарий! – старшина миролюбиво окликнул человека за решёткой. – Не слушайте его, Анатолий Прокопьевич, – полицейский улыбнулся. – Захар ночует у нас через день и всем всё предсказывает. Достал уже.
– И что, сбывается? – переспросил Анатолий, стараясь улыбнуться в ответ.
– Не поверите, в десятку бьёт, бандит! Даже крымскую заварушку четырнадцатого года по дням выложил года за полтора до того. Достал уже, ей Богу!


Глава 14. С низкого старта

Анатолий вернулся домой, опустошённый переживаниями дня. Желая разбавить навязчивую тишину комнаты, включил радио. «Давненько не слушал я вражий голос!» - не без кокетство произнёс он, настраивая курсор на любимую передачу. Работа с книгой на два месяца отлучила его от эфира – до того ли. «Но теперь-то, теперь-то!..» - напевал Анатолий, подкручивая в радиоприёмнике ручку громкости и наполняя молчаливые девять квадратных метров «гудом стрелецкой казни» - так он величал шум человеческого общежития. 
 Несмотря на спокойный нрав и социальную нетребовательность, в вопросах мироустройства Анатолий имел тайное и весьма критическое суждение. Например, его любимой передачей была радиостанция «На злобу дня», именуемая в журналистской среде как «либеральный рупор новой идеологии». И хотя голос этой передачи (злобной в отношении российской действительности) часто саднил слух Анатолия, ему нравилась напористая манера подачи материала, импонировал состав приглашённых участников, многие из которых были действительно интересными, оригинально мыслящими людьми. Общение Анатолия с радиоприёмником напоминало интеллектуальный рентген. Он сравнивал себя с героями передач, тянулся за ними и, пока шло действие, в самом деле менялся. «Значит, и я так могу!» - восклицал он, оглядывая себя в зеркало. Случалось, на ум Анатолию приходил какой-нибудь хлёсткий оксюморон, в то время как ведущий и приглашённый эксперт невыразительно «топтались» у микрофонов. «Ну, что же вы?» - хохотал Добрый, декламируя спасительную речёвку. Произносил он фразу, как правило перед зеркалом, «вдавливая» в зеркальное изображение увесистый ломоть наболевшего и нереализованного в практической жизни эго. «Хорош!» - торжествовал Анатолий, разглядывая себя в прекрасной, но несуществующей зазеркальной жизни. Однако, странное дело, по окончании трансляции «декламатор на час» терял пафос и навыки ритора, избегал перегляда с собственным отражением и вновь ощущал себя неловким, стеснительным и невезучим.
Тем временем стрелка часов перевалила за цифру «восемь», и начались новости.
– …Отметим очередной возмутительный факт неуважения принципов демократии в нашей стране, – вещал диктор, – сегодня на улице Арбат примерно в двенадцать часов дня произошёл инцидент, который…
Анатолий насторожился. Голос сообщал о задержании сотрудниками правопорядка неизвестного литератора, открыто читавшего на углу Арбата и Спасопесковского переулка новую, только что законченную рукопись о социальном неравенстве в современной российской жизни.
– …До каких пор гражданский голос в нашей стране будет под прицелом опричников власти? – вопрошал ведущий передачи. – Свободу борцам за демократию и справедливость!
– Ё-моё, это ж про меня! – Анатолий вжался в диванную подушку. – Каким борцам! Да меня ж за это…
Он вспомнил про записку, которую тайно передал какой-то парень. Порывшись в кармане пиджака нашёл клочок плотной бумаги. Это была визитка. «Андрей Паршин. Свободный журналист». Далее следовали имейл и телефон. «А что, возьму и позвоню, – подумал Анатолий и набрал номер журналиста, – всё объясню толком».
– Здравствуйте, Андрей, вы мне передали визитку сегодня.
– Как хорошо, что вы позвонили! Давайте встретимся прямо сейчас, скажите, куда мне подъехать?
– Ну, подъезжайте… – ответил Анатолий, сбитый с толку напористостью Андрея.
– Куда?

* * *

Анатолий назвал адрес и положил трубку. «И чего позвонил? Сорвал человека на ночь глядя. Зачем? Ах, как нехорошо вышло!» С чувством неловкости перед предстоящим визитом корреспондента он стал ходить по комнате из угла в угол. «Ничего не поздно! – хмурился Анатолий. - Как иначе объяснить людям, что никакой политической подоплёки в моих действиях не было и быть не могло!»
– Я, законопослушный гражданин, верующий человек, разве мог позволить себе противоправные действия? Церковь благословляет всякую власть, кроме сатанинской, и каждый истинный христианин верен церковной дисциплине…
Долгий настойчивый звонок в дверь прервал откровения Анатолия. Сутулясь, он поспешил в прихожую. Отомкнув задвижку, «опальный литератор» в растерянности отпрянул назад. В квартиру ввалился парень лет двадцати пяти.
– Вы тот самый? Простите, не знаю имени. Я Андрей, журналист, – произнёс он скороговоркой.
– Анатолий. Анатолий Прокопьевич, если позволите.
Добрый протянул руку для приветствия. Не пожав предложенной руки, Андрей принялся доставать из сумки видеокамеру и прочую технику для интервью.
– Простите, не расслышал!
– Анатолий…
– Понял. Скажите, где мы можем с вами поговорить?
– Проходите в комнату, а я пойду чайничек поставлю.
По дороге на кухню ему встретилась Нида. Тетушка была встревожена.
– Анатолий, кто это к вам на ночь глядя?
– Это журналист. Он будет брать у меня интервью. Вам-то, собственно, что?
– Интервью? – Нида подалась вперёд. – И что же вы такого натворили?
– Ничего не натворил. Просто меня сегодня забрали в милицию.
– В милицию?! – тётушка всплеснула руками. – Дожили, в милицию, значит…
Не понимая, что следует прибавить к сказанному, Нида Терентьевна замолчала. Анатолий юркнул на кухню и стал наливать в чайник воду.
– Погодите, погодите! – тётушка перекочевала за ним. – Так это что же, вас отпустили, получается?
– Получается, отпустили, – улыбнулся Анатолий, зажигая конфорку.
– Нет-нет, погодите, вас не должны были отпустить! – тётушка явно не понимала главного и оттого начинала злиться. – Вас же забрали!
– Меня отпустили условно. До суда, – пошутил Анатолий.
– До суда…
Было заметно, что пожилая женщина всё глубже увязает в непонимании. Сложив руки на груди, она повернулась и медленно удалилась в свою комнату. Чайник закипел. Анатолий подхватил булькающего слонёнка и поспешил к гостю. В коридоре он вновь упёрся в тётушку, едва не ошпарив себя и соседку кипятком.
– Анатолий! – торжественно произнесла Нида Терентьевна. – Я никогда не думала, что именно мне придётся провожать вас в последний путь. Я знаю, оттуда не возвращаются. Держитесь, друг мой! Вы человек верующий. Я хочу благословить вас на испытание вот этой старинной иконой.
Тётушка подняла над головой Анатолия небольшой, аналойного размера образ святого Николая и трижды перекрестила пространство. Несмотря на нелепость происходящего, с Анатолия слетела невинная шутливость.
– Милая Нида Терентьевна! – сказал он, глядя в заплаканное лицо соседки. – Я очень попрошу их не судить меня слишком строго. Ради Бога, не огорчайтесь. Всё утрясётся, обещаю вам. Вот увидите!
Отвечая тётушке, Анатолий испытывал раскаяние за неудачную, так буквально понятую шутку и одновременно тихую светлую радость. Тетушка завернула икону в белый, расшитый орнаментом плат, по-матерински обняла Анатолия и скрылась за дверью своей комнаты.

* * *

– Ну-с, начнём! – Андрей отставил в сторону предложенную чашку с чаем и подсел к треноге с видеокамерой. – Анатолий…
– Прокопьевич.
– Да-да, Анатолий Прокопьевич. Скажите, пожалуйста, читая столь злободневный литературный текст, разве вы не предполагали вероятный конфликт с властью?
– Да как вам сказать… – Анатолий с воодушевлением принялся объяснять, что речь в тексте, который он читал на Арбате, шла совершенно о другом, что…
Андрей перехватил нить разговора:
– Вот я вас слушаю сейчас и, не сочтите за наигранную похвалу, поражаюсь вашей внутренней решимости идти напролом, идти до конца в священной борьбе за демократические права человека в нашей многострадальной стране.
– А как вы, собственно…
– Вот-вот, я тоже сейчас думаю про тот роковой тридцать седьмой. Сейчас стали доступны многие архивы, и мы начинаем понимать, каким количеством безвинной крови дались нам ростки нынешней российской демократии. Разумеется, о полноценном демократическом социуме говорить ещё очень рано, но то, что в запуганном обществе появляются такие трибуны, как вы, свидетельствует о многом. Скажите, о чём текст, за который вас бросили в автозак, бесцеремонно заломив за спину руки?
– Видите ли, у меня есть сосед Флавий…
– Я понял – вы не один! – воскликнул журналист. – Да, друзья, прошло то время, когда гении сгорали на кострах в одиночку. Демократический фимиам множится! Скоро на том же углу Арбата и Спасопесковского переулка рядом с Анатолием встанут десятки, сотни, тысячи борцов за права и свободы человека! – Андрей перевёл объектив видеокамеры на себя. – На этой мажорной ноте разрешите закончить наше подпольное интервью с героем сегодняшнего противостояния будущей свободной России и отголосков сталинского мракобесия, – Андрей широко улыбнулся в объектив. Его глаза искрились, как два бенгальских сполоха. – Так и хочется воскликнуть: один в поле воин! Слышите, квартирные трусишки и кухонные Наполеоны? Смелее! Поднимемся вместе! Да здравствует российская «марсельеза»!
Андрей выключил аппаратуру и стал молча собирать провода.
– Хотите, я вам расскажу, почему я взялся за перо? – предложил Анатолий.
– Что? Перо? Какое перо? – Андрей взглянул на Анатолия. – Ах да, текст… Спасибо. Интервью получилось. Что ещё? И вообще, я устал, как собака. Скажите, где тут у вас выход?
Хозяин проводил журналиста в прихожую. Не прощаясь, Андрей закинул сумку с аппаратурой за спину, отомкнул дверной замок и вышел. Анатолий ещё некоторое время стоял, вопросительно глядя на дверную цепочку, не пришедшую в равновесие. В металлическом поскрипывании цепи ему вдруг привиделось множество новых неизвестных событий. И все они приглядывались к его биографии, но как? – Об этом Анатолий не смел и подумать.

                * * *

Демократия… Какая демократия?! Что он знает об этой парламентской демократии? Он верит в Бога. Бог – вершина, солнце, сияющее над пирамидой сущего. Какая может быть демократия между Богом и человеком? Во что превратится мир, если люди начнут так думать? Конечно, человек не должен поступать несправедливо по отношению к другому человеку. Но что такое справедливость? У льва своя справедливость, у лани – своя. В басне «Волк и ягнёнок» Иван Андреевич Крылов вынес приговор житейской справедливости «а ля Дарвин»: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!..»
Зачем он приходил? Ох, хитрец! Упаковал меня в тогу воинственного либертарианца и завтра выставит на продажу: подходи, люд богатый, покупай демократа! Так, что ли? Ему не нужна была правда. Он сожрал меня. Так богомол пожирает букашку, которая приняла хищника за сочный зелёный листик и подпустила слишком близко.
Анатолий осмысливал первое в жизни интервью: «Андрей украл моё имя. Его визитка – сущий Троянский конь! Интервью? Да какое это интервью! Акт интеллектуального насилия разве что…»
– Как поговорили? – в прихожую вышел Флавий.
– Не знаю, Фла, не знаю. Спокойной ночи.
Два молчуна разошлись по комнатам.


Глава 15. Противостояние

Утром Анатолий встал рано с твёрдым желанием следовать новому течению жизни. Что-то подсказывало: «Будь на высоте!» Оделся по-спортивному и выбежал на улицу. Москва встретила физкультурника светом непогашенных с ночи фонарей. Сугробы напомнили строки Рубцова: «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны».
– Хорошо! – Анатолий потянулся, вдыхая грудью колкий морозный воздух. – Как же долго я спал!
На дальней стороне улицы он заметил девушку, бегущую в голубом спортивном костюме. Хрупкая, небесного цвета стрекозка парила над заснеженной дорожкой тротуара. «Вот и попутчица!» Анатолий набрал скорость и побежал с намерением пересечь проезжую часть и составить незнакомке компанию. Огромный ком стеснительности, который столько лет стоял на страже его одиночества, вдруг сдулся и превратился в воздушный шарик, заполненный самым беспечным на свете газом – гелием. «Меня зовут Анатолий, а вас?..» – готовился произнести он.
Вдруг шарик выпорхнул из рук, сделал круг над бегущей девушкой и затерялся в толпе крупных падающих снежинок. Вслед за шариком исчезла и незнакомка. «Стрекозы зимой не летают, – выдохнул Анатолий и повернул к дому, – но мы ещё встретимся!» 
У подъезда толпились люди с видеокамерами и расчехлёнными микрофонами. Сердце отозвалось тревожно и предупредительно. Стараясь не привлекать внимание, Анатолий бочком прошёл вдоль стены дома и юркнул в подъезд. Не вызывая лифт, поднялся на девятый этаж. На лестничной площадке он увидел ещё одну группу молодых людей с приготовленной для интервью аппаратурой. Анатолий растерялся. В это время кто-то из журналистов воскликнул:
– Анатолий Прокопьевич, дорогой, где же вы пропадаете?
Толпа журналистов зашевелилась, как встревоженный клубок змей. Послышались заготовленные вопросы. К Анатолию потянулись руки с микрофонами. Со стороны могло показаться, что врачи-практиканты тянут к пациенту датчики медицинских приборов, чтобы коснуться больного и произвести какое-то измерение.
– Как давно вы занимаетесь правозащитной деятельностью?
– Расскажите об идеологическом конфликте с правлением Союза писателей России!
– Ваш новый роман связан с делом Скрипалей?
– Как вы оцениваете шансы России в будущей ядерной войне?..
Вопросы сыпались подобно февральскому снегу. Отстреливаясь обрывками фраз, Анатолий протиснулся к двери и, нащупав ручку, потянул дверное полотно на себя. Слава Богу, выбегая на зарядку, он не закрыл квартиру на ключ.
– Потом, позже, не сейчас!.. – отбивался он, запихивая себя в щель приоткрытой двери.
– Уфф!
В прихожей, кроме Флавия и взволнованной тётушки Ниды, не было никого.
– Толечка, объясните нам, что происходит? Кто все эти симпатичные молодые люди?
 – Нида Терентьевна, это…
В этот момент дверь распахнулась, и в прихожую ввалилось не менее дюжины репортёров.
– Господин Добрый! – взвыл высокий мужской голос, с трудом выговаривая на немецкий манер русские звуки. Он подобрался ближе всех к Анатолию и бесцеремонно вдавил микрофон ему в губы. – Издательский дом «Фрайберг – Hallo an alle» хочет знать ваше мнение о сбитом самолёте М-17. Пожалуйста, всего два слова!
– Мы не сбивали, это точно! – неожиданно для самого себя рявкнул Анатолий.
– Но если не вы, то кто? – удивился иностранец. Чувствовалось, он ожидал совершенно другой ответ.
С отвращением глядя в физиономию навалившегося на него немца, Анатолий повёл плечом, отстраняя протянутый микрофон, и произнёс:
– Вы спрашиваете, кто? Так знайте. Русский человек может делать глупости, заблуждаться, юродствовать, наконец, но он никогда – слышите? – никогда не совершит подлость по отношению к другому человеку. Если медведь давит комара, то давит ненасильственно. Поднять «руку-буку» на триста ни в чём не повинных людей ради политической выгоды – нет, господа журналисты, точно вам говорю: нет у русского человека на это внутреннего права.
Анатолий замолчал. Наступила гробовая тишина.
– Верно говоришь, Толян! – откликнулся из коридора Флавий. – Что, выкусила, Европа?!
Тётушка Нида шаркнула тапочками и добавила:
– И нечего тут. Вам же русским языком говорят: идите вон, пожалуйста!
Голова Анатолия кружилась, как на карусели в детские годы. Он покрепче упёрся рукой в выступ комода, стараясь не потерять сознание и не упасть на глазах у всех. Впрочем, терпеть пришлось недолго. Поражённые его ответом, журналюги, не сматывая проводов, молча попятились к выходу. Через минуту корпус демократической прессы испарился, как лужа под жарким июньским солнцем. Когда исчез последний непрошеный гость, Флавий произнёс:
– Толя, ты человек!

* * *

Анатолий сидел за столом, пил чай с баранками и размышлял: «Неспроста этот ажиотаж, – он поглядел на спящего Везувия, – неспроста…» Размышления прервал входной звонок. Вошёл небольшого роста человек средних лет с карими доброжелательными глазами.
– Здравствуйте, Анатолий Прокопьевич. Меня зовут Даниил Олегович, можно просто Даниил, – пояснил он. – Я литературный редактор патриотического издания «Завтра России». Вас только что пробовали на прочность наши информационные демосы. Один из них – мой сын. Он показал мне видеозапись вашего интервью. И прибавил: «Бать, тебя это заинтересует».
– И что?
– Н-да, им палец в рот не клади. Скажите, вы действительно литератор? Ваш финальный монолог – образец риторики!
– Да нет, что вы. Вся моя, с позволения сказать, литература – девственный экспромт. Накопилось, знаете ли.
– За что же вас забрали?
– Понятия не имею! Списали фамилию, адрес, сказали «не бузи» и вежливо отпустили. А эти с камерами из меня диссидента сделали. Главное, ничего слышать не хотят, талдычат своё. И забавно, и жутко одновременно.
– Они вас ещё день-два помусолят и бросят. Человек для них игрушка. Игрушка – штука сменная.
– А вы, собственно, по какому делу? – спросил Анатолий.
– Главный редактор нашего издания Иван Андреевич Протанов попросил меня познакомиться с вами и выяснить, что же произошло на самом деле. То, как подают демократы факт вашего задержания, и вся сопутствующая этому событию антироссийская риторика – очевидная деза. Увы, такое сейчас время: можно безнаказанно выдавать за информацию любую брехню. Более того, отвечать на обвинение во лжи необязательно – демократия!
– Что же мы стоим в дверях, – спохватился Анатолий, – проходите!
Они прошли в комнату. Хозяин достал из шкафчика вторую чашку.
– А скажите, Даниил… вообще, что нас ждёт?
– Да ничего хорошего. Кровавые события тысяча девятьсот девяносто третьего года исключили из российского обихода важнейшее понятие – «презумпция невиновности». Фактически вернулись тридцатые годы. Только тогда бесчинствовала партийная шайка властолюбцев, а сейчас дела посерьёзней…
Даниил прервал разговор.
– Я могу взять вашу рукопись на вычитку. Если текст достойный, напечатаем.
– Конечно, конечно! – Анатолий порылся в бумагах на письменном столе и вытащил стопку печатных листов, скреплённых степлером. – Вот, пожалуйста.
Даниил стал собираться. В дверях обернулся и спросил Анатолия:
– Скажите, вы хотите прославиться?
– Прославиться? Да нет, зачем? В общем, не знаю…
– Ну, прощайте! Рукопись занесу лично.

