Век Проклятых. Глава 1 Король из мрамора

Октябрь 1285 года. Реймсский собор.
Воздух в соборе был густым, как церковное вино, и таким же дурманящим. Он вобрал в себя запах горящего воска от сотен свечей, сладковатый дым ладана, терпкий дух пота от теснящейся знати и влажное дыхание толпы, что гудела за резными дубовыми дверями. Под сводами, уходящими ввысь, к самому небу, плыла торжественная месса, но все взгляды, все помыслы были прикованы к одному человеку.
Филипп.
Он стоял на коленях перед алтарем, прямой и недвижимый, как колонна. На нем была парчовая мантия, шитая золотыми лилиями, столь тяжелая, что, казалось, она должна была согнуть любого смертного. Но не его. Длинные, почти белые волосы, ниспадающие на плечи, обрамляли лицо неземной, ледяной красоты. Высокий лоб, прямой нос, тонкие, плотно сжатые губы и глаза. Глаза — синие, как зимнее небо, и столь же холодные, лишенные всякого тепла или волнения. В них не читалось ни трепета перед таинством, ни гордости, ни торжества. Лишь сосредоточенная, отстраненная внимательность.
Архиепископ возложил на его голову тяжелую корону Карла Великого. Золотой обруч коснулся его кожи, и казалось, что это не символ власти лег на чело короля, а, наоборот, — сама голова Филиппа была выточена из мрамора, чтобы навеки увенчать холодное, незыблемое величие короны.
— Vivat rex in aeternum! — грянуло под сводами. «Да здравствует король во веки веков!»
Голоса сотрясали воздух, но сам Филипп, поднимаясь с колен, чтобы принять скипетр и руку правосудия, казалось, был глух к этим восторгам. Его взгляд скользнул по собравшимся вельможам — герцогам, графам, баронам, каждый из которых считал свои земли своей вотчиной, а короля — лишь первым среди равных. В его холодных глазах мелькнуло нечто, что можно было принять за презрение или… расчет.
Он обернулся к толпе, подняв руку для благословения. Лучи октябрьского солнца, пробивающиеся сквозь витражные окна, упали на него, и на мгновение он и впрямь показался изваянием — прекрасным, величественным и абсолютно бесчувственным. Король из мрамора. Филипп IV Красивый. Новый повелитель Франции.

Через несколько дней смолк колокольный звон, разъехались знатные гости, и в Лувре воцарилась напряженная, деловая тишина. Пахло свежей штукатуркой, воском для полов и влажным камнем. В личных покоях короля, в кабинете, куда допускались лишь избранные, было прохладно. На столе, заваленном свитками и учетными книгами, стоял нераспакованный кубок с вином.
Филипп сидел в резном кресле, откинувшись на спинку. С него сняли тяжелую коронационную мантию, и теперь он был одет в простой, но богатый темно-синий дублет. Его белые руки с длинными пальцами лежали на подлокотниках. Перед ним, почтительно склонив головы, стояли двое людей, столь непохожих друг на друга, что, казалось, сама судьба свела их здесь для некоей дьявольской цели.
Первый — Гийом де Ногаре. Худощавый, с живыми, пронзительными глазами южанина и острым, хищным профилем. Одетый в темное платье клирика, он источал энергию и интеллект. Юрист, выходец из Лангедока, человек без знатного рода и состояния, но с острым, как бритва, умом и амбициями, способными сжечь душу. Он был воплощением новой власти — власти закона, написанного под диктовку короля.
Второй — Ангерран де Мариньи. Молодой, широкоплечий, с умным и открытым, пока еще не ожесточенным властью лицом. Его взгляд, устремленный на короля, светился преданностью и рвением. Выходец из мелкого нормандского дворянства, он был плотью от плоти старой системы, но его таланты к управлению и финансам уже были замечены. Он был мостом между старым и новым.
— Ваше величество, — начал Ногаре, и его голос, тихий и четкий, резал тишину, как сталь. — Поздравления приняты, клятвы верности принесены. Теперь — дело. Ваш отец оставил вам корону, отягощенную долгами. Война с Арагоном истощила казну. Бароны, присягая вам на верность, уже подсчитывают, какую цену смогут выторговать за свою лояльность.