* * *

Проводив гостя, Анатолий навёл в комнате порядок (мало ли кого ещё нелёгкая принесёт?), подзарядил телефон и вышел на улицу. Ему хотелось снова побывать на углу Арбата и Спасопесковского переулка и прочувствовать внутреннее волнение под натиском десятков человеческих рентгенов. Ощущение восторженной полноты засело в памяти Анатолия, ведь он оказался героем дня! Из хронического неудачника в одночасье превратился в нужного, востребованного обществом человека.
Что тут скажешь? Случилось сладчайшее недоразумение: медийная рептилия надкусила-таки сердце Анатолия. Он почувствовал, что хочет повторить минуту славы и ещё раз пригубить вино мятежной власти над толпой. Он подошёл к заветному пересечению Спасопесковского переулка с улицей Арбат и стал наблюдать за происходящим. На первый взгляд, в движении арбатских гуляк не было ничего особенного. Присмотревшись, Анатолий заметил щупленького паренька лет семнадцати. В одной руке молодой человек держал пачку печатных листов, а другой будто дирижировал в такт собственному голосу. Парень дерзко зазывал слушателей, но, главное, он стоял на том самом месте, где совсем недавно стоял он, Анатолий. Кровь ударила в голову. «Да он от меня кормится!» – мелькнула подлая мысль. Растолкав зевак, Добрый угрожающе приблизился к пареньку. Тот спрятал рукопись за спину и прижался к стене дома.
– Вали отсюда! – прошипел Анатолий.
Парень сделал несколько неуверенных шагов в сторону и, решив не связываться с рослым оппонентом, смешался с толпой. Анатолий обернулся. Он был уверен, что арбатские гуляки помнят его. Ведь это он в прошлое воскресенье на этом самом месте читал книгу и был задержан! Однако народ безмолвствовал. Толпа подалась назад, обнажив на переднем плане двух полицейских и плачущую девочку лет пяти.
– Да пустите же! – мать подбежала к девочке и, обернув белой шалью, взяла на руки. – Уходим, Аня, это очень плохой дядя.
К Анатолию подошли полицейские. Толян горделиво обвёл взглядом присутствующих и неожиданно для самого себя прокричал:
– Свободу узникам совести!
Никто не ответил. Люди брезгливо отводили глаза. Это подействовало на Анатолия отрезвляюще. Он запнулся на полуслове, опустил голову и в сопровождении полицейских направился к машине.


Глава 16. Бомж Захарий

– Так, Анатолий Прокопьевич, – старшина посмотрел на задержанного и поморщился, – кажется, мы с вами уже встречались
Анатолий выглядел жалко и отвратительно. В сумраке автозака он оттаял от бесчувственного обморожения, охватившего его при виде «конкурента», и теперь стыдливо прятал лицо в ладони. Он вспоминал маленькую девочку с большими испуганными глазами и слышал голос подбежавшей к ребёнку матери. Женщина говорила баском старшины громко и нарочито зло: «Деточка, этот Анатолий Прокопьевич о-очень, очень плохой человек…»
– Вы меня слышите, господин хороший? – старшина потрепал пленника за плечо.
– Хороший? – отозвался Анатолий. – Вы шутите?..
– Ну вот что. На первый раз налагаю на вас административное взыскание. Вот квитанция. Получите – распишитесь. Оплатить следует в течение трёх дней. В следующий раз, если повторится акт общественного безобразия с вашим личным участием, пойдёте по статье «мелкое хулиганство». Достаточно понятно?
– Достаточно, – ответил Анатолий, принимая протянутую бумажку.
– Провожать не буду, дорогу знаете, – буркнул старшина и погрузился в какие-то бумаги.
Анатолий направился к выходу. Он шёл, не поднимая головы. Из обезьянника его окликнул бомж Захарий:
– Гляди-ка, снова могильщик пожаловал! Здоро;во! Ты вот что, схоронил кота и будет! Коты – они яко птахи: выкопаешь – не поймаешь!
Анатолий замер. Ему захотелось нагрубить этому неопрятному всезнайке, даже плюнуть в его грязную рожу, но ощущение, что Захарий «стреляет в десятку» напрягло и остановило задуманное. Видение с убийством любимого кота Везувия, печальные похороны и унижение, которое он хлебнул от человеческого злобства, похоже, не научили Анатолия ничему. Душа, в которой, как он думал, теплится крохотное богоподобие, на деле оказалась холодной Марианской впадиной, ямой, на дне которой обитают уродливые и безжалостные существа, готовые в любой миг всплыть на поверхность и заявить о своём существовании. Анатолий замедлил шаг.
– Захарий, – он прислонился щекой к прутьям решётки изолятора. – Скажи, что мне делать?
– Э-эк, да ты, гляжу, обделался! – Захарий замолчал, отвёл в сторону глаза и застыл, привалившись спиной к стене, посапывая и причмокивая ртом, будто пережёвывая крупную жвачку.
Казалось, он вовсе забыл о существовании собеседника. Анатолий терпеливо ждал, поглядывая то на бомжа, то в конец коридора на занятого бумагами старшину. Наконец Захар очнулся.
– Ты вота что… – его голубые глаза округлились и стали огромными, как два озерца. – Поступай по любви и ничё, слышь, ничё не бойсь. Оно, блин, как само разладилось, тако само и срастётся, – бомж перевёл дух. – А терь вали отседа. Ничё я те к тому не прибавлю.
«Он сказал: “вали отседа”… Надо же, мои слова повторил» – Анатолий вышел из отделения и тут же упал, поскользнувшись на луже отработанного машинного масла.
– Прости, мил человек! – к нему подбежал бородатый мужик с метлой. – Ведь шёл же убрать, ан не поспел!
– Порядок, – улыбнулся Анатолий, стряхивая с брюк налипшую мякоть отработки. – А ведь прав ваш Захарий: «Люби и ничего не бойся»!
– Захар зря болтать не будет! – улыбнулся в ответ дворник.


Часть 2. Перемена декораций

Глава 1. Коммунальное содружество

Из полиции Анатолий возвращался домой в особом приподнятом настроении. Куда бы он ни сворачивал, два огромных голубых прожектора следовали по пятам, насыщая дорогу лазоревым сиянием света.
«Со мною вот что происходит, за мной Захарий всюду ходит…» – напевал Анатолий, улыбаясь широко и счастливо. Он, как школьник, размахивал руками и перепрыгивал уличные препятствия, не обращая внимание на удивлённые взгляды прохожих и весёлые трели проезжавших мимо автомобилей. Метров за пятьдесят до подъезда Анатолий приметил фигуру парня. Пухлый дерматиновый чехол, как осевший с пылу-жару слоёный пирог, стоял возле его ног. Из расстёгнутой молнии торчал объектив видеокамеры. Вглядевшись, Анатолий узнал журналиста Андрея, бравшего у него интервью. Молодой человек сидел на лавочке и безучастно глядел в небо.
«Может, обойти его?» – подумал Анатолий. Он уже собрался зайти в подъезд с чёрного хода, но передумал и прямиком направился к журналисту.
– А-а, Анатолий Прокопьевич! – парень встал и протянул руку. – Вы-то мне и нужны! Велено вас оформить.
– Как это «оформить»?
– А так. Мы готовы с вами работать.
– Забавно! – хмыкнул Анатолий. – А если я не захочу?
– Да что вы такое говорите?! – юноша всплеснул руками. – Какой дурак откажется от такой синекуры! Шеф выбрал вас, считайте, вам крупно повезло. Вот контракт.
Вручив Анатолию бумаги, Андрей вернулся на лавочку, поднял воротник пуховика и вновь безучастно закатил глаза к небу. Анатолий приступил к чтению. Подул ветер, поднял колкую вьюжку и принялся трепать листы договора. Анатолий поморщился.
– Давайте поднимемся ко мне. Здесь мы ничего не решим, – сказал он, возвращая Андрею договор и потирая замёрзшие ладони.
– Ладно, – ответил тот, стряхивая с плеч белые ворохи снега, – мне что.

* * *

Анатолий читал договор, Андрей что-то искал в телефоне и размышлял о незавидной доли крохотного либерального служки: «Везёт этому чудику, – досадовал он, – вякнул пару слов – получи контракт с увесистой лимонеллой. А я, блин, второй год парюсь на видаке – и хоть что. Под праздник кинут кусок, как собаке, и будь доволен. Всё меж собой! Что за люди? Одна, блин, Розалия Львовна, эта мля казначейская, чего стоит. “Ах, Андрэ, обстоятельства ввели нас в такие траты! Подожди, голубчик, получим перевод, я тебя порадую”. И чё? Получили, распилили, а тебе, Андрюшенька, – шиш! Вот возьму и пойду к Протанову да расскажу про их переводы. Сукой быть не хочется, разве что».
 Анатолий с опаской вчитывался в листы договора – контракт! Текст был набран убористой гарнитурой, изобиловал мелкими юридическими подробностями и занимал без малого четыре полных листа. Это было трудовое соглашение на представление интересов радиостанции «На злобу дня» в отечественных и зарубежных СМИ. Срок предлагаемого сотрудничества исчислялся двумя годами с момента подписания. Скрупулёзная мелочность договора была рассчитана на отторжение человеческого внимания от документа. Анатолий понимал: возможен подвох, и старался строго следовать пунктуации документа, проверял каждую ссылку. Мускулы его лица непрерывно двигались. Когда в договоре встречался фрагмент действительно щедрой, как сказал парень, синекуры, брови нашего героя, как две жирные гусеницы, ползли вверх, сплющивая лоб и образуя пресловутый домик. Когда же Анатолий встречал с виду невзрачный, но очень подозрительный пункт, украшенный ссылками на другие части договора, гусеницы сползали вниз и «въедались» в переносицу. Текст окружал «субъекта договора» жесточайшими дисциплинарными и интеллектуальными условиями. Например, в пункте «3.2.2.а» говорилось о шестимиллионном гонораре по итогам полугодовой медийной сессии и дальнейшей пролонгации договора по соглашению сторон. Но при этом пункт «4.11-д» требовал от подписанта исключить все прочие коммуникативные сношения и социализированные действия, направленные на освещение данной проблемы в иных, кроме указанных в договоре, средствах массовой информации.
– Круто!.. – отозвался Анатолий.
– А то!  – очнулся Андрей. – Наш шеф – тот ещё калач!
Анатолий вдруг захотел скомкать эти пакостные бумажки и бросить в лицо плюгавому визави. Но губы (ох уж эти слащавые мякиши!), будто сами собой, расплылись в улыбке:
– Я, пожалуй, соглашусь.
Послышался стук. Дверь слегка приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулась встревоженная голова Флавия.
– Толечка, не обольщайтесь. В каждой бабочке присутствует ген гусеницы. Ей, крылатой, позволено летать лишь затем, чтобы эти мерзкие твари множились и жрали цветущую зелень!
Анатолий ухмыльнулся и буркнул в ответ:
– Для этого ей необязательно быть такой красивой.
Флавий опустил голову и со вздохом ретировался.
– Не будем терять время, – Андрей установил видеокамеру на треногу и положил на стол перед Анатолием список вопросов. К каждому пункту вопросника прилагалось несколько возможных вариантов ответа. Пока Анатолий знакомился с текстом так называемого «творческого» интервью, Андрей смонтировал аппаратуру и приготовился к съёмке. Вдруг в проёме двери вновь показался возбуждённый Флавий.
– Толя! – закричал он. – Я тебя умоляю: пойдём отсюда! Пойдём скорей!
– Куда пойдём? – отозвался Анатолий.
Андрей недовольно поморщился.
– Гражданин, оставьте нас! Видите: мы работаем.
– Это Флавий! – вступился за соседа Анатолий. – Мой товарищ.
– А мне глубоко на всё это… – гость приготовился выругаться, но тут за спиной Флавия, шурша оборками роскошного длинного пеньюара, показалась тётушка Нида.
– Мальчики, я вас умоляю!..
– Нет, так работать невозможно! – взвыл Андрей. – Анатолий Прокопьевич, собирайтесь, мы едем в редакцию.
Он демонстративно захлопнул объектив видеокамеры и стал рывками собирать вещи. Анатолий поглядел на него, затем перевёл взгляд на Флавия, тётушку Ниду и растерянно пожал плечами.
– Я никуда с вами не поеду.
– Как это не поедете?! – Андрей от неожиданности даже выронил сумку. – А контракт?
– Я никуда не еду, – тихо повторил Анатолий и, отодвинув тётушку Ниду, вышел из комнаты.
Андрей пожал плечами, буркнул под нос:
– Ну и дурак, шесть лямов проср…
Наскоро собрав аппаратуру, он сгрёб со стола бумаги и вышел вон, бессовестно и громко хлопнув на прощание дверью.

* * *

Анатолий, Флавий и тётушка Нида стояли в прихожей и молча смотрели друг на друга. Каждый из них думал о произошедшем по-своему, и в то же время они впервые ощутили общее для всех троих чувство коммунального содружества и, как следствие, общее понимание правды. Несмотря на взаимные колкости и беззлобные бытовые «распри», время оплавило три человеческие личности единым пониманием этики житейских отношений и заключило между ними негласный договор о коллективном противостоянии вызовам окружающего мира. Помните реакцию тётушки Ниды на возможный арест Анатолия? Не понимая смысл происходящего, она откликнулась сердцем.
Люди, объединённые злом, не срастаются друг с другом. Разбойная шайка, сорвав куш, сто раз перегрызётся между собой, пока разделит добычу «по понятиям воровской справедливости». И если дальнейший разбой не предвидится, члены шайки непременно разбегаются, прихватив, если повезёт, долю «товарища».
Граждане страны Советов во время Великой Отечественной войны жертвовали собой не только ради собственных детей, но людей, совершенно незнакомых им. Те же самые граждане, когда Россия оказалась заложницей навязанных ей капиталистических отношений, превратились в циничных риелторов, безжалостных коллекторов и просто в безразличных к чужому горю соотечественников. Как так? Почему в одной ситуации коллективное начало приводит ко благу, а в другой – разжигает взаимную ненависть?
Анатолий вспомнил слова, сказанные двенадцать лет назад директором школы, огромным, как медведь, Петром Ивановичем на собрании выпускников:
– Ребята, коллективное бессознательное должно стать вашим житейским компасом. Не путайте его с диктатом стаи. Стая – это не союз единомышленников. Помните у О. Генри? – «Боливар не выдержит двоих». Вот вам итог союзных отношений, вернее, партнёрских, цель которых – нажива и личная выгода. Ищите союзы, в которых участники объединения готовы жертвовать собой во имя другого человека.

* * *

– Нервный, значит, неправый, – задумчиво произнёс Флавий. – Толя, прости, но у меня такое чувство, что из нашей квартиры только что выбежал бес с видеокамерой!
– Ты прав, – улыбнулся Анатолий, – одно жаль: я так и не узнал себе красную цену!
– Какую цену? – удивился Флавий.
– Миллион рублей в месяц – это много или мало?
– Смотря за что.
– Вот и я подумал: вдруг маловато будет!
– Так за что?
– За душу, – рассмеялся Анатолий, – да ты и сам всё знаешь, гражданин Захарий голубоглазый!
– Какой ещё Захарий?
– Тот самый, Фла, тот самый! – Анатолий снял с вешалки пальто. – Я в церковь.


Глава 2. Бла-бла-бла…

Жизнь человека – это постоянный диалог с самим собой. Анатолий понимал: поступив по совести, он сохранил то, что гораздо дороже предложенных миллионов.  Однако бытовая неразбериха понуждала его усомниться в правильности действий: «Что им надо? – рассуждал он. – Пустяк! Сказать на камеру то, о чём и так все знают: в стране много недостатков. Разве это тайна? Если мой голос, как сотни других, озвучит «злобу дня» – ничего не изменится! Но один конкретный человек станет жить лучше. Мне тридцать лет! Пора перестать нищенствовать и унижаться».
Он отыскал визитку Андрея, набрал номер и произнёс:
– Я согласен.

* * *

Незаметно прошёл год. Медийная река подхватила Анатолия Прокопьевича и бурным потоком, минуя компромиссы с собственной совестью, вынесла на большую воду. Научился Анатолий Прокопьевич смотреть в объектив видеокамеры бессуетно и прямо, подобно тому, как африканский удав оглядывает оцепеневших от страха обезьян и, насладившись минутой власти, глотает одну из них.
Появились деньги, много денег. Анатолий запросто заказывал каюту люкс на круизном лайнере от Варны до Барселоны и приглашал в это романтическое путешествие длинноногую эскортницу. «Меньше знаний – меньше печали», – шутил он, подбирая дорожную собеседницу типа Эллочки Людоедки.
Став респектабельным политическим шоуменом, Прокопыч не любил вспоминать годы бедности. Зачем тревожить пережитое, когда новый день полон успехов и приятных ожиданий? Например, на завтра запланирована встреча с Владимиром Познером и обсуждение деталей предстоящей беседы в его авторской студии. А сегодня ближе к полуночи, – деловой ужин с коллегами из CNN, на котором Анатолия порадуют контрактом-стажировкой в США. Потом… Короче, мадам Нида и нищеброд Флавий увидят его лишь под утро. Почему же он не сменил дрянную комнатушку на двухъярусные сталинские «розвальни» где-нибудь на Кутузовском проспекте или на тихий особнячок в арбатских переулках? Причина проста: иметь в личном владении элитное жильё и крутые колёса ему запрещал действующий контракт – рупор совести должен быть гол, как соко;л. Даже банковские счета Анатолию приходилось записывать на подставные имена и разбрасывать по Дойче, Райффайзенам и Юникредитам. Цель конспирации: не привлекать въедливого патриотического интереса.
                * * *
Анатолий вернулся домой под утро, сбросил в прихожей плащ и, напевая модную дрянь, направился в комнату.
Неспящий Флавий отозвался:
– Здорово, Толь!..
Добрый поморщился.
– Фла, я устал и хочу спать. Прости – не до тебя.
Отпихнув ногой голодного Везувия, Анатолий достал из кейса початую бутылку коньяка, запрокинул голову и влил в себя остаток заморского зелья. Коньяк перехватил горло. Распахнув холодильник, Анатолий увидел открытую банку балтийских шпрот, схватил её и по-собачьи лизнул шпротное масло. Лизнул неудачно. Поцарапал язык о зазубренный край банки и плеснул масло на рубашку. Неловкость встряхнула психику. Нервная система, измотанная за день бесконечными интервью и деловой болтовнёй, готова была рычать и требовать мести. Но на скандал сил не осталось. Анатолий отшвырнул банку (к радости Везувия) и, не снимая пиджак, повалился на диван.
И приснился ему сон.
Идёт человек по берегу Житейского моря и слышит:
– Обернись!
Он оборачивается, видит старого знакомого, улыбается и протягивает руку. В ответ, знакомый, не замечая протянутой руки, говорит:
– Прости, старик, мне пора. Отыщешь себя настоящего – черкни на фейсбук, поболтаем. Пока!
Затем быстрыми шагами идёт к машине, садится за руль и уезжает.
– Пока, – отвечает человек, переводит взгляд на спящего Анатолия и…
– Это же я! – Анатолий просыпается от влажного прикосновения. Он вспоминает встречу, которая то ли состоялась, то ли привиделась во сне. Его волнует незавершённость времени. –  Фейсбук, он сказал фейсбук, как я черкну, если у меня его нет?
Опершись на старый бакен, выплеснутый из моря, Анатолий включает компьютер. Высвечивается команда «создать Фейсбук». Фейсбук!» - ликует Добрый и нажимает панель тачпада. Экран заполняется множеством антропоморфных вариантов, и все они наперебой спрашивают: «Ты кто?» Анатолий пытается сформулировать электронную версию собственного «я» – имейл, логин, пароль, что-то ещё, но вскоре увязает в болотной ряске дурацких, ненужных формальностей. Однако процесс идентификации набирает силу. Мигает индикатор почты. Огромное количество незнакомых людей предлагают ему дружбу и посильную помощь. Пробежав взглядом список добровольцев, Добрый принимает приглашение трёх человек. «Ладно, – рассуждает он, – одному жить-тужить нехорошо…» Но что это?! Почту бесцеремонно заполняют многочисленные друзья каждого из трёх выбранных собеседников. Особенно настойчивой оказалась некая Влада из Житомира. Ноутбук попросту затрясло от её откровенной фотосессии.
Вслед затрясло Анатолия. Довольно! Добрый отключает компьютер, покидает берег и идёт прогуляться… по вечернему городу. Не тут-то было! Огромная толпа доброжелателей выбегает на проезжую часть и каждый обещает Анатолию радость будущего знакомства. Девушки шелестят оборками платьев, смело открывают плечи и подбрасывают в воздух маленькие цветные ноутбуки. Крепкие реальные пацаны курят на ходу, сплёвывают зажёванные резинки и беззлобно матерятся. В толпе много людей преклонного возраста, но с каждым шагом их становится всё меньше. Кто-то падает, поворачивает назад или, тяжело дыша, переходит на соседние улицы.
Чтобы сохранить дистанцию с толпой, Анатолий вынужден идти быстро. С Даниловской площади на улицу Серпуховский вал поворачивает знакомый автобус «Девятка». Анатолий вычисляет время подъезда и загодя бросается к остановке. Толпа доброжелателей вздрагивает и, чуть отпрянув назад для разгона, устремляется за Анатолием. На ходу погонщики выбрасывают лишнее – куртки, ноутбуки, фотографии…
Добрый добегает до автобуса первым и пытается поставить ногу на подъёмную приступку. Но вот незадача: из распахнутых дверей прямо на него вываливаются новые добровольцы и доброжелатели. Автобус настигает бегущая толпа. Подбежавшие доброжелатели перемешиваются с вывалившимися из автобуса добровольцами. Все хором что-то кричат, хлопают друг друга по плечам, знакомятся, обмениваются какими-то пустяками.
Помятый и обессиленный, Анатолий выбирается из толпы и, не оглядываясь на возбуждённое человеческое месиво, под шумок происходящего уходит домой. По пути он твёрдо решает выбросить ноутбук, заражённый вирусом человеческого взаимного возбуждения, и купить другой, в котором никогда, до самой его смерти не будет ни фейсбука, ни любопытных, как пираньи, одноклассников… «Никого, слышите, никого из тех, “в контактах” с которыми я не нуждаюсь!» – кричит он кому-то и… открывает глаза.
Анатолий включает свет, щурится и пытается разглядеть время на циферблате будильника. И хотя выпитое накануне стоило не одну сотню долларов, голова трещит, как после самой дешёвой российской бормотухи. В таких случаях лучшее лекарство – сон, но спать он не может. Сотни людишек с ноутбуками в руках бродят взад-вперёд по границе прерванного сновидения и зазывают его обратно…
                * * *
«Докатился, брат Анатолий!» – Добрый оторвал голову от подушки, обвёл комнату рассеянным взглядом и в поверх комканных складок одежды увидел… собственную совесть. Маленькая, заметно постаревшая, она сидела на подлокотнике дивана и что-то шептала, сложив на груди крестом худые ручонки, как перед причастием. Анатолий прислушался: совесть молила Бога простить душегубца Доброго и помочь ему увидеть себя в зеркале правды.
– Господи, сделай что-нибудь! – шептала замарашка. – Гибнет, гибнет Твоё чадо…
Перед глазами Анатолия пронеслась толпа «доброжелателей», не безликая, как во сне, но пестрящая множеством знакомых персоналий: господин Видов, главред издательского дома «На злобу дня», похотливая секретарша Алина (Анатолий вспомнил, как настойчиво она требовала выкрасть её на Багамы), ниже, в ряду порученцев, назначенных для затравки человеческого материала, толпился Андрюша и разбрасывал вокруг себя визитки, будто гнал на выпас табун крохотных троянских лошадок. «Боже мой! – подумал Анатолий. – И этим людям я отдал год собственной жизни!..»
«Вот оно, медийное великолепие…» - усмехнулся Добрый, испытывая совокупное чувство омерзения и внутреннего ужаса. Подобный коктейль отрицательных эмоций понуждает человека стреляться или бежать, сломя голову, за флажки, звериным чутьём вынюхивая следок к продолжению жизни. Слава богу, Анатолий не застрелился. Собрал разбросанные по сусекам деньги, документы, поручил Флавию кота, помолился перед иконой Николая (давно не делал ничего подобного!) и вышел.
О, как!..
Трудное дело задумал Анатолий Прокопьевич: побег от себя, куда глаза глядят, единственно с надеждой на Бога и русский авось. А уж примет чужбина беглеца или выплюнет, как вишнёвую косточку, о том наперёд знать ни автору, ни читателю не должно...


Глава 3. Встреча

Анатолий вышел на улицу. «Идти, обязательно идти – куда?..» Мысленно повертев головой, он зашагал в сторону Октябрьской площади. Ноябрьская игольчатая вьюжка хлестала по щекам, будила сознание. Очередной порыв ветра едва не повалил беглеца на асфальт.
– Непогода ритора метит! – крикнул он, злясь и хохоча одновременно. – Знать, ритор-то – шельма!
Веселье ворвалось в сознание Доброго. «Будьте любезны! Бу-удьте любезны!..» – раскланивался он перед спящими трамваями, переступая рельсы, скользящие в депо имени Апакова. 
Октябрьская площадь обступила Анатолия неприветливым однообразием полуночных теней. Она походила на опустевшее футбольное поле. Бронзовый Ленин работы Льва Кэрбеля высился, как гипотетический памятник Мэсси, памятник маленькому человеку в агрессивной среде окружающих обстоятельств. Анатолий вышел на середину площади и поднял руку. Возле него притормозил таксомотор, заляпанный сгустками первого снега, и гривастая голова грузина-водителя прокричала:
– Э-э, да ты с ума сошёл! Я чуть не сбил тебя, понимаешь?!
Увидев заплаканные глаза человека, едва не оказавшегося под колёсами, таксист сменил гнев на милость:
– Далеко собрался, дорогой?
Вопрос о цели передвижения поставил Анатолия в тупик. Он ответил что-то неразборчивое и пристыженно замолчал.
– Э-э, да ты, я вижу, совсем расстроился! Садись, дорогой, мы просто поедем вперёд. Если скажешь: «Не туда», – вернёмся. Ночь длинная, найдёшь свою дорогу, не переживай!
Анатолий облегчённо выдохнул. Машина тронулась. На развязке возле метро «Китай-город» он обернулся к водителю и с виноватой улыбкой сказал:
– Я знаю, куда надо ехать. В аэропорт!
– В какой аэропорт, дорогой? – переспросил водила.
– Ближайший.
Миновав спящее Орехово-Борисово и двадцатикилометровый участок пустой полуночной трассы,
– Сколько я вам должен? – спросил Анатолий, когда такси остановилось перед терминалом аэропорта «Домодедово».
– Ничего не должен, дорогой! – ответил водила.
– Как ничего? – удивился Анатолий.
– А так. У меня сегодня сын родился! Понимаешь, сын! Пока его не увижу, всех бесплатно возить буду, слово дал!
– Поздравляю... – ответил Добрый, смущённо пряча деньги.
Надо же! После многих месяцев вертлявого медийного приспособления он встретил простую человеческую радость. Конечно, ему случалось пировать по случаю рождения ребёнка в семье сослуживца или карьерных успехов очередного медиавыскочки. Но конкуренция, этот жестокий естественный отбор, сводящий действия человека разумного к приспособленческим навыкам примата, не оставляет права на счастье – слово, сказанное вслух, может стать компроматом в руках конкурента.
Отпустив такси, Анатолий вошёл в сверкающий атриум аэровокзала и стал безучастно рассматривать табло текущих рейсов, ожидая от Бога подсказки, как следует поступить. К табло подошла молодая эффектная женщина. Увидев Анатолия, он воскликнула:
– Это вы?!
– Вообще-то да, – несуразно ответил Добрый.
– Вы… вы помните меня? Я вышла к вам из толпы на Арбате. Вспомнили? Арбат, воскресенье, вы читаете книгу. Потом вас забирают в милицию. Ну же!..
Анатолий улыбнулся, припомнив белое арбатское солнце и грязную физиономию бомжа Захария.
– Год прошёл, знаете ли, – ответил он.
– А я вас вспоминала. Не скрою, вы тогда мне очень понравились, захотелось встать с вами рядом – я и встала!
Она простодушно засмеялась.
– Правда, то, что вы говорили на камеру потом, было, простите, ужасно! Я смотрела ваши интервью и диву давалась: стоит такой фраер, весь упакованный, как фантик, и гундосит: «Это плохо, то плохо».
Девушка перевела дух.
– А сейчас вижу вас и почему-то рада. Кстати, моя личные неприятности после того арбатского дня закончилась. Была замарашка – стала бизнес-леди! Я всё думала потом: «Может, это благодаря ему?»
С минуту они молча смотрели друг на друга.
– Вы летите или встречаете?
– Лечу, правда, не знаю, куда, – ответил Анатолий.
– Это как? – улыбнулась собеседница.
– Просто бегу. Куда – неважно.
Голова Анатолия закружилась от мысли: «Что я делаю? Зачем рассказываю? Чем эта фигля может мне помочь? Не нужна мне ничья помощь!»
– Я вас понимаю, – тихо сказала женщина. – Наверное, мы действительно схожи. Со мной произошло то же самое месяц назад. Я чуть не взорвалась. Благополучие – коварное ремесло. Оно, как дыхательный прибор, помогает дышать глубоко, всем телом, но, если какой-нибудь клапан застревает, начинается такое! Главное – быстрее сбросить маску. Если ждать, что приборчик заработает сам собой, можно умереть!
– Вот-вот, – ухмыльнулся Анатолий, а про себя подумал: «Поцеловать эту фиглю, что ли? Каковская!»
Он едва не привёл в исполнение задуманную каверзу. Намерения перебил неожиданный вопрос:
– Слушайте, а летим вместе?
– Это как? – в свою очередь удивился Анатолий.
– А так. Я лечу в Испанию. Некий импортный старичок влюбился в меня без памяти. Месяц назад он помер, успев здесь, в Москве, всего один раз поцеловать мне ручку. Он испанец, живёт – точнее, жил – в небольшом приморском городке Торревьеха, может, слышали. Но самое чудно;е в этой истории то, что по причине своего житейского одиночества он записал на меня всё своё наследство. И я лечу вступать в права наследницы! Каково?
Она приняла позу великодушной Афины:
– И предлагаю вам разделить со мной моё одиночество в этом романтическом путешествии!
Анатолий снисходительно посмотрел на свою преобразившуюся собеседницу. «Да-а, – подумал он, – эскортником при мадам я ещё не был. Докатился…»
– Отвечаю намеренным отказом, – произнёс он.
Женщина замерла и, как проколотый воздушный шарик, сдулась.
– Ой! – пискнула она. – Кажется, я только что побывала в роли благополучной ведьмы?
– Да-а уж, – улыбнулся Анатолий, – мы с вами действительно схожи. Несколько часов назад я бы составил вам неплохую компанию!
– Составьте сейчас! Вы сейчас такой, какой и я должна быть. Если я изменюсь с вашей помощью, то и вас обратно не отпущу! – улыбнулась в ответ женщина.
– Ой, мудрёно!
– Не-а!
– Ну тогда… давайте знакомиться. Меня зовут Анатолий, можно просто Нат.
– Я знаю, – ответила девушка. – Светлана, можно просто Вета.
– Э-э, нет! – Анатолий внимательно посмотрел на собеседницу. – Только Света! И как можно больше света, а на всё прочее – вето!



Часть 3. Утешения и каверзы

Глава 1. Побег

Купить билет на самолёт, которым улетала Светлана, оказалось просто. Оставались свободные места, и автомат, не раздумывая, выдал Анатолию проездное удостоверение. Предполётное оформление началось, и герои поспешили к стойке регистрации на рейс S7 по маршруту «Домодедово (Москва) – Аликанте (Испания)».
– Мы всё правильно делаем? – спросил Анатолий.
Медленное движение очереди подталкивало Светлану к неторопливому и обстоятельному ответу.
– Я женщина. Женские мотивации рождаются в… – она на мгновение задумалась, – скажем так: в родовых глубинах подсознания!
– Что-то типа коллективного бессознательного господина Юнга, я правильно понимаю? – вставил Анатолий.
– Да нет, наверное, поглубже. Где-то на уровне рыбы, – ответила Светлана, – ничто земное не проникает в тишину сверхплотной среды этих, с позволения сказать, Марианских впадин. Они хранилища правды.
Светлана говорила так, словно она была с Анатолием наедине. Впрочем, высокие мысли, даже если их слышит толпа, остаются уделом избранных, и для большинства звук не превращается в информацию. Когда мы говорим серьёзно, не следует бояться, что нас поймут неправильно. Или нас поймут правильно, или не поймут вообще.
– Сверхплотные хранилища правды… Красиво сказано! – улыбнулся Анатолий.
– Не знаю, может быть, – Светлана переставила свой чемоданчик по ходу движения очереди и продолжила. – Мы, женщины, погружаем сознание в эти глубины очень редко и всегда в исключительных случаях. Подобные путешествия для женской физиологии небезопасны. Но бывают ситуации, когда знать правду становится важнее телесного благополучия.
– Я ничего не понял! – засмеялся Анатолий.
– Вы, Анатолий… нет, отныне – только ты! Ты не говоришь, что я идиотка, не бежишь прочь, как от чумы, а продолжаешь стоять со мной рядом, значит, ты всё правильно понял! Ради бога, не бойся моих слов! Впредь я постараюсь никогда не открывать перед тобой эти провалины – чего доброго, сверзнешься ненароком. Всё. Закопали, подмели, забыли!
Она засмеялась так легко и просто, что Анатолий невольно улыбнулся в ответ. «Кажется, я привыкаю её слушаться», – подумал он, подавая вслед за Светланой паспорт регистратору.

* * *

– Откуда мы пришли? Кто мы? Куда идём? – произнёс Анатолий, разглядывая через стекло иллюминатора ночную мозаику аэродрома.
Пассажиры рассаживались, салон самолёта наполнялся приятным чувством ожидания.
– Что? – переспросила Света.
– Да так. Есть у Гогена картина. Я смотрю на неё без малого двадцать лет и всякий раз удивляюсь, до чего моя собственная жизнь похожа на то, что написал этот экстравагантный островитянин.
– И что ты в ней видишь?
– В картине полно всякого народа, но чем дольше я всматриваюсь, тем отчётливее вижу в ней историю своего одиночества.
– Толечка, мы купим тебе другую картину! – воскликнула Светлана и тотчас испуганно прикрыла ладошкой губы. – Какая же я невоспитанная! Мы купим тебе – нет, нам! – «Подсолнухи» Ван Гога. Я так люблю его «Подсолнухи»!
Восторг Светланы передался аэробусу. Стальная сигара пришла в движение, вырулила на взлётную полосу и, набирая скорость, помчалась навстречу палящему испанскому солнцу. Анатолий горестно выдохнул: «Ладно, сбежал из Москвы, но как быть с контрактом, который я пролонгировал неделю назад? Под мои выступления разработана и утверждена специальная сетка вещания, и завтра должна состояться встреча в студии Познера. Ради неё Владимир Владимирович подвинул и Ксюшу, и Соловьёва, и ещё кого-то. Н-да, ситуация!..»
Он вытер со лба холодные капли пота и посмотрел на Светлану, мирно дремавшую рядом. Лёгкое размеренное дыхание Светы вернуло ему чувство покоя и обычную вдумчивую рассудительность. «Чего ты так испугался, приятель? Из Испании дашь в Москву телеграмму, а через пару дней вернёшься и всё уладишь. Какой смысл горевать, когда ещё ничего не случилось? Человек должен совершать безумные поступки!»


Глава 2. Испанское сновидение

В аэропорту города Аликанте Светлану и Анатолия встретил представитель юридической конторы, которому было поручено исполнить процедуру означенного наследства. Молодой доброжелательный клерк, немного говорящий по-русски, помог оформить аренду машины. Со словами «Следуйте за мной!» он сел в свой весьма скромный по русским меркам седан и выехал с парковочной площадки. Светлана не стала садиться за руль арендованного Ситроена, передала управление Анатолию, сама же устроилась рядом, открыв настежь окошко.
– Не простудишься? – поинтересовался Анатолий, когда они набрали скорость и помчались вслед за вожатым по идеальной испанской дороге в городок с быкастым названием Торревьеха.
Света хмыкнула в ответ что-то неопределённое. Анатолий покосился на притихшую спутницу и увидел, как та зачарованно рассматривает небольшие озерца справа по ходу движения. Он перевёл взгляд на воду и всё понял. Сотни восхитительных розовых фламинго чинно переступали по мелководью придорожных солончаковых запруд (las Salinas). Птицы опускали в воду забавные громоздкие клювы, затем запрокидывали головы, разгибали длинные тонкие шеи и, как в замедленной съёмке, делали следующий шаг, напоминающий скорее балетное па, чем охоту на насекомых.
– Какая п-прелесть!.. – прошептала Света. – Толя, представь, в нашей жизни появились розовые фламинго!
– Разве их не было раньше? – улыбнулся Анатолий.
– Нет! То, что я вижу за решёткой или по телевизору, – чужое. А эти флешечки теперь принадлежат мне! Они как деревья вдоль дороги к моему дому, понимаешь? В следующий раз мы обязательно остановимся, и я с ними поговорю.
– Если доживём! – буркнул испуганный Анатолий, выруливая с обочины, на которую он выскочил, заглядевшись на птичье представление.
Через полчаса машины одна за другой въехали в утреннюю Торревьеху. По городским улочкам сновали немногочисленные коммунальщики и разносчики мелкого товара. Солнце только-только поднялось над горизонтом. Косые лучи выхватывали из густого утреннего фиолета спящие кварталы. Вереницы зданий напоминали отвесные стены глубокого океанического каньона. Через пару поворотов машина клерка притормозила на авеню с романтическим названием Avenida de las Habaneras.
– Здесь наш офис, – сообщил испанец. – Мы должны заполнить бумаги согласно распоряжению наследс… дс… – слово «наследство» он так и не смог выговорить.
Присев за один из столов, клерк достал из сейфа увесистую папку с документами, перевязанную старомодными тесёмками. С минуту возился с узелками, наконец распутал их, раскрыл обложку и стал сосредоточенно листать страницы. Анатолий и Светлана, не дождавшись приглашения, сели напротив. Молодой человек оторвал глаза от бумаг и со словами «;Oh, lo siento! Я не предложил вам сесть!» вскочил и принялся готовить посетителям чай. Пока он кипятил, наливал и что-то резал, наши герои оглядывали рабочий зал офиса, отмечая особенности испанского делового стиля.
– Много кондишн? – рассмеялся клерк, ставя на стол чайные приборы и вазочку с набором сладостей и бутербродов. – Это для русских посетителей. Мы сами обходимся, привыкли.
– А что, много русских ведут у вас дела? – спросил Анатолий.
– О, русские – это наш бизнес! Правда, сейчас больше европейцев. В Испании спокойно. Я был недавно в Германии. Santa Maria, что там творится! Эти арабы!.. – он сделал красноречивый жест недовольства. – Сейчас многие хотят иметь второй дом в Испании. Через нас риелторы проводят свои сделки. Ваше дело о наследстве – исключение.
– Очень кстати, – шепнула Света Анатолию, принимая из рук клерка чашечку с чаем. – На меня напал испанский голод!
Обслужив посетителей, клерк разобрал бумаги и приготовился к оформлению сделки.
– Я вас слушаю, – Светлана отставила чашку и приняла серьёзный вид.
Молодой человек поднялся, взял со стола папку и торжественно стал вычитывать наследственную волю на испанском языке, останавливаясь и попутно переводя текст на русский язык:
– Хуан Антонио Гарсиа Гонсалес де Сан-Хосе, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, составил настоящее распоряжение о…
Читал клерк минут пятнадцать, переворачивая страницу за страницей. Наконец он замолчал, аккуратно положил папку на стол и сказал:
– Сеньора Вольнова Светлана Гордиевна, вам следует расписаться на четырёх листах. По получении вашей подписи мы с вами отправляемся к нотариусу. После нотариального утверждения всех документов ваше право на означенную в договоре собственность обретёт юридическую силу. Далее мы зарегистрируем результат сделки в городских структурах, но это простая формальность. Все действия по работе с документом наследия вплоть до итоговой регистрации оплачены усопшим и будут произведены нашим бюро без каких-либо дополнительных вложений с вашей стороны.
Светлана поставила подпись. На этом официальная часть наследственного ритуала завершилась.
– А теперь, согласно воле усопшего, ещё до нотариального утверждения сделки я должен ознакомить вас с указанными в тексте апартаментами и выдать ключи.
Взяв из верхнего ящика стола увесистую связку ключей, молодой человек пригласил посетителей к выходу. Анатолий и Светлана спустились по ступенькам вниз, но перед тем, как сесть в машину, позволили себе минуту полюбоваться утренней Торревьехой. Солнце заметно оторвалось от горизонта. Первые касания его огненных корпускул мягко пощипывали кожу. Мглистая дымка, сопровождавшая героев по пути из Аликанте, отступила к морю. Город оживал и готовился к очередному сражению с полуденной жаровней. Впрочем, в отношении испанцев выражение «готовиться к сражению» неточно. Для коренного пиренейца ожидание солнца напоминает томительное предвкушение блага.
Пока «эти русские» наслаждались созерцанием утра, клерк стоял, опершись на капот своего «Рено», и с улыбкой наблюдал за происходящим. Предложи ему поторопить клиентов, мол, «Господа, время – деньги!», он наверняка бы поморщился и сказал: «;Oh, no, no! Визуализация договорного контента – один из безусловных параметров сделки!» «Да… – невольно думается в ответ, – вот это культура деловых отношений!»

* * *

Машины выехали за границу города и помчались вдоль береговой линии. Через открытые настежь окна ветер наполнял салон автомобиля тёплой йодистой прохладой. Вглядываясь в голубую поверхность моря, Светлана во всю мощь своего писклявого «колоратурного сопрано» декламировала пушкинские строки: «Ветер по морю гуляет…» Она была так увлечена созерцанием водной стихии, что совершенно забыла о цели приезда и о том, что через малое время ей предстоит вступить во владение богатым, неведомым хозяйством.
– Светик, мне всё труднее удерживать руль! – рассмеялся Анатолий. – Машина так и норовит повернуть к морю!
Вскоре клерк въехал в прибрежное поселение с названием La Mata. Покружив минут пять в зарослях двухэтажных бунгало, он остановился у ворот весьма внушительного особняка. Белёное в приятный матовый цвет здание утопало в каскадах вьющейся зелени. Цветущие пряди роскошных бугенвиллей оплетали невысокую каменную ограду. Перед центральным входом на аккуратно подстриженных газонах цвели роскошные олеандры и глицинии. Огромные многометровые кактусы, похожие на причудливые парковые скульптуры, царствовали над прочей зеленью. Казалось, архитектура коттеджного поселения La Mata имеет вторичное значение и подчинена исключительно организации этого ботанического великолепия.
Клерк разомкнул кованые воротца и пригласил будущую хозяйку войти первой. Света неуверенно переступила порожек, Анатолию даже пришлось подхватить её под руку и проводить по каменной дорожке к крыльцу. Клерк вежливо обошёл Свету по левую руку, открыл входную дверь и передал хозяйке ключи.
– Знакомьтесь и обживайтесь. Завтра в десять часов я заеду за вами, и мы отправимся к нотариусу для завершения распоряжения о наследстве.
Он поклонился и направился к калитке.
– Скажите, а где похоронен мой благодетель? – спросила вслед Светлана.
– Завтра я отвезу вас на городское кладбище. Если вы помните, в завещании есть пункт о вашем знакомстве с местом погребения. Да, вот ещё… Сегодня должен прийти садовник. Зовут его Гарсиа. Доброго дня!
Молодой человек сел в машину и исчез за ближайшим поворотом. Анатолий и Светлана остались одни.

* * *

– Я слышу, как по дому ходит время и ищет хозяина…
Светлана припала ухом к стене, а рукой стала совершать плавные взмахи, вторя ритмике шагов, которые она слышала в эту минуту.
– Или хозяйку, – улыбнулся Анатолий.
– Не-ет, хозяина!
Девушка присела перед Анатолием в старинном реверансе, чем немало смутила нашего героя. Потупив глаза, он ответил:
– Наверное, надо осмотреть дом.
– Я тоже сгораю от любопытства! – Светлана выпрямилась. – Сеньор, что же вы медлите? Проводите меня!

* * *

В жизни Анатолия нечасто случались минуты, когда он, следуя зову сердца, совершал необдуманные действия. Но за последние сутки всё определённо изменилось. Вот и сейчас, повинуясь всплеску сердечного восторга, он подхватил Светлану на руки и стал подниматься по широкой винтовой лестнице на мансардный этаж. Светлана с испугом смотрела через руку Анатолия на удаляющийся пол. Лестница была долгая, высота первого этажа – не меньше четырёх метров.
– Толя, ты меня точно не уронишь? – пискнула она.
– Одно из двух, – ответил Анатолий. – Но первое невозможно!
– И я выбираю второе! – рассмеялась Света и зажмурила глаза, готовясь к падению и одновременно подставляя губы для поцелуя.
Через пару минут, не разнимая губ, они переступили последнюю ступеньку лестничного марша и оказались в гостиной мансардного этажа. Анатолий аккуратно выпустил из рук Светлану.
Глазам предстало внушительное помещение, отделанное ценными породами дерева. Судя по запаху восковой мастики, реставрация мебели производилась недавно. Гостиная заканчивалась огромным, обращённым к морю витражным фронтоном, через который было видно, как ветер вспенивает волны и гонит их к берегу через пороги и мелководья. С уменьшением глубины тёмно-оливковый тон воды постепенно окрашивался цветом травяной зелени и светлого глауконита. В молочно-бирюзовом небе поднимался розовый диск солнца.
 Светлана подошла к фронтону и распахнула балконную дверь. В залу ворвался возбуждённый гул моря.
– Как хорошо! – воскликнула она, переступая на балкон.
Анатолий с интересом оглядывал гостиную, примечая особенности интерьера. Зал и кухонное пространство разделяла витиеватая по форме барная стойка. Пристенная винтовая лестница поднималась на плоскую крышу, служившую, видимо, прогулочной площадкой. Две невысокие китайские ширмы отделяли от общего пространства гостиной уголок для деловых бесед и отдыха, меблированный низким журнальным столиком, секретером с небольшим выносным бюро и роскошным кожаным диваном. Тяжёлые узорчатые портьеры, как застывшие водопады, висели по краям фронтона, придавая двускатному объёму мансарды вид привычного прямоугольного пространства. «Плотные ткани на случай жары», – подумал Анатолий. Он обошёл барную стойку и, оказавшись на территории кухни, первым делом открыл дверцу холодильника.
– Ого, похоже, нас действительно ждали!
На верхней полке под морозильной камерой стояла батарея из нескольких сортов пива, а ниже царствовало огромное керамическое блюдо овальной формы с нарезанным хамоном и сортами испанского сыра.


Глава 3. Понять себя не просто

– Интересно, всё то, что происходит с нами, – подарок судьбы, этакая шуба с барского плеча, или?..
Светлана обращалась к Анатолию, но рассуждала сама с собой. Призывный рокот моря, казалось, заменил ей прочих собеседников. Морские валы один за другим раскатывали по песку тонны прохладной живительной силы. Они вязли в песочной мякоти и возвращали в море лишь малую часть своего первоначального количества. Отстранённость Светланы задела самолюбие Анатолия.  Ему захотелось сказать Свете какую-нибудь гадость.
– Не знаю, как насчёт шубы, но я привык к подножкам судьбы, – произнёс он, – жизнь короновала меня венцом изгоя. Даже потом, став в одночасье респектабельным буржуа, я по-прежнему ловил себя на мысли, что мои сытые дни сочтены. Ведь благополучие не есть благо, но, скорее, капкан с жирным куском довольства в качестве приманки. Однажды я встретил голубоглазого человека. Он мне открыл будущее и оттуда, из будущего, показал, какой сволочью я стал. Фактически, он задал мне всего один вопрос: «Ты знаешь, что ты падла?» Этого оказалось достаточно. Я увидел себя и пришёл в ужас. А недавно я встретил ещё одного голубоглазого человека по имени Светлана. Она подобрала меня, как щенка, на улице, отмыла и приголубила. И теперь я смотрю на эту странную цепочку перемен и думаю: «Выходит, я не житейский изгой, не “опущенный”, каким считали меня сослуживцы, а самый что ни на есть реальный везунчик…
Анатолий замолчал, собираясь с мыслями.
– Знаешь, что он мне сказал?
– Кто?
– Захарий.
– Захарий?
– Да, его зовут Захарий. Он сказал: «Поступай по любви и ничё, слышь, ничё не бойсь. Как само разладилось, тако оно, блин, само и срастётся – в том и сила твоя обнаружится». Представляешь?
– «В том и сила твоя обнаружится…» – будто зачарованная, повторила Светлана.
– Я предал его слова. И его, и самого себя предал.
– Толечка, хватит уже!
– Нет уж, Светик, слушай. Я не знаю, куда мне девать этот год, как от него избавиться. Он, как рюкзак, набитый коровьим дерьмом, висит у меня за плечами. Там, в аэропорту, я безрассудно повёлся на твою нежность. А ведь у меня контракт! Сегодня я должен сидеть против Познера и в две глотки трубить славу российскому либерализму. Мне до сих пор страшно подумать, что творится там, где меня сейчас нет…
– Толя!..
– Видишь, я выучил наизусть: «Поступай по любви и ничё, слышь, ничё не бойсь». А сам трясусь, как осиновый лист. Только трясусь я не от страха, Светик, а от смущения. Да-да, от смущения и стыда перед Богом за свои бе;совы тугрики. И не только перед Богом. Мне стыдно перед всяким встречным человеком, ведь я его выманивал на погибель. И перед тобой стыдно, потому что знаю…
– Толечка, ради бога, прости меня! На море загляделась, дура такая. Прости!
Светлана подбежала к Анатолию и крепко обхватила руками его голову.
– Толя, милый, пожалуйста, больше не говори так! Я сама едва справляюсь со страхом. Будь мне опорой! Ты мой Лот и не должен оглядываться назад. Тогда и я постараюсь не стать соляным столбом!
Она расцепила руки и стала нервно ходить по залу, трогать ладонями полированные выступы мебели, открывать многочисленные дверцы, мебельные шторки секретеров и всё время говорить, говорить, стараясь отвлечь Анатолия от губительных мыслей. Постепенно голос её успокаивался, становился ровным и осторожным:
– Взгляни, Толя, – Светлана неопределённо махнула рукой, – всё это мебельное великолепие кому-то принадлежало. Время, как смерч, выкрало множество красивых предметов из человеческих хижин, обновило их полированные панели и создало новый наилучший порядок для продолжения жизни. Значит, в прежнем качестве судьба этих антикварных сокровищ не закончилась? Их действительно надо было изъять, чтобы они, как истлевшие гробы, проросли и продолжили жизнь!
– Ты хочешь сказать, что, принимая всё это как подарок, мы никому ничем не обязаны? – усмехнулся Анатолий.
– Вот именно! – рассмеялась Светлана. – Нам вручается эстафетная палочка, не принять её – значит, у прошлого отнять будущее!
– Потому что без будущего прошлое – тлен и прах!.. – закончил фразу Анатолий.
– Да, да, да, да! Выходит, если отбросить мелочи жизни – деньги, расчёты, удовольствия, того же Познера, в конце концов, – мы с тобой и есть тот самый миг между прошлым и будущим, от которого зависит связь времён!
«Этой древней рыбе удалось-таки смахнуть с меня рюкзачок!..» – подумал Анатолий и добавил:
– И вообще, откуда ты такая умная? Я тебя слушаю, как собственного ангела-хранителя!
– Это потому, Толечка, что я и есть твой ангел-хранитель. Я слышу твоё сердце…
Света опустила глаза.
– Не пора ли вам, Анатолий Прокопьевич, сказать мне что-то очень важное?
Добрый понял, каких слов ждёт от него Светлана. Он ощутил себя юнцом, раздавленным любовью взрослой опытной женщины. У него перехватило дыхание, в глазах блеснули горячие слезинки. «Господи, что со мной делает эта девчонка!»  Не желая, чтобы Света видела его смущение, Анатолий прикрыл лицо руками.
– Толечка, благодарю. Я буду тебе хорошей женой, вот увидишь!
Она опустилась перед Анатолием на колени и поцеловала край его лакированного ботинка.


Глава 4. Письмо

Тренькнул входной звонок.
– О, это Гарсиа! – улыбнулась Света и поспешила вниз.
В гостиную вошёл высокий сутулый мулат. Его вид вызвал у Светланы невольную улыбку: рост, капюшон спины и отменная сутулость соответствовали особенностям фигуры Анатолия с той лишь разницей, что над телесным строем Гарсиа время трудилось, не жалея сил, и гораздо дольше. На вид садовнику было лет семьдесят. Худой, одетый в костюм шоколадного цвета, он был похож на перезрелый банан. Густая паутина глубоких «жилистых» морщин разбегалась по обветренной бронзе впалых идеально выбритых щёк. Во взгляде угадывалась внутренняя грусть и смирение перед обстоятельствами прожитой жизни.
– Это Гарсиа! – Света представила садовника Анатолию, спускающемуся с мансардного этажа.
Было видно, что испанец необычайно понравился ей. Анатолий пожал садовнику руку и отошёл в сторону. Гарсиа принял официальный вид, вытащил из нагрудного кармана потёртого тирольского камзола пакет и подал Светлане.
– Es usted, querida, сеньора, – сказал он, склоняя голову. – Puedo ir al jardin?
Не понимая сказанного, Света одобрительно замахала головой и ответила:
– Да-да, сеньор, конечно.
Садовник поклонился и вышел в распахнутую дверь.
– Это письмо от благородного Хуана, посмертное… – задумчиво произнесла Света. Присев на краешек велюрового дивана, она сорвала с письма печать. В конверт были вложены две бумаги. Одна – написанная от руки по-испански ровным убористым почерком, другая – печатный текст на русском языке. Не оставалось сомнений, что это русский перевод оригинала. Светлана с минуту разглядывала рукопись, затем бережно отложила рукописный текст в сторону и взяла в руки перевод.
– Слушай, Толя…
«Моя несравненная Светлана! Так сложились обстоятельства этой странной, долгой и прекрасной жизни, что нам больше не суждено встретиться, несмотря на моё горячее желание видеть тебя и хотя бы ещё раз поцеловать тебе руку. Слава милостивому Богу, у меня есть твоя фотокарточка, и я могу говорить с ней, как если бы передо мной была ты. Мы, испанцы, к смерти относимся легко и сакрально одновременно. Поэтому читай, милая Светлана, это письмо не как лепет умирающего старика, но как дружескую исповедь любящего сердца. Я прибавляю время написания ко времени твоего прочтения и получаю драгоценное для меня время нашего любовного (дозволь употребить это слово) свидания. Это то время, на которое я увеличиваю собственную земную жизнь после её фактического окончания!
Зачем я пишу эти строки? Что хочу изменить? Конечно, прежде всего, себя. Но если любишь, следует забыть о себе и обеспокоить сердце предметом любви. Поэтому всё, что я скажу в этом письме, – не столько моя попытка насладиться общением с тобой, сколько возможность подарить тебе цветы, которые не вянут и не осыпаются, прощальные цветы с дерева моей жизни. Прими их, Светлана!
Я одинокий человек. Последние годы меня тревожила мысль о бесхозности моих житейских накоплений. Когда я узнал и полюбил тебя, тяжёлый камень свалился с плеч. Я стал счастливейшим из людей! Любовь и возможность передать тебе накопленные мною земные сокровища слились воедино. Конечно, я полагал, что это произойдёт при нашей личной встрече, но обстоятельства складываются иначе. И теперь я вынужден обратиться к тебе через единственную и бесценную для меня фотографию. Да и какая, в сущности, разница в том, что мы меняем формы существования? И ты, и моя любовь к тебе никуда не исчезают. Поэтому я пишу эти строки не в сумрачном, но в радостном волнении сердца, раздвигая чувством любви земной срок, положенный мне по календарю судьбы.
Девочка моя, я прожил очень долгую жизнь. Если посмотреть со стороны, моя судьба – это замечательный жизненный путь человека. Я – воин и весь свой сознательный возраст только и делал, что кем-то командовал. Мне приходилось перемещать, спасать, вести к победе огромные человеческие массы. Моё имя выткано на штандартах двух воинских соединений. Вся моя жизнь – это один затяжной бой со смертью, обстоятельствами и силами зла. Но пришло время, я состарился и по приговору судьбы отошёл от дел. Теперь я один. Нелюдимый богач, человек, растративший всего себя на воплощение временных смыслов, добряк (несмотря на профессию), любивший всех умом и никого не любивший сердцем.
Я построил хороший дом и надеялся, что когда-нибудь эти пенаты огласит милая суета не служанки по дому, но возлюбленной хозяюшки. Когда ты появилась в моей жизни, я ощутил прилив сил, мне показалось, что до исполнения мечты осталось совсем немного. Когда же стало ясно, что мне не суждено видеть собственное счастье, я решил, по крайней мере, не отказываться от мысли о нём и оформил у нотариуса завещание на тебя. “Пусть, – подумал я, – счастье хотя бы как идея осветит мои последние дни”. Вот видишь, я всё-таки страшный эгоист и думаю прежде всего о себе!
Ещё я понял, что мелодию жизни несут, помимо реального человеческого присутствия, предметы, сопровождающие нас. Отголоски сказанных нами слов ложатся на лакированную поверхность мебели, на струганые половицы пола, оседают в складках ткани. Если тебе покажется набор домашней утвари случайным – это не так. Последнее время перед тем, как приобрести какую-либо вещь, я проверял её сердцем на отзвук. Десятилетия профессиональной строгости привели к тому, что во мне открылась противоположная воинскому уставу способность различать незримое. Эта способность могла бы украсить целую жизнь. Я же воспользовался ею только для обустройства дома, “на посошок”, как говорят у вас в России. Но и это немало!
“Плод моих восторженных размышлений, – говорил я себе, – оценит единственная женщина, которую я когда-нибудь обязательно полюблю”. Теперь ты понимаешь: моя влюблённость в тебя не случайна. Моя душа, говоря строками вашего любимого поэта Пушкина, “ждала кого-нибудь”. И дождалась! То, как это случилось, для меня самого до сих пор остаётся загадкой. Ведь я приехал в Москву всего на два дня. Впрочем, можно сказать и по-другому: случилось то, что должно было случиться. Отправляясь в путешествие, как это делают сейчас многие состоятельные европейские пенсионеры, я ехал не за впечатлениями, чтобы унять скуку, но с мечтой о любимой женщине.
Понимая, что время уходит, я искал любимую везде, где только можно. Конечно, первым делом “обшарил” Испанию. Что только я не предпринимал на родной земле, но, увы, сердцу не прикажешь, этот капризный орган так и остался глух к моим национальным стараниям. Тогда я отправился за границу, чтобы вновь стать завоевателем! И в далёкой Москве, утопая в вашем немыслимом снегу, я увидел тебя. Сердце, истосковавшееся по победам, буквально прорычало: “Она!”
С того дня над моей седой головой вновь воссияло горячее испанское солнце, а жизнь превратилась в одно томительное и сладчайшее ожидание нашей следующей встречи.
Любимая! Единственное, о чём я тебя прошу, – не забывай обо мне! Я понимаю, жизнь неумолимо катится дальше. Завтра нас будут волновать новые мысли и события. И всё же… Пообещай мне (пока ты не отложила это письмо), что где-то в дальнем тайнике сердца ты сохранишь обо мне доброе воспоминание. Не о человеке, который построил этот дом, но о чудаке, который в любви к тебе обрёл смысл собственной жизни.
Прощаюсь, твой навек Хуан Антонио Гарсиа Гонсалес де Сан-Хосе».
– Вот… – Светлана уронила руку с письмом на колени и посмотрела на Анатолия.
Несколько минут они молчали.
– Это очень трогательно, – ответил Анатолий. – Человек подарил всего себя в обмен на крохотный фрагмент твоей памяти. Очевидно, он был мудрым человеком. Его не интересовали посмертные фанфары. Уверен, что и могила его не по средствам проста. На протяжении всего письма он старался внушить тебе, что формы жизни бесконечны в своём разнообразии. Он буквально умолял тебя об ответной любви, зная, что его любовь не умрёт с телом, но в других формах – в вещах, старой мебели, шуме моря – ещё долго будет присутствовать в этом мире. И ему хотелось, чтобы его посмертное чувство не оказалось без взаимности.
– Да, наверное, так, – Светлана прижала письмо к груди. – Милый Хуан, я обещаю помнить и любить тебя как мудрого старшего брата. Моё сердце всегда будет открыто тебе. Обещаю!


Глава 5. Встреча на кладбище

На следующий день Светлана окончательно оформила наследство. Наскоро (не по-испански) отобедав в первом попавшемся китайском ресторанчике, наши герои в сопровождении клерка отправились на городское кладбище.
Небольшой, довольно скромный фамильный склеп, в котором по распоряжению самого Хуана было произведено захоронение, выделялся из череды прочих усыпальниц лишь новизной вмонтированной памятной плиты и наличием горшочка с живыми увядшими цветами.
– Ой, – опечалилась Светлана, – а мы без цветов…
– Santa Maria! – воскликнул Хосе. – Как же я забыл!
Он отлучился к машине и вскоре вернулся, держа в руках букет полевых испанских цветов, украшенный всевозможными вьюшками из цветной бумаги. Передавая букет Светлане, клерк прибавил:
– В букете для вас записка, сеньора.
Действительно, среди скромных полевых ромашек и каких-то похожих на васильки голубых завязей виднелся краешек конверта. Светлана вскрыла печать и развернула бумагу. На желтоватом листе плотной казённой бумаги русским шрифтом был набран небольшой текст. Света повернулась к Анатолию и стала читать.
«Милая Светлана! За недолгое время нашего знакомства я не подарил тебе ни одного букета цветов. Какая оплошность! Поэтому, независимо от окружающих обстоятельств, прими этот скромный букет в доказательство моей любви и восхищения твоей красотой! Прости, что я распорядился подарить цветы на кладбище. Это потому, что именно здесь мы теперь наиболее близки друг другу. Будь счастлива!»
Света закончила читать. Её хрупкое тельце сжалось в комок, она присела на маленькую лавочку, оказавшуюся рядом, обхватила руками лицо и заплакала. Анатолий и клерк тактично отошли в сторону.
– У нас в Испании букет полевых цветов – это, как говорят в России, шик. Не то что садовые розарии! – шепнул клерк на ухо Анатолию.
– А у нас почему-то наоборот, – улыбнулся Анатолий, – хотя наши полевые цветы лучше, чем у вас, а садовые – хуже.
– Да-а, Россия – большая загадка! – хмыкнул в ответ испанец.
Тем временем Светлана затихла, немного успокоилась, положила в сумочку письмо, а букет «вернула» отправителю, заменив свежими полевыми цветами увядшие садовые розы.
Хосе и Анатолий подошли к ней.
– Я прощаюсь с вами, – улыбнулся испанец, – вот моя визитка. Если возникнут какие-либо вопросы, всегда буду рад помочь.
Клерк церемонно поклонился и поспешил на выход.
– Наверное, и нам пора, – Анатолий вопросительно посмотрел на Свету. – Будем сюда приходить, это точно.
Светлана ещё раз поправила в горшочке цветы, выдохнула и сказала:
– Мы вернёмся, Хуан.


Глава 6. Телеграмма

Гарсиа оказался не только внимательным садовником, но и первоклассным поваром. Его труд был оплачен Хуаном на три года вперёд, и Гарсия со скрупулёзной испанской педантичностью выполнял свои служебные обязанности. Ожидая возвращения Светланы и Анатолия с кладбища, он приготовил отменный стол. Помимо запечённого в мангале кордеро, на белоснежной скатерти в затейливых судочках «разместились» свежие салаты, начинённые сыром, всевозможные дары моря и прочие яства национальной испанской гастрономии. Гарсиа торжественно встретил молодых хозяев и, чинно вышагивая впереди, проводил их на веранду. В центре увитого виноградом помещения возвышался уже упомянутый нами праздничный стол. На столе царствовала огромная двадцатилитровая бутыль с красным иберийским вином.
– Гарсиа! – воскликнула Светлана. – Вы волшебник!
– Истинная правда! – рассмеялся Анатолий и, встав перед садовником в торжественную позу, обнял его за плечи.
– Se;ora, esto es todo para usted y su amigo, – проговорил Гарсиа и добавил. – Solo estoy haciendo la voluntad de mi difunto amo.
Как ни приглашала Светлана садовника к столу, смущённый дружеским обхождением молодых хозяев, он вежливо поклонился и вышел.
– Приступим! – весело, сбросив с себя мрачную могильную дрёму, воскликнула Света. – Это или рай, или сказка, или…
На пороге террасы, стукнув для приличия пару раз в дверь, вновь появился Гарсиа.
– Telegrama para el Se;or.
Садовник подал депешу и, не сказав ни слова, удалился.
– Это ещё что? – нахмурился Анатолий, разворачивая бумагу.
Света подошла и встала у его плеча.
– Ну, читай же!
Анатолий стал читать: «Вы нас очень подвели. Подаю на расторжение контракта. Неустойка плюс прочие издержки. Ответьте немедленно. Рук. пресс-службы “На злобу дня” Видов Г. Г.» Анатолий бросил телеграмму на стол.
– Я знал, что будет именно так. Они хорошо платят, но не прощают.
– О какой неустойке идёт речь? – Света присела рядом с Анатолием.
– Светик, это мои дела, не начинай! – Анатолий не мог скрыть огорчения.
– Нет, скажи.
– Ладно, слушай. В контракте сказано: «В случае недобросовестного исполнения одной из сторон высоких, – при слове «высоких» Анатолий саркастически улыбнулся, – обязательств по настоящему договору, противная сторона вправе требовать неустойку в размере двойной суммы настоящего договора». А теперь, Светик, нетрудно посчитать мой должок. Годовая сумма договора, как я тебе уже говорил, равняется двенадцати лямам…
Света улыбнулась.
– Двадцать четыре российских миллиона – и ты свободен!
– Но у меня нет таких денег! – Анатолий нервно заходил по веранде. – Вернее, есть, но Видов не позволит их снять. Все мои подставные лица – его клиентура. Когда я был беден, то жил копеечным богачом! А когда завелись эти подлые деньжата – проматывал в ноль. «Э-э, – убеждал я себя, – ещё наговорю!»
– Вроде серебряного копытца? – съязвила Света.
– Ну да, вроде того. И вообще, как они узнали, что я здесь?..
– Да, это хороший вопрос, – добавила Светлана. – Они знают, где ты. Значит, завтра могут пожаловать…
– Ты права. Я должен вернуться. В Москве придумаю что-нибудь. В конце концов, двадцать четыре – число чётное, значит, делится на два – да и нет! – Анатолий заметно повеселел. – Займу, потрясу кое-кого, наберу.
– Не горячись. Что они могут нам сделать? Завтра я пропишу тебя в этом доме, и в случае каких-либо неприятностей мы просто вызовем полицию.
– Нет, Светик. Не хочу превращать твою испанскую идиллию в паршивый детектив со страшилками.
– Тогда я лечу с тобой!
Анатолий бросил взгляд на бутыль с вином.
– Нет. Вернусь – допью. А сейчас ты везёшь меня в аэропорт. Решено.


Глава 7. Приятное знакомство

Аэропорт города Аликанте напоминал растревоженный муравейник. Единственный свободный билет на ближайший рейс до Москвы оказался только бизнес-класса.
– Ух ты, кусается! – со смехом заключил Анатолий, расплачиваясь наличными (карточка, которой он пользовался в обиходе, оказалась заблокирована).
На долгое прощание не было времени. Света прильнула к груди Анатолия, тот чмокнул любимую в лобик – на том и расстались. Завершив предполётные формальности, наш герой одним из последних перебежал по соединительному коридору в салон самолёта и плюхнулся в кресло рядом с каким-то франтом, навьюченным фото и видеоаппаратурой.
Франт оказался весьма любознательной персоной.
– Скажите честно, – спросил он Анатолия, не дав тому даже отдышаться, – вы, наверное, подумали, что я туристическая амёба, блуждающая по чужим сытым землям и паразитирующая на собственной свободе личности?
– О, нет! Глядя на вас, я подумал вот что, – Анатолий улыбнулся и внимательно оглядел собеседника, – Бог дал нам свободу воли для того, чтобы мы стяжали благо. Но благо пугливо. Без хорошей фототехники его не разглядеть!
– Ого! Будет о чём поговорить! Пять часов полёта – не шутка. Скоро принесут обед, и мы за тарелочкой фастфуда и стаканчиком вина, – сосед многозначительно покосился на стоящий у ног саквояж, – побеседуем, например, о политике!
– По-моему, разговаривать о политике опаснее, чем ориентироваться по падающим звёздам, – заметил Анатолий.
– Именно! – рассмеялся сосед. – Значит, пора подойти к разговору со всей серьёзностью.
Он наклонился, приоткрыл саквояж и извлёк из него два небольших стаканчика, наполненных доверху коньяком.
– Держите, я достану яблоко. На всё сразу рук не хватает, – шепнул он, наблюдая за перемещениями стюардессы.
Когда все приготовления были закончены, сосед принял торжественную позу и, прикрывая стаканчик свободной рукой, сказал:
– Разрешите представиться, Артур Донатович Цорн, бизнесмен, благотворитель, в прошлом журналист.
– Принято. Ваш визави – Анатолий Прокопьевич Добрый, в прошлом медийный служка, ныне безработный должник, короче, типичный болван.
– Отлично! – воскликнул Артур. – Открою вам страшный секрет: я тоже болван. О своей причастности к этой элитной человеческой категории я не упомянул исключительно в интересах конспирации. Но теперь маски сброшены, поэтому выпьем за двух совершенных болванов! Ваше здоровье, господин болван!
Они чокнулись и, пока стюардесса стояла к ним спиной, наскоро осушили стаканы.
– Так, между первой и второй…
Минут через пятнадцать после набора высоты подали обед. Артур и Анатолий к этому времени успели обсудить Сирию и вплотную подошли к пенсионной реформе.
– Мне лично эта реформа по фиолету, – сообщал Артур. – То, что называют российской пенсией, на самом деле – бессовестная подачка власти. Вернее, не подачка, а бессовестный грабёж. Сумма, которую человек отчисляет в пенсионные фонды за период своей трудовой деятельности, на порядок больше того, что он совокупно получает в виде пенсии, учитывая реальный порог отечественной смертности. И теперь, лавируя на мнимых прибавках, которые всё равно сожрёт инфляция, они хотят законодательно уменьшить срок пенсионных выплат. Даже не знаю, как сказать… Это откровенный геноцид собственного народа! Мне-то что, я свои дела при любой власти справлю. Душа за российского «неэлитного» человечка болит, за нашу национальную плюгавую умницу, ему-то каково!..
Мало-помалу беседа приняла узко-патриотическую направленность. Анатолий во многом соглашался с Артуром и всё более ощущал горькое недовольство самим собой. Ведь он приложил руку к этому мерзкому, разрушающему страну селю. По указке хозяев контракта ему тоже пришлось декларировать «достоинства» предстоящих пенсионных нововведений.
– Артур, налейте по единой, – не поднимая глаз, попросил Анатолий.
– «По единой»? – улыбнулся Артур. – Брат во Христе, не иначе!
– Да, в Бога я верю, только выходит: верю сердцем, а умом обманываю…
– Это знакомо. Помнится, ещё апостол Павел говорил: «Делаю не то доброе, что хочу, но то злое, что ненавижу».
– Вот-вот, это обо мне.
– Можно полюбопытствовать о причинах печали? – спросил Артур.
– Да как сказать…
Анатолий в немногих словах поведал новому знакомому перипетии судьбы, о том, как он оказался обыкновенным либеральным служкой и о том, как прихватила совесть…
– Кажется, я припоминаю, – перебил его Артур. – Не вашу ли книгу «Свобода воли» я читал? Про человека, на которого обрушился водопад житейского невезения, но он выстоял.
– Да, это моя книга, – улыбнулся Анатолий.
– Ага, значит, вы знаете несравненного Ивана Андреевича Протанова, так?
– Нет, его лично я не знаю, но знаю литературного редактора Даниила.
– И я знаю. Тесна планета! Мы с Иван Андреичем друзья. Я финансирую его «Завтра России». Тираж вашей книги тоже оплачивал я.
Артур наклонился над саквояжем.
– За такое дело – по единой!
Разговор покатился дальше. Анатолий открыл причину срочного возвращения в Москву.
– Двадцать четыре ляма – фигня! – пустился в размышления Артур. – Я могу заказать вам продолжение книги и сразу оплатить работу над будущим текстом. Проблема в другом. Я знаю эту братию, деньги – только повод. Будут сложности иного рода.
– Какого?
– Какого – сказать не берусь, но ломать начнут – это точно.
Артур замолчал.
– Мы вот что сделаем, – он оживился. – Сначала встретимся с Андреичем, побалакаем, перетрём кое-что, а уж потом вы пойдёте к ним на разговор. Так будет лучше.
Тем временем селектор объявил, что самолёт идёт на посадку, все должны убрать столики, пристегнуть привязные ремни, привести кресла в вертикальное положение и открыть шторки иллюминаторов.
– Ну, с Богом! – Артур захлопнул саквояж, пристегнул ремень и упёрся затылком в подголовник. – Пусть только попробует не сесть!
Видимо, последнюю фразу он сказал чуть громче, чем следовало. Возглас услышала бортпроводница. Она наклонилась над Артуром, чуть более, чем требовал наклон, положенный по служебному этикету. Воротничок её фирменного аэрофлотовского костюмчика подался вперёд, обнажив неслужебные девичьи прелести.
– Не волнуйтесь, гражданин, наш экипаж имеет опыт в вопросах приземления, – с улыбкой произнесла стюардесса, обращаясь к Артуру.
– Вы имеете в виду командира или всю команду? – улыбнулся в ответ Артур.
Девушка покраснела и выпрямилась.
– Я доверяю вам свою жизнь! – продолжил Артур. – С вами я готов взлетать и приземляться, взлетать и приземляться!
– Да ну вас! – стюардесса исчезла за разделительной шторкой.
Весельчак торжественно произнёс:
– Аэрофлот – сила!
Самолёт коснулся земли, пробежал положенное расстояние и перешёл на «шаг». Артур открыл саквояж. Не пряча бутылку, он торжественно разлил на глазах изумлённой стюардессы остаток коньяка.
– Толя, мы дома. По единой!
– Что же ты в небе скромничал? – усмехнулся Анатолий.
– Э-э, боялся, что высадят!



Глава 8. Иван Андреевич Протанов

Москва встретила путешественников сырым колючим ветром и общим ощущением непогоды. Артур сошёл с трапа самолёта, достал мобильник и набрал номер:
– Иван Андреич, родной, примешь?
Получив добро, он обернулся к Анатолию и пропел, «заглушая» рёв авиационных моторов:
– Горит свеча. И в доме, где нас ждут, уж стол накрыт под разговор с дороги. Едем!

* * *

Пятиэтажный дом послевоенной постройки, в котором жил Иван Андреевич Протанов, находился на участке Садового кольца, именуемого по-старомосковски Зацепский вал. «Корни мои в Земляной город уходят!» – любил говаривать Иван Андреевич. В советское время известный московский ресторан «Эльбрус» занимал значительную часть первого этажа и все подвальные помещения дома. Для жильцов соседство с рестораном обернулось сущим бедствием. Раз в год общепитовское хозяйство закрывалось на санитарную профилактику, иными словами, районная СЭС осуществляла ТТТ (тотальную травлю тараканов). Несчастные насекомые в панике разбегались по всему дому вплоть до верхнего пятого этажа. Требования жильцов покончить с санбеспределом власть игнорировала. Наконец, Ивану Андреевичу надоело до чёртиков вопиющее бюрократическое невнимание к проблемам простых советских тружеников, и он обрушил на районное начальство всю тяжесть авторитетного журналистского маховика. И что бы вы думали? Дело докатилось до Лужкова. Юрий Михайлович пятую власть уважал и гаркнул с присущей ему убедительностью: «Разобраться!»
Через неделю закрыли ресторан, вычистили подвальные помещения, ещё раз капитально траванули всё живое, и… в доме наступила долгожданная зоологическая тишина! Ни поскрёбываний тараканов в местах общего пользования, ни крысиных шуршаний с наступлением сумерек – ничего!
Иван Андреевич сделал в квартире капитальный ремонт. Старую мебель, изъеденную жучком и засиженную тараканами, выкинул на помойку и купил новую, по большей части антикварную. Отреставрировал паркетный пол, двери и оконные рамы. Менять родные окна на модные стеклопакеты не стал. Вдохнул в родные пенаты образ респектабельного помещения, предназначенного для полноценного жилья и встреч с единомышленниками (людей с противоположными политическими взглядами он принимал только на работе). «Я так скажу, – говорил Иван Андреевич, – мой дом это мой храм, здесь нет места иноверцам».

* * *

– А-а, заходи, Артурушка, с приездом! Ба, сам Анатолий Прокопьевич к нам пожаловал! Что ж так-то, Анатолий Прокопьевич? Случаем, не перепутали кабинеты?
– Андреич, не серчай, – вступился Артур. – Всё не так, как ты думаешь.
– Ну-ну, Артурушка, а то я, грешным делом, подумал, что Анатолий Прокопьевич и тебя в либералы переписал, с него станется…
Анатолий стоял, опустив голову, перед огромным Иваном Андреевичем и, несмотря на вызывающе холодный приём, не чувствовал себя несправедливо обиженным. Он воспринимал слова Протанова как необходимую хирургическую операцию, без которой выздоровление невозможно.
– Се блудный сын, Андреич, прими его! – перебил хозяина Артур. – И помози, друже.
Он обхватил Анатолия за плечи и вместе с ним опустился на колени перед легендой российской словесности, главным редактором патриотического издания «Завтра России». Иван Андреевич сразу как-то сдулся, переменил интонацию и заговорил примирительным голосом:
– Да будет вам! Ну, проходите, коль не шутите.
Напоив гостей чаем с отменными романовскими баранками, хозяин пригласил Артура и Анатолия в кабинет. Интерьер рабочего кабинета (святая святых протановского жилища!) отличала изысканная деловая строгость. Два кожаных кресла стояли по сторонам низкого журнального столика, заваленного номерами издания. Чуть поодаль, в глубине кабинета, высился огромный письменный стол. В центре столешницы на зелёном сукне царствовал внушительных размеров ноутбук. Его открытая светящаяся панель говорила о том, что хозяин перед приходом гостей работал. Предложив гостям кресла, Иван Андреевич присел за рабочий стол.
– Ну-с, слушаю вас, господа-товарищи, – начал разговор.
Артур заговорил первым.
– Андреич, тут вот какое дело. Анатолий, которого ты, кстати, только что назвал товарищем, послал господ либерастов куда подальше и тайно ночью бежал с любимой женщиной в Испанию. Чувствуешь, какой сочный триллер клубится! Либдемы немыслимым образом его вычислили и отбили в Испанию телеграммку. Вот, глянь, – Артур протянул Андреичу скомканный листок. – Короче, требуют двадцать четыре миллиона неустойки по контракту. И ладно бы деньги, но думается мне, этим дело не кончится. За Толей вьётся ворсистый медийный следок, и терять его, я думаю, они не намерены.
– Могут, – задумчиво произнёс Иван Андреевич.
– Что могут? – переспросил Анатолий.
– Всё могут, – ответил Артур за Ивана Андреевича. – Если люди узнают, что вы, Анатолий Прокопьевич, от либералов открестились, веры к этим господам поубавится. А терять электорат они не любят. Не за то, так сказать, душу продавали.
– Артур прав, – хозяин очнулся от задумчивости. – Тут, наверное, придётся по-кутузовски на дурачка сыграть. Отдать, а потом вернуть с прихватом.
Иван Андреевич улыбнулся.
– А вообще, я очень рад вашим переменам, Анатолий. Даже самый плохой человек интуитивно ищет чистоты и правды. Ведь мы обретаем счастье только в согласии с собственной совестью.
– Андреич, помедленней, не успеваю тебя стенографировать! – засмеялся Артур. – Скажи: наши поиски правды могут иногда сверкать разнообразием?
Брови Андреича поползли вверх.
– Переведи.
Артур улыбнулся:
– Другими словами, выпить у тебя есть что-нибудь?
– Ну, раз такое дело…
Хозяин поднялся и пошёл на кухню.
– Слава богу! – шутник повернулся к Анатолию. – Склинило, но отпустило. Обиделся он крепко, узнав, что после выхода книги ты кинулся в зарубежье. Все наши с Андреичем усилия разыграть твой крик души на пользу родине пошли прахом. А сколько килограммов отборного электората ты смахнул с его патриотических плеч – лучше не знать, а то спать перестанешь!
Тем временем вернулся хозяин и торжественно, как древний Мелхиседек, внёс на подносе вино и хлеб. Разговор покатился дальше.
– Анатолий Прокопьевич, скажите, – Протанов наполнил бокалы, – за год работы на Видова вы приметили что-то хорошее?
Анатолий с удивлением посмотрел на Ивана Андреевича.
– Поясню вопрос. Мы люди, и всех нас объединяет единое коллективное бессознательное. Кстати, вот и повод, – Иван Андреевич поднял бокал. – За коллективное бессознательное!
«Опять это бессознательное…» – подумал Анатолий, пытаясь понять мысль Протанова.
– In vino veritas! – воскликнул Артур. – Что означает: не выпил – не понял. И всё-таки, Андреич, скажи…
Артур задумался, собираясь с мыслями.
– Как может единое бессознательное, да ещё коллективное, оборачиваться взаимной ненавистью? Почему после всех беспределов истории мы по-прежнему делим друг с другом счастье не любовью, но силой?
Иван Андреевич усмехнулся.
– Артур порядочный драчун и забывает, что война – самый слабый аргумент в споре. Настоящее слишком пристрастно, у каждого своя правда, и договориться людям с противоположными взглядами порой нет никакой возможности. Оттого на земле случаются войны и прочие беды. Но сто;ит заглянуть в глубины самих себя, туда, где хранятся совместно прожитые на Земле тысячелетия, то распри, политические разногласия и взаимные притязания тотчас из крупных и порой неразрешимых обстоятельств превращаются в житейский мусор, о котором говорить –только время тратить.
– Ого! – Артур с восхищением посмотрел на главреда.
– И как быть, любить всех, даже врагов своих? – спросил Анатолий.
– Хороший вопрос. Любовь как абсолютная жертва! – Протанов улыбнулся. – Боюсь, на такую любовь мы не способны. Но мы способны её представить, закрепить в сознании как цель, образец действий. Поэтому я и спрашиваю не про разногласия. Разногласия мне известны. Меня интересует другое, разглядел ли Анатолий среди либералов людей порядочных и симпатичных?
Вопрос Протанова поставил Доброго в тупик. Либеральная публика, которую Анатолий в избытке повидал за год своего медийного служения, пестрила многими, даже очень многими людьми достойными и искренне приверженными идее всеобщего социального блага. Неопытные в политических играх, они легко попадали под обаяние господина Видова и «добровольно» становились в строй разрушителей российской государственности. На их фоне мотив наживы, побудивший Анатолия к сотрудничеству с изданием «На злобу дня», был особенно безобразен и нечестив. Поэтому косвенно оправдывать себя, говоря о достоинствах тех, кто не ведает, что творит, показалось Анатолию фарсом. Но вопрос был задан, и следовало ответить.
– В большинстве своём либералы люди симпатичные, – начал он, не поднимая головы, – многие убеждены в правоте либерального мироустройства не меньше, чем вы, Иван Андреевич, заботитесь об интересах российского государства. И то, что Видов хочет разрушить, вы пытаетесь посильно исправить и сохранить…
– Продолжайте, – отозвался Протанов, – кажется, я понимаю, что вы хотите сказать.
– Я хочу сказать, что, несмотря на различие во взглядах, с этими немногими имеет смысл разговаривать, хотя именно с ними договориться труднее всего. У них своя правда, и они ей служат.
– Что ж, не будем терять время, – Иван Андреевич взял с письменного стола лист чистой бумаги. – Наверняка они уже знают, что Анатолий в Москве, и завтра потребуют встречи. Поступим так…

* * *

Только в половине второго ночи Анатолий оказался на коврике перед дверью и долго искал ключ, пока не понял, что обронил его на Пиренейском полуострове где-то между Аликанте и Торревьехой. Вздохнув, Добрый нажал на звонок.
– Ты ли! – пробормотал сонный Флавий, открывая входную дверь.
Тётушка, одетая в белый винтажный пеньюар, стояла в проёме коридора, как привидение.
– Однозначно рада! – Нида развернулась и, шурша оборками, вернулась в свою комнату.
Флавий умоляюще посмотрел на Анатолия.
– Толь, можно к тебе?
– Фла, я так устал!
– На чуток!
– Входи…

Глава 9. Процесс пошёл

Флавий присел на подлокотник дивана. Везувий тотчас прыгнул ему на руки.
– Толь, ты куда пропал?
– В Испанию ездил.
– В Испанию?!
– Фла, радость моя, тебе чего надо?
– Толь, возьми меня с собой! Не могу я больше. Тапки буду тебе носить, как собака.
Речь Флавия пробудила Анатолия.
– Да что ты! Кто я такой, чтобы распоряжаться людьми? И вообще, меня скоро убьют. Зачем минус умножать на два?
– А мне всё равно, Толь. Смерть перестаёт страшить, когда жизнь становится хуже смерти.
– Жизнь не может быть хуже смерти.
– Может, Толь. Поройся в памяти.
– …Ладно, я подумаю, Фла, а теперь иди. Спокойной ночи.
Анатолий проводил Флавия, погладил Везувия, перекрестился и погасил свет.

* * *

Наутро его разбудил телефонный звонок.
– Анатолий Прокопьевич, мы знаем, что вы в Москве. Убедительно просим вас сегодня к четырём часам явиться в редакцию «На злобу дня». Ваша неявка, как вы понимаете, нежелательна.
Голос смолк.
– Процесс пошёл, – вздохнул Анатолий и стал одеваться.
Он вышел на кухню, налил водопроводной воды в свой любимый дедовский чайник со свистком и зажёг огонь. Наши житейские привычки похожи на автоматическую коробку передач. Как бы ни плясала под колёсами дорога, автомат исправно дублирует интеллект водителя. Анатолий, несмотря на сумасшедшие ритмы последнего года жизни, так и не удосужился приобрести электрический чайник и обходился привычным раритетом – дедовским «слонёнком» со свистком.
На кухне его встретила тётушка Нида.
– Анатолий, вы сегодня вернётесь или… как всегда? – спросила она, помешивая утреннюю овсянку.
– Милая Нида, объясните мне, пожалуйста, что вы имеете в виду, когда говорите «как всегда»? – улыбаясь, переспросил Анатолий.
Слонёнок на плите мирно помалкивал, провоцируя соседей на обстоятельный разговор. Однако тётушка почему-то нахмурилась и, уходя, бросила фразу:
– Где вы понабрались этой иностранщины? У хиппи, что ли?
В голосе тётушки прозвучали нотки недоверия ко всему, что находится за порогом её коммунальной квартиры. «Она права, – усмехнулся Анатолий, – мы выдумываем различия, а в сущности, – он вспомнил недавний перелёт и воодушевление, с каким пассажиры набросились на авиационный завтрак, – между людьми разница в деталях». Он снял с плиты чайник и прошёл в свою комнату.
За чаем Анатолий позвонил Артуру и договорился о встрече. Покончив с чайной процедурой, он долго и тщательно одевался. Перед выходом написал короткую записку и обрывком скотча прикрепил её на дверь Флавия: «Дружище, будь осмотрителен. Если что – звони».



Часть 4.

Глава 1. Тревожное утро

Испания. Средиземноморская осень не похожа на свою московскую промозглую тёзку. Над морем по-летнему ярко светит солнце. Температура держится на отметке плюс 22–24 по Цельсию, и, если бы не отдельные сезонные каверзы, пиренейскую осень несложно принять за русское лето, решившее отдохнуть от собственной жары.
Света проснулась в тревожном расположении духа. Вечером от Анатолия не пришло условленное сообщение. Пыталась дозвониться, но в ответ слышала только: «Абонент находится вне…» Да ещё этот дурацкий сон. Приснится же такое!
Под самое утро мозг Светланы откликнулся на неусыпную работу подсознания причудливым сновидением. Ей приснилось, что Анатолий, вернее, дельфин Анатолий в окружении стаи сородичей стремительно приближается к ужасному водовороту. Огромный участок моря превратился в немыслимую по размеру воронку и вращается вокруг железной башни, взметнувшейся, как Калязинская колокольня, высоко над поверхностью воды. Тысячетонные морские массы исчезают в океанической глубине её внутренних помещений. Дельфины резвятся, не ощущая подступающей к ним опасности, однако течение постепенно увлекает их в гибельный водоворот. Вот первый дельфин протрубил тревогу. Стая разворачивается и пытается вырваться из смертельного недуга. Не тут-то было! Многометровая волна подхватывает дельфинов и несёт прямо к воротам башни…
Светлана проснулась, решительно встала, оделась и колокольчиком позвала Гарсиа. «На ломанном русском» она объяснила садовнику, что надо срочно ехать в аэропорт, и завтрак отменяется. Последнее обстоятельство особенно огорчило доброго Гарсиа. Он кивнул в знак понимания и вышел «закладывать сани».
Решение лететь в Москву Светлана приняла мгновенно. Вообще, принцип работы умственных алгоритмов женщины и мужчины принципиально различен. Женщина принимает решение, не раздумывая, всецело полагаясь на собственную интуицию, и только потом, в случае сбоя или вынужденной необходимости подводит под свои действия доказательную базу. Даже в пользу неправильного решения у женщины всегда найдётся неограниченное количество веских аргументов и оправданий.
Мужчина думает иначе. Его решение является следствием последовательной цепочки рассуждений. Иными словами, женщина начинает движение мысли с конца проблемы, мужчина – с начала. Это похоже на то, как две бригады метростроя роют тоннель навстречу друг другу. Поэтому главный вопрос, над которым ломали головы представители всех времён и народов, – как велико должно быть взаимопонимание между «бригадами», чтобы они не разминулись, но встретились в условленной точке.
Прибыв в аэропорт, Светлана взяла билет на ближайший рейс «Аликанте – Москва (Домодедово)» и покинула гостеприимную Испанию.


Глава 2. Матрица «Московия»

«Побуду наедине с любимым городом» - решил Анатолий и отправился пешком на Пятницкую улицу, где в двенадцать часов дня у выхода из метро «Новокузнецкая» должна была состояться его встреча с Артуром.
Не пугайтесь, уважаемый читатель! Автор не намерен следовать гоголевским коммерческим приёмчикам и многостраничным описанием московской действительности увеличивать объём произведения до критических размеров гонорара! Однако упомянуть одну деталь столичного новшества следует непременно.
В милом палисаде возле метро «Новокузнецкая» Анатолий приметил памятник… грехопадению. Многометровое бронзовое дерево, увитое бронзовым змеем, «выросло» в центре небольшого сквера. На кольцевидных чреслах гада расположились влюблённые Адам и Ева. Ева любуется яблоком, Адам смотрит на Еву и, кажется, готов исполнить любое её желание (так, кстати, и случилось). Вокруг бронзового акта грехопадения сидят на лавочках влюблённые москвичи, целуются и строят планы на будущее...
Стараясь не смотреть на бездумное бронзовое безобразие (некое псевдохудожественное бла-бла-бла), Анатолий обошёл сквер стороной и направился к выходу из метро.

* * *

Из дверей метро вышел Артур в сопровождении уже знакомого читателю литературного редактора Даниила Олеговича.
– Деньги я снял, – Артур покосился на саквояж, пристёгнутый к его запястью специальным ремешком, и свободной рукой махнул в сторону сквера. – У нас полно времени. Присядем?
Анатолий страдальчески улыбнулся.
– Только не здесь!
– Что вас беспокоит? – поинтересовался Даниил.
– Да, видите ли…
Добрый не успел закончить фразу, как сзади раздался насмешливый голос:
– Сон-то не кончился! Ищи их, не то страх по пятам волочиться станет. И ничё не бойся! Любовь – птица, вынесет!
Анатолий обернулся. Метрах в четырёх от него прямо на асфальте сидел бомж Захарий и голубыми стёклышками глаз разглядывал полуденное брожение пространства.
– Захарий, радость моя! – Анатолий подбежал и присел на корточки рядом.
Артур и Даниил переглянулись.
– Вот что, Захар… – глаза Анатолия сверкали. – Тут такое дело…
– Да знаю я, – ухмыльнулся бомж. – Ты вот что. Один к ним не ходь. А когда в вечор отправишься до дому, стренькай по трубке на квартиру да расспроси, не ждёт ли тебя кто.
– Кто может меня ждать? – удивился Анатолий.
– Вот и узнаешь.
Бомж поднялся и заковылял в сторону трамвайной остановки. Метров через пять он остановился, обернулся всем телом и произнёс:
– Летит, летит твоя птичка. Ужо прибереги её. А теперя прощай, мил человек. Пора мне.
Анатолий вернулся.
– Это Захарий. Знает будущее. А может, и живёт там! – доложил он.
– Что он тебе сказал? – улыбнулся Артур.
– Сказал, что Светлана возвращается. И мне велено об этом позаботиться.
Они перешли Пятницкую улицу и расположились в небольшом кафе напротив метро. Артур заказал кофе.
– Вот что, – начал он, – великий Андреич велел мне не отходить от тебя ни на шаг.
– И Захарий тоже, – потупив взгляд, ответил Анатолий.
– Значит, идём вместе, – Артур принял у девушки чашку и отпил глоток. – Они меня знают. Арканили не раз. Потом успокоились. Моё присутствие их немного отрезвит. Не дураки, поймут, что за нами стоит сам Андреич. А с ним они связываться не захотят. Андреич, как-никак, – фигура знатная, член СПЧ при Президенте. Не дай бог, что случится! Тогда уж точно в этом деле сверкнёт и Максим. Знакомо имя – Максим Шевченко?
– Слышал.
– Вот-вот. От Макса господа нехорошие бегут, как черти от ладана! Так что считай, какую-никакую, а кольчужку мы тебе справили. Но осторожность не помешает, слишком много стало у нас каких-то нелепых несчастных случаев. Ты понял?
– Понял. Не понял другого. Через пару часов в Домодедово приземлится Светлана, – сказал Анатолий, пробегая глазами на экране айфона рейсовую таблицу прилётов. – И что?
– Не переживай. Созвонишься, скажешь, чтобы тихо ехала домой.
– Сказать-то скажу, а если её встречают? Не понимаю, как, но они всё знают!
– Тоже верно. Ладно, говори: рейс, фамилия.
Артур слушал Анатолия и одновременно надиктовывал по телефону.
– Парни, примите информацию: молодая женщина, зовут Светлана, небольшого роста, стройная, с голубыми глаза… Толя, ну при чём тут глаза! Да нет, это я не вам. Так, дальше: Домодедово, рейс из Аликанте, прилёт примерно в шестнадцать часов. Объект могут «пасти». Надо встретить и сопроводить. Удачи!
Он посмотрел на часы.
– Без пятнадцати час. До встречи уйма времени, которую следует как-то растратить.
– Предлагаю устроить Анатолию ликбез по понятиям, – улыбнулся Даниил, вступая в разговор, – собственно, за этим я и приехал.
– Я что-то важное не знаю?
– Наверное, да, – Артур отпил глоток кофе. – Год, который ты провёл на либералистической лужайке, играя в мячик с заданной траекторией движения, не мог не отразиться на твоём понимании российской жизни.
– Красиво говоришь! – усмехнулся Даниил.
– Это Андреич! Я декламатор и только.
– Короче говоря, – Даниил отставил чашку и повернулся к Анатолию, – то, что вы отказали Видову, – это хорошо, но это только половина дела. Теперь желательно разобраться в национальном российском террариуме.
Он выдержал паузу.
– Российская политическая элита – не собрание единомышленников. Склоки, взаимные обвинения сотрясают её. Этому весьма способствует власть – «разделяй и властвуй». Теперь главное: зачем я это говорю. Через пару часов вы встречаетесь с Видовым. Этот шельма своё дело знает. Он понимает, если человек прозрел и отшатнулся, клеить его прежними преференциями смысла нет. Значит, надо переодеться и сойти за «жирика» или «зю-зю», добиться компромисса, а затем попутать бумажками и вернуть в стойло. На нашей с Артуром памяти вы не первый, кого Видов, как богомол, приготовился сглотнуть. Уверяю, предыдущих он глотал за будьте любезны!
Даниил выдохнул.
– Это вкратце то, что я хотел сказать. Будьте осмотрительны, Анатолий Прокопьевич, с Видовым действительно шутки плохи. Знаю, рядом будет Артур. Не спешите отвечать, дайте Артуру проявить Видова, он это умеет.
Даниил замолчал и стал по глотку отпивать из чашки остывший кофе. «Как-то по-школярски получилось, штамповато», – подумал он, но продолжать разговор не стал.


Глава 3. «Собеседники»

– Ба, да к нам целая делегация! – Видов вышел навстречу посетителям.
– Приветствую, Герман Гиршевич! – воскликнул с порога Артур. – Как бы сказал Илья Ефимович Репин: «Не ждали»!
– Прошу садиться… – главный редактор сделал вид, что не заметил шутки, и перешёл на спокойный деловой тон. – Вопрос у нас, как я понимаю, чисто формальный. Анатолий Прокопьевич сорвал выполнение договора, и мы вынуждены предъявить ему неустойку в строгом соответствии с имеющимися договорённостями. Так?
Видов посмотрел на Анатолия.
– Что ж, так, значит, так, – ответил за товарища Артур. – Мы готовы к расторжению сделки.
При этих словах он открыл свой саквояж и выложил на стол ровно сорок восемь пачек пятитысячных купюр. Пачки были собраны в блоки по десять в каждом, перевязаны банковской тесьмой, концы тесьмы скреплялись сургучной печатью.
– Здесь двадцать четыре миллиона.
– Уберите деньги, – нахмурился Видов. – И без денег понятно, что вы подготовились. Давайте сначала поговорим по-людски.
Он раскурил трубку и выжидательно оглядел будущих собеседников.
– Во-первых, я не совсем понимаю причины, которые вынудили нашу уважаемую медиаперсону сменить ориентацию. Скажу честно: что касается расторжения договора и выплаты положенной неустойки, это мой тактический блеф. Артур, вы же понимаете, нашей организации выгодно оставить всё на своих местах и продолжить сбор российского электората, не привлекая для этого дополнительную технику и новых «механизаторов».
Видов смотрел на Анатолия, но разговор вёл с Артуром, видимо, представляя, что перед ним находится неуёмный Иван Андреевич.
– Отлично понимаю, Герман Гиршевич, – возразил Артур, – но что прикажете делать? Вы бы взяли деньги, как оно следует по уговору, да отпустили нас. Пятый час, время позднее. Не дай бог, метро раньше закроют или ещё что-то?
– Артур, не валяйте дурака! – Видов растянул щёчные массы в сладчайшей улыбке. – Хотите выпить?
– Отказываться от деловых предложений не обучен! – Артур потешно приподнялся в кресле и приложил руку к «пустой» голове.
– Вот и славно! – Герман Гиршевич открыл дверцу небольшого бара и достал литровую бутыль испанского коньяка «Торрес».
Анатолий, разглядев марку коньяка, усмехнулся в воротничок.
– Ну что, коллеги, выпьем за трезвое понимание возложенных на нас ограничений. Как говорил Спиноза, «свобода есть осознанная необходимость».
Анатолий смотрел на Видова и со смущением в душе отмечал неуловимое сходство этого респектабельного светского льва с одним из двух уголовников, встретившихся ему год назад то ли во сне, то ли в духовном видении. Сходство было не в манере говорить и не в интонации голоса. Резкие угловатые движения старшего «грибника», его мелочная сноровка, отточенная десятилетиями испуга, не шли ни в какое сравнение с вальяжными, чуть замедленными движениями Видова. И всё-таки… Анатолию почудилось, что и тот, и другой – не люди сами по себе, но различные облики единого антропоморфного существа. Он вдруг понял, что, вопреки разительному внешнему несходству, и Видов, и «грибник» в сущности – одно и то же.
Минут через сорок на дне бутылки плавал незначительный, потерявший первоначальную цилиндрическую форму остаток заморского великолепия. Видов вызвал секретаря Алину и попросил сварить кофе.
Разговор, неловко качнувшийся вперёд-назад в начале встречи, теперь резво катился по натоптанному медийному большаку, наращивая с каждым «метром пути» новые обороты.
– Анатолий Прокопьевич, ну скажи, – Видов подпёр ладонью подбородок, – тебе что, не нужны деньги? Вот ты говоришь: «За себя обидно стало», а, собственно, из чего состоит твоя обида? Да, ты вынужден говорить не то, что думаешь. Обещать людям то, что никогда не сбудется. Дурить им головы. Ну и что? Я спрашиваю, ну и что, в чём проблема? Разве твои слова могут хоть что-нибудь изменить в этом мире, кроме одного – обеспечить отдельно взятого человека достойной зарплатой?
– Я об этом думал, – опустив глаза, подтвердил Анатолий, – иначе не согласился бы.
– Ну вот! – ухмыльнулся главред. – Что же изменилось теперь?
– Я изменился, – тихо ответил Анатолий. – Верно говорят: «Случайные изменения ведут к непредсказуемым последствиям». Я встретил реального Платона Каратаева. Он и открыл мне глаза…
– Ну-ну-ну, начинается! Всё проще, дорогой мой! Стругацкие были правы, разделяя людей на людэнов и низшую расу. Вот настоящая реальность, и толстовщина тут ни при чём! Мы разные. Социальная вертикаль в человеческом обществе так же естественна, как закон Дарвина в природе. И с этим не поспоришь!
– Постойте, Герман Гиршевич! – воскликнул Артур. – Вы же сами расшатываете вертикаль, оповещая электорат о несовершенствах системы?
– Э-э, Артурушка!..
Хозяин кабинета был доволен. Разговор, как бильярдный шар, слово за слово катился в приготовленную для него лузу.
– Задача столь нелюбимого вами либерально-демократического движения заключается в очевидном – в попытке смахнуть российский колосс с исторического большака. Видите, я с вами предельно откровенен. Обществу не нужны колоссы, стоящие на глиняных ногах. Кто, простите, помнит сейчас Византийскую империю? А ведь то-то был колосс! Россия, согласитесь, во сто крат более рыхлая организация, чем легендарная Византия, и она, уверяю вас, всё равно упадёт, только упадёт случайно и, скорее всего, поперёк дороги. Мы же предлагаем вместо рыхлых вертикалей воздвигнуть реальную статую Свободы с карающим мечом и весами справедливости. Мы не фантазёры и не первопроходцы. Другие нации уже пролили пот и кровь, высекая эту великую статую из мрамора времени. Радуйтесь, просвещённый победитель великодушен! Нам, россиянам, предлагается просто скопировать наилучший порядок вещей и начать жить достойно!
Видов откинулся в кресле, наблюдая за эффектом, который должны были произвести его слова на собеседников. Наступила минута молчания. Каждый думал о своём. Главред – о западной непререкаемой правде. Артур – о том, почему славянофил, уличённый в национальном консерватизме, должен у себя на родине всё время оправдываться и отстаивать перед западными доброхотами право России на собственное историческое развитие. Анатолий просто перестал следить за нитью разговора. В его сознании две пары голубых глаз перемигивались и требовали внимания. «Светлана прилетела, зато Захарий распрощался, – думал Анатолий. – Этот голубоглазый табун собрать вместе практически невозможно! Один печальный Флавий при мне. Но этого мало…»
– Анатолий Прокопьевич, что же вы молчите? – над нашим героем нависла тень главреда. – Вы понимаете, что на вас лежит, я бы сказал, историческая миссия – вернуть человеку достойную жизнь? Ради этого, батенька, можно и поступиться принципами. Победителей не судят!
– Герман Гиршевич, вы только что объявили все мои заказные речи бесполезной тщетой! Я вас не понимаю, – как-то лениво ответил Анатолий.
– Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся, – улыбнулся главред, разливая по чашечкам кофе.
– Оно к нам с прибылью вернётся, или убыток ожидать? – засмеялся Артур, перефразируя Тютчева.
– Верно, Артурушка! – подхватил Видов, подавая гостям кофе. – Ну что, подытожим нашу посиделку. Итак. Деньги я не приму. Пофорсили, и будет. А с вами, Анатолий Прокопьевич, мы продолжаем работать. Познер к нам претензий не имеет, других отягчающих обстоятельств я не вижу!
Видов подставил ладонь под сеточку бильярдной лузы, намереваясь подхватить падающий шар. В этот миг за дверью послышался беспокойный голос Алины:
– Нельзя! Я же вам говорю: нельзя, у Германа Гиршевича совещание. Послушайте, девушка!..
Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появилась взволнованная и немного растрёпанная бегом Светлана. Как птица, она оглядела кабинет поворотом головы и метнулась к креслу, в котором сидел Анатолий.
– Не знаю, кто тут у вас старший… – Света взглянула одновременно на Артура и Видова. – Хотя нет, кажется, уже знаю! – она обернулась к главреду. – Так вот. Делайте с нами, что хотите, но Толю я у вас забираю!
С этими словами гостья извлекла из кресла разомлевшего Анатолия и вытолкала из кабинета. На первом этаже растолкав вереницу людей, входивших в офис, Светлана выбежала с Анатолием на улицу. Случайные прохожие с улыбкой наблюдали, как молодая, одетая по-летнему женщина ведёт за руку двухметрового увальня к стоянке такси, а тот, нескладно переставляя ноги, хохочет во весь голос: «Украли! Меня украли! Люди добрые, ради бога, не освоб…овб… бждайте меня!..»

* * *

– О, це баба! – воскликнул Артур.
– Выходит, зря мурлошились, – сквозь зубы процедил Видов. – Ничего, ещё не вечер.
Артур наклонился над саквояжем.
– Герман Гиршевич, извольте, наконец, получить!
– Да пошёл ты со своими тугриками! – не скрывая раздражения, ответил хозяин кабинета и нажал звонок.
Вошла Алина.
– Алина, проводите посетителя.
Видов повернулся к Артуру спиной и с минуту размышлял, затем взял со стола мобильник, бросил взгляд на прикрытую Алиной дверь и набрал номер.
– Он сорвался, – ледяным голосом проговорил главред.
Выслушав ответ, Герман Гиршевич сжался и стал походить на мочёное яблоко. Увидь это Анатолий, он наверняка отметил бы визуальное сходство «мочёного» Видова со старшим из разбойников, ведь именно этого не хватало обоим до полной идентичности друг другу.
– Вас понял. Приступаю.
Видов хамовато встряхнулся (так отряхиваются псы после купания) и ещё раз нажал на столе кнопку служебного звонка. Вошла Алина.
– Пригласите ко мне начальника охраны.


Глава 4. Сражение

Появление Светланы спутало карты не только Видова. Кутузовский замысел Протанова, основанный на внедрении Анатолия в медийный корпус демократов, тоже рухнул под натиском любящей женщины. Читатель наверняка заметил, как нетребовательно Артур предлагал Видову принять деньги и отпустить Анатолия. Расчёт был прост. Главред не должен был принять неустойку. Возвращение Анатолия в логово либерализма являлось, по замыслу Протанова, тщательно срежиссированной медийной постановкой. Теперь же дело приняло непредсказуемый оборот. Анатолий как нежелательный, вернее, катастрофический свидетель финансовой жизни империи Видова, оказался в положении жертвы, на которую охранное предприятие медиахолдинга «На злобу дня» объявило охоту.
…Такси мчалось по городу, меняя направления и ориентиры. Светлана вручила водителю десять тысяч рублей и корректировала движение машины, стараясь «замести следы» на случай погони или розыска. То, что их будут разыскивать, казалось очевидным – отыскать Анатолия в Испании могла только очень заинтересованная в нём структура.   
– Как ты меня нашла? – спросил Анатолий, приходя в себя.
– Не одни они умеют считать варианты! – ответила Света и прибавила, заметив вдалеке Большую спортивную арену «Лужники». – Так, товарищ водитель, поворачиваем. Наша цель – ВДНХ!
– И всё-таки? – не унимался Анатолий.
– Знаешь, Толь, когда я в детстве читала Стругацких, меня постоянно удивлял тот факт, что почти на каждой странице они задают читателю задачки и сами же, заранее зная ответы, их эффектно решают. А потом галдят, как гусаки, об историческом преимуществе сверхразума над интеллектом обыкновенного человека.
– Вроде Конан Дойля?
– Ну да, этакие Шерлоки. Даже термин специальный придумали! Человек, обладающий повышенной сенсорикой и скоростью мышления, называется у них «людэн». Выходит, скорость мышления, эту чисто количественную категорию (и значит, относительную), они возвели в степень нового качества и объявили чуть ли не главным достоинством расы людэнов. То есть ловко, как фокусники, приспособили основной закон философии к нуждам собственной беллетристики.
– Какая ты умная! Ну и что?
– А то! Я взяла и сама всё просчитала. Оказалось, найти иголку в стоге сена не так уж сложно.
– Может, ты и есть людэнка? Это обстоятельство всё объясняет, – улыбнулся Анатолий.
– Нет, я не людэнка. Я просто люблю тебя, а любовь творит чудеса. Так понятно?
– Ну да, – вздохнул Анатолий. – Я мог бы и сам догадаться. Люди с голубыми глазами мне об этом твердят постоянно…
Машина тем временем оказалась неподалёку от дома, где жил Анатолий.
– Шеф, в арку, пожалуйста. Светик, сейчас идём ко мне. Я хочу познакомить тебя с соседями!
Внезапная весёлость вскружила Анатолию голову. Машина остановилась, он рывком распахнул дверцу и уже приготовился закричать во всё горло: «Флавий, Нида Терентьевна, я вернулся!», но, различив в глубине дворового скверика две странные мужские фигуры, осёкся. Опершись на лавочку, незнакомцы неотрывно глядели в сторону подъезда, где проживал Анатолий.
Такси въехало во двор через арку с противоположной стороны дома и оказалось за спинами наблюдающих. Анатолий мгновенно протрезвел. К нему вернулось ощущение опасности. Он вспомнил слова Захария о том, что следует позвонить соседям, извлёк из пиджака мобильник и набрал номер Флавия.
– Это ты, Толь? – послышался встревоженный голос соседа. – Тут вон какое дело… По твою душу приходили двое, спрашивали, когда будешь. Я им говорю: «Не знаю, может, что передать?» А они развернулись и ушли. Тёмные парни, будь осторожен. Чует сердце, неспроста приходили.
– Спасибо, Фла, – ответил Анатолий, прикрывая трубку ладонью. – Если опять явятся, не говори, что я звонил.
Он убрал телефон и сел в машину.
– Что? – спросила обеспокоенная Светлана.
– Ты разве не видишь? – Анатолий указал на дозор и, наклонившись вперёд, шепнул водителю. – Аккуратно пятишься, выезжаешь и исчезаешь.
Для убедительности он передал таксисту ещё две пятитысячные купюры.

* * *

Водила как нельзя лучше исполнил указание Анатолия. Через час машина подрулила к терминалу аэропорта «Домодедово». Анатолий не шевельнулся,
– А теперь что случилось? – спросила Светлана.
– Загранпаспорт дома остался.
– Ну и?..
Анатолий снова набрал номер Флавия.
– Фла, у меня на столе лежит загранпаспорт. Возьми его и прихвати свой, он у тебя есть, я знаю. Попробуй выбраться из дома. Они пасут меня у детской площадки. Иди через чёрный ход. Не забудь телефон. Как оторвёшься, сразу мне звони.
– Надо ехать навстречу, – сказала Света.
– Верно!
Такси тронулось в обратный путь. Минут через двадцать позвонил Флавий.
– Ты эта, Толь… – его голос сразу не понравился Анатолию, в трубке послышалась возня. – Не приезжай, Толя, слышишь, не приезжай!..
Анатолий закусил губу, остановил такси и набрал номер Артура.
– Охота началась.
– Говори.
Анатолий вкратце рассказал суть происходящего.
– Где встречаемся?
Цорн выслушал адрес.
– Через сорок минут я на месте.
Такси подъехало к назначенному месту встречи. Артур с группой парней (всего человек пятнадцать) стояли неподалёку.
– Толя, слушай внимательно, – Артур говорил быстро и ясно. – Мы заходим во двор первыми. Заходим незаметно. Затем я даю тебе сигнал. Ты идёшь в дом. Что бы ни происходило, ни во что не ввязываешься. Если возникнет форс, стараешься освободиться и убежать. Это важно! Вот микрофон, – он подколол к отвороту пиджака Анатолия маленький круглый предмет, похожий на часовую батарейку. – Я всё время тебя слышу. Ты понял?
– Вроде да… – буркнул Анатолий, огорчённый тем, что дело принимает криминальный оборот.
Цорн отошёл к бойцам, о чём-то распорядился и отдал команду:
– По местам. Работаем!
В считанные секунды группа рассредоточилась. Артур обернулся в сторону Анатолия и подал знак к началу операции.
– Я с тобой! – Светлана, от страха сглатывала слова. – Одного не пущу, не для того крала! 
– Я скоро, – Анатолий чмокнул любимую и быстрыми шагами направился к въездной арке.
Он шёл и ловил себя на мысли, что испытывает странное чувство тягостного азарта. С трудом настроив себя на жертвенное течение событий, Анатолий почувствовал кайф поединщика. Всё, что омрачало его жизнь, – подростковые неурядицы, хамство сослуживцев, респектабельный Видов, грибники-разбойники – всё слепилось в его сознании в безликий образ зла. Он шагал на поединок со злом и чувствовал, как сухие слёзы жгут его глазницы. Анатолий помнил подобное состояние. Несколько раз во время написания книги он как бы проваливался в самого себя, незнакомого, огненного, будто обо;женого*…

* * *

Двор был пуст. Анатолий миновал детскую площадку, подошёл к подъезду, открыл парадную дверь – тихо. Вызвал лифт и поднялся на девятый этаж. Ещё из кабины он увидел, что дверь в квартиру чуть приоткрыта, в прихожей горит свет. Анатолий подошёл к двери, прислушался. За порогом мелькнуло лицо тётушки Ниды. «Ах, Анатолий, объясните мне, что происходит: мои белые оригами почернели!» – послышался её взволнованный голос.
Анатолий переступил порог. Внезапно потух свет, прихожая наполнилась людьми. Толпа оттеснила его от входной двери и повлекла по коридору, ведущему на кухню. Через пять положенных метров выход из коридора в кухню почему-то не встретился. Людская волна, как речная быстрина, помчала Анатолия вперёд, в безвидный серебристо-серый мо;рок. «Что бы ни произошло, ни во что не ввязываешься и стараешься освободиться» – в сутолоке происходящего звучали слова Артура.
Анатолий устремился назад. Странно, но ему потребовалось всего несколько шагов, чтобы достичь прихожей. Он навалился телом на входную дверь и вывалился на лестничную площадку. Через несколько секунд в проёме показался Флавий. Не имея сил стоять, он рухнул на колени и протянул загранпаспорт.
– Беги, Толя! Б-беги! Я н-не смо…
Флавий повалился на кафельный пол. Анатолий едва успел подхватить щуплое тело.
– Фла!..
Мертвеющими губами Флавий прошептал:
– Беги…

* Обо;жение – единение с Богом.


Глава 5. Послесловие

В уютной гостиной главреда патриотического издания «Завтра России» Ивана Андреевича Протанова собрались друзья. Говорили, пили сладкий, необыкновенно вкусный марокканский чай. Хозяин наполнял сливовидные питьевые вазочки «расплавленным янтарём» и на серебряном подносе разносил гостям, превращая дружескую встречу в полноценную чайную церемонию.
Протанов много путешествовал и любил баловать себя сувенирами. Образцы оружия, медные шлемы, диковинные мексиканские сомбреро, крохотные фигурки нэцкэ и окимоно призваны были, по замыслу хозяина, отвлечь гостя от мирских неурядиц. Ведь только в состоянии внутреннего покоя и интеллектуального уединения можно почувствовать вкус настоящего восточного чая.
Крепкие руки Андреича жонглировали в воздухе увесистыми чайными приборами, совершая чудеса меткости и изящества. «Я соединяю чай со свободным кислородом воздуха», – так хозяин пояснял свои полуакробатические действия. Светлана, затаив дыхание, наблюдала, как тонкая золотистая струя с ароматом мелиссы описывала в воздухе полутораметровую траекторию и кучно ложилась в сгрудившиеся на журнальном столике хрупкие вазочки для чаепития.
– Ну, Андреич, ты мастер! – восклицал в восхищении Артур.
Желая доставить хозяину удовольствие, хитрец изображал при этом девственное удивление. Он знал: в вопросах чая проницательный Протанов превращался в маленького ребёнка, ожидающего похвалу, как сладкую конфету.

* * *

– Иван Андреевич, что это было? Я ничего не понимаю, – начала разговор Светлана.
Главред отставил чайник и присел на диван рядом с Артуром.
– Милая девочка, случилась обыкновенная нехорошая история. Помнишь, у Маяковского: «Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха…» Точно так человек из века в век спрашивает у Бога: «Что такое хорошо и что такое плохо?» Спрашивает, потому что здесь, на Земле, сделать правильный выбор трудно. К примеру, Анатолий согласился за хорошие деньги стать глашатаем разрушительной точки зрения на развитие России. Что ж тут такого? Выбрался из нищеты, стал респектабельным буржуа – любо-дорого поглядеть! И вдруг (ох, уж эти русские «и вдруг»!) после очередного сеанса «бла-бла-бла» почувствовал, что задыхается, бросился бежать, неважно куда – прочь. Ведь так?
– Андреич, скажи, зачем Видов ломал комедию – поил, увещевал, любезничал? – перебил шефа Артур, уязвлённый поведением главреда «На злобу дня».
– Как зачем, Артурушка? Добровольное согласие стоит в тысячу раз дороже вынужденного. Человек западного образа мыслей считает себя людэном, представителем высшей расы. Почему – не знаю, но могу предположить, что причиной тому – изобилие. Да-да, обыкновенное житейское изобилие, которого у нас в России никогда не будет.
– Так уж и никогда? – спросил Артур.
– Да, Артурушка, никогда. Ведь мы, как модно сейчас говорить, сплошь нищеброды. Беспринципные вороватые нищеброды. И ты это прекрасно знаешь. Нас умышленно воспитывают такими в собственной стране, что же ждать от чужака? Они делают своё дело и делают профессионально. У них есть конкретная цель, в отличие от нас. У нас – мечта, надежда, а у них – цель. И то, как либералы строят свои отношения с нами, напоминает процесс элитной рыбалки – пробуют разный прикорм, меняют снасти, наживку и, как правило, добиваются успеха, судя по их сытым физиономиям.
– А если рыбалка не клеится? – усмехнулся Артур.
– Всё просто. Тогда они ставят сети или глушат рыбу динамитом.
– Осуществляют, так сказать, ковровые бомбардировки?
– Именно.
Иван Андреевич встал, проверил, не остыл ли в чайнике «умеренный кипяток» и с довольным видом принялся наполнять опустевшие чайные вазочки.
– Опять эти «людэны»! – Анатолий умоляюще скрестил перед собой руки. – Объясните, наконец, что всё это значит.
Протанов присел на диван и с минуту внимательно разглядывал Анатолия.
– Анатолий Прокопьевич, а ведь вы счастливый человек! Как я понимаю, книги братьев Стругацких вами не читаны. Слава богу! – Протанов отставил в сторону поднос, поднялся и в волнении заходил по кабинету. – Слава богу, Толя, что эта проказа обошла вас. Знайте: «людэны» – это горделивые и одновременно тупые представители человечества, объявившие о своём качественном превосходстве над прочими соплеменниками. Почему «горделивые», думаю, понятно.
– А тупые? – усмехнулся Артур.
– А тупые потому, что на основании простых количественных показателей – скорость счёта, набор ячеек памяти, быстрота мышления и прочая ерунда – они произвели себя в ранг сверхчеловеков. Понимаете? Из количества, которое всегда относительно, они методом литературной фантазии вывели новое качество! Так сказать, приспособили Основной закон философии под собственные нужды. Каково?!
Анатолий напряг память и с удивлением обнаружил: о том же самом говорила Светлана, когда они мчались в такси, удирая от Видова. «Ничего себе Светка!» – мысленно присвистнул он.
– Более того, – продолжил Андреич, – сочинив про себя эту горделивую небылицу, они потеряли то, что является главным определением человека, – меру перед Богом. Поэтому практически все людэны исповедуют либеральные взгляды, и все они за редким исключением – воинствующие атеисты. Бог для них – партнёр, с которым можно и нужно договариваться. Идея Бога как творца мира всякий раз мешает им сделать шаг ко вселенскому господству. Это их бесит. Помните поговорку: «Молодец среди овец, а середь молодца – сам овца»? Сто;ит в их присутствии произнести эту меткую народицу, хвалёные людэны превращаются в стаю растревоженных псов! Всё это не от большого ума, но от большого зазнайства. Да, они считают варианты быстрей других. Но ведь самое быстрое – это мысль. И тут может случиться курьёз: какой-нибудь деревенский мечтатель возьмёт и не уступит в скорости мысли флагману отечественного людэностроения господину Дмитрию Львовичу Быкову. Наверняка слышали о таком. Так вот, чтобы этого не случилось, необходимо внедрить в общественное сознание вертикальную шкалу мнимых интеллектуальных ценностей. Именно этим людэны и купленные ими медиаперсоны, – Протанов улыбнулся в сторону Анатолия, – и занимаются.
Иван Андреевич взял с подноса вазочку и, от волнения забыв предложить чай гостям, отпил глоток.
– Безусловно, в споре за жизнь людэны, как прогрессивные биологические конструкции, часто побеждают более нежных сородичей, не приспособленных к выживанию в агрессивной среде. Но заметьте, эти сверхчеловеки преподносят своё житейское вероломство, как победу интеллектуальную. Вот ведь что!
– И всё же, Иван Андреевич, что с нами произошло? – Светлана повторила вопрос.
– Что произошло?.. – Протанов почувствовал в голосе хрупкой женщины нотку высокого беспокойства. – Ах, милая, как бы ответить помягче. Допустим, так: сегодня состоялось очередное Ледовое побоище. Да-да, не удивляйтесь! Разница в масштабах, но суть та же. Как и восемьсот лет назад, враг пошёл «свиньёй» на наши редуты. Забыв уроки истории, он думал, что легко и непринуждённо смахнёт с российской территории постылое славянство. Но произошло непредвиденное! Случилось, так сказать, обыкновенное «русское чудо». Вы, Светлана, вдруг прилетаете, как птица, на помощь Анатолию. В вашем возлюбленном, которого «людэны» уже посчитали своей коммерческой собственностью, вдруг просыпается совесть. Но главное – тихий и, как я понимаю, миролюбивый Флавий вступает в бой и в неравной схватке сверкает достоинствами российского корневого характера!
При последних словах Андреича все повернулись в сторону входной двери, где на ступенях книжной стремянки сидел незаметный Флавий, живой и здоровый, и мечтательно разглядывал собравшихся.
– Видите! – воскликнул Иван Андреевич, возвращая внимание гостей. – Сплошные «вдруг». Им непонятен наш иррационализм, они к нему не готовы. И никогда не будут готовы, даже если проштудируют все повороты российской линии жизни. Потому что каждое следующее «вдруг» – это то историческое новое, что не вписывается в западное рацио.
– Так мы ж нищеброды? – перебил Протанова Артур. – Нам бы пожрать на халяву. Какое уж тут творчество?..
– Помнишь, Артурушка, не далее, как позавчера мы чествовали наше коллективное бессознательное? На него-то и вся надежда. Несмотря на провалы, ошибки, огромное количество откровенной национальной глупости, России суждено быть первопроходцем в области исторического сознания. Никакие императивы разума, никакие интеллектуальные усилия в области технического развития не помогут человеку заглянуть в будущее. А вот интуитивный иррациональный поиск правды – да! Ощущение правды – это исторический компас. Наши противники конструируют будущее только для того, чтобы заранее приспособить его под свои нынешние нужды. Они, как напёрсточники, обманывают доверчивых соплеменников, говоря им: «Мы знаем дорогу в будущее!» – Неправда! Посмотрите на современный капитализм. Не на российский криминальный скороспел, а на западную, так сказать, профессиональную эксплуатацию человека человеком. Его вынужденная социализация говорит о том, что история не терпит искусственно созданных неравенств. Она рушит империи, топит Атлантиды, выдавливает из капиталистического мировоззрения понятие «раб». Прямо по Чехову! Хочешь хозяйствовать – делись. Наши Ротенберги и Абрамовичи этого не понимают. Их петух пока молчит. Они агрессивны и бредят собственной безнаказанностью. Но дайте срок!
Иван Андреевич улыбнулся и добавил:
– Вот такое войско атаковало сегодня наши порядки. Поверьте, я не морочу вам головы, я так думаю.
– Андреич, скажи, в чём смысл твоего социального рыцарства? – Артур пересел на подлокотник дивана. – Как говаривал Тагор: «Мы закрыли дверь, чтобы в наш дом не вошло заблуждение, но как же теперь войти истине?» Скажи, как нам отыскать российскую истину?
– Красиво говоришь, тебе бы книжки писать! – усмехнулся Иван Андреевич. – Если позволишь, я переспрошу: почему ты ищешь истину на стороне? Мне представляется, в этом нет нужды. Понять себя – вот в чём истина. И если общество – это совокупность личностей, значит, социум имеет истину внутри себя самого.
Андреич выдохнул и чуть сбавил обороты.
– А по поводу лидера, носителя идеи, я скажу вот что: задача лидера – не заявлять с трибуны: «Я знаю, как надо!» Помните, у Галича:

…бойтесь единственно только того,
Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

Задача лидера – умерить собственную гордыню и найти в себе силы спуститься с трибуны в народ. Пошарить по национальным сусекам, послушать кухонные пересуды, поговорить с мужиками за кружкой пива, приметить тех, кто побойчее, и с ними вернуться на трибуну, а после митинга – и к управлению государством. Ждать истину со стороны – дело табак, не приживётся. Не прирастёт к собаке даже самый замечательный рыбий хвост. Даже у профессора Преображенского ничего не вышло! Куда уж нам, его по-читателям!
– А, по-моему, всё просто, – неожиданно вступил в разговор Флавий. – Когда Толя пересказал мне свою невезучую жизнь, я подумал: «Что заставляет нас по утрам вставать с постели и добровольно взваливать на плечи груз очередного проблемного дня? Надежда на будущие радости? Нет, – рассудил я, – десятилетия тупого безрадостного существования гонят прочь всякую надежду. Тогда что?» И вдруг, да-да, опять вдруг, я понял: нас заставляет жить наша свободная воля! И тогда я стал думать, что такое свобода воли…
Флавий не справился с внутренним волнением, сошёл со стремянки и, шаркая наспех надетыми протановскими тапочками, стал ходить по гостиной из стороны в сторону.
– Свобода воли – это наша жизненная сила! Строго говоря, никакая это не свобода, а обыкновенный кислородный шланг. Бог погружает нас в мутные воды Житейского моря и перекачивает с помощью этого шланга Свою Божественную силу в наши личные решения. Если мы забываем Бога, то лишаемся Его живительного кислорода и гибнем от удушья в пучине страстей и искушений. Это именно то, от чего приходят в ярость «демосы и краты» всех мастей. По их «просвещённому» мнению, свобода воли – это удавка, собачий поводок, который необходимо сбросить, чтобы стать истинно свободным. Сердечная гордыня не позволяет им видеть источник жизни в общении человека с Богом!
Флавий перевёл дух, стыдливо улыбнулся и продолжил:
– После разговора с Толей я не спал всю ночь. Я никак не мог докопаться до причин собственных несчастий. Пошёл на кухню выпить чаю, смотрю – на Толином столе лежит книжка. Открыл. «Акафист Пресвятой Богородице». Ладно, думаю, почитаю, может, усну поскорей. Гляжу: текст дан на церковнославянском и в русском переводе. Дошёл до девятого икоса (что такое «икос», не знаю), читаю: «Ветия многовещанныя, яко рыбы безгласныя, видим о тебе…» Ну, и так дальше. Читаю перевод: «Когда о Тебе, Богородица, говорят ораторы многословные, они выглядят перед Тобой, как рыбы безгласные…» Понимаете?! Либеральный оратор со всеми своими холёными речитативами перед Богом – рыба безгласная! Вот чего они боятся. Перед Богом их человеческая власть кончается! Они с ненавистью глядят на тех, кто дышит напрямую «из рук» Бога.
– Верно! – подхватил Протанов. – Между пониманием свободы воли как возможности общения с Богом и либеральной «анархией» – всё могу! – пропасть. Поэтому западные «проповедники добра» всё время пытаются перекинуть мостик на наш бережок. Они убеждают нас в целесообразности экуменизма, демократических институтов власти, демократизации искусства и личного раскрепощения. Эта проказа засоряет наш дух. Мы же, простофили, не чувствуем порчу, пока не начинаем задыхаться. Тогда они объявляют нас больными, убеждают, что только на западе мы найдём самую передовую медицинскую технику, а лучшие немецкие или израильские врачи будут счастливы нам помочь, ведь только они умеют делать сложнейшие операции и спасать жизни. Да-да, и сейчас именно такой случай. Нам предложен выбор: лечь под просвещённый нож или усилием свободной воли сбросить с бережка в водоворот времени тысячи их соломенных мостиков, послать куда подальше санкции и ограничительные меры и полной грудью вдохнуть целительную российскую арому, настоянную на мещёрских болотах, калмыцких степях, на нашем почитании правды как оседлой терпимости и непокорной казацкой вольнице…
– Андреич, ты чудо! – воскликнул Артур.
– Эх, Артурушка, говорить легко, да делать тяжко. Нынче Россия – что ящик Пандоры, из всех человеческих стремлений к жизни осталась в нём одна надежда.
– Надежда на что? – перебила Светлана.
– По слову Александра Невского: «Не в силе Бог, а в правде!» В том и надежда.
«Каков Фла! – подумал Анатолий. – Самого Андреича разбередил. Вот кому книжки писать!»
Тем временем Флавий полез в карман и вытащил небольшую скомканную пачку листов, исписанных мелким ровным почерком.
– Это мои заметки, – пояснил он, стесняясь и краснея от направленных на него взглядов. – Я хотел отдать эту писанину Толе для книжки, но раз такое дело, – он неловко улыбнулся, – позвольте мне самому прочитать маленький отрывок из последней части.
Он принялся листать рукопись.
– Простите, что отнимаю ваше время. Вот. Я недолго.
Флавий глубоко вздохнул и приступил к чтению.
– Западный ум видит будущее, исходя из уроков истории. Славянин же, наоборот, смотрит на настоящее исключительно из интересов будущего. Будущее – это Бог. Поэтому западники и славянофилы никогда не поймут друг друга и не договорятся. Для одних приближение к Богу равносильно сползанию в пропасть, не выкупленную индульгенциями, для других – восхождение на Фавор.
Фла остановился, опустил руки и посмотрел на Анатолия.
– Если следовать логике наших противников, они были уверены в успехе. Да-да, уверены в том, что будущее можно построить на стремлении человека к материальному благополучию, а свободную славянскую волю купировать, если потребуется, импортными таблетками житейского счастья. Не получилось.
– И никогда не получится! – добавил Иван Андреевич, вытирая рукавом халата бегущие по щекам слёзы.

______________________________________________________