Филипп медленно перевел на него свой ледяной взгляд.
— Я не намерен торговаться с теми, кто и так должен служить короне, — произнес он. Его голос был ровным, без эмоций, как чтение указа.
— Именно так, государь, — тут же подхватил Ногаре. — Сила короля — в его праве. В праве вершить суд, чеканить монету, объявлять войну и собирать налоги. Это право… размыто. Его оспаривают папа в Риме, герцоги и графы в своих владениях. Его игнорируют.
— Игнорируют? — переспросил Филипп, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие, нотка.
— Да, государь. Есть сила во Франции, что считает себя выше ваших указов. Сила, что живет по своим законам, чеканит свою монету, содержит свою армию и подчиняется лишь своему гроссмейстеру и папе, да и то лишь тогда, когда это ей выгодно.
Мариньи, до этого молчавший, нахмурился.
— Вы говорите о Тампле? — спросил он, и в его голосе слышалось неподдельное удивление.
— Я говорю о государстве внутри государства, — поправил его Ногаре, не сводя глаз с короля. — Орден Храма. Их богатства не поддаются исчислению. Они — банкиры всей Европы. Они ссужают деньги императорам и… — он сделал многозначительную паузу, — …и королям Франции. Ваш отец был у них в долгу. Вы теперь — тоже.
Филипп не шелохнулся, но атмосфера в комнате стала еще более морозной.
— Они подвластны лишь папе, — произнес король, и это прозвучало не как констатация факта, а как вызов.
— Они подвластны Богу и королю, — без тени сомнения парировал Ногаре. — Или должны быть подвластны. Их arrogance не знает границ. Они забыли, что их привилегии дарованы им светскими правителями и могут быть… отозваны.
Мариньи попытался быть голосом рассудка:
— Государь, Орден — опора христианского мира. Их крепости, их финансовые сети…
— …принадлежат им, а не Франции, — закончил за него Филипп. Он медленно поднялся из-за стола и подошел к окну, выходящему в сад. Его высокая, прямая фигура заслонила свет. — Франция должна быть едина. Единая власть. Единый закон. Единая казна. Никаких иных властителей, кроме короля. Никаких иных судов. Никаких иных армий.
Он обернулся. Его мраморное лицо было спокойно, но в синих глазах горел холодный, непримиримый огонь.
— Я принял корону не для того, чтобы быть данником какого-то ордена монахов-воинов или игрушкой в руках папы. Моя власть — от Бога. И она будет абсолютной.
Ногаре склонил голову в знак согласия, и в его глазах вспыхнул огонек торжества. Мариньи смотрел на короля с чувством восхищения и тревоги.
— Ваша воля, государь, — сказал Ногаре. — Мы найдем способ… напомнить Тамплю об их месте. В рамках закона.
— Закон — это то, что я повелю, — абсолютно спокойно заявил Филипп. — Вы оба будете моими руками и моим разумом. Ногаре — ты найдешь эти рамки. Мариньи — ты подсчитаешь, во что нам обходится их гордыня. И что мы приобретем, когда эта гордыня будет… сломлена.
Он не сказал «если». Он сказал «когда».
В этот миг в дверь постучали. Вошел камергер и почтительно доложил:
— Ваше величество, к вам прибыли послы от Великого Магистра Ордена Храма. Они желают поздравить вас с восшествием на престол и… обсудить вопрос о продлении королевского долга.
В воздухе повисла тягостная пауза. Филипп обменялся с Ногаре долгим, многозначительным взглядом. Уголок его тонкого рта дрогнул на миллиметр — самое близкое к улыбке, на что было способно его мраморное лицо.
— Введите их, — приказал король и вернулся к своему креслу, чтобы принять их — не как сюзерен вассалов, и не как должник кредиторов, а как сила, готовящаяся встретиться с другой силой. Исход этой встречи был предрешен еще до того, как двери распахнулись, впуская в кабинет людей в белых плащах с алыми крестами — людей, которые еще не знали, что их могущество уже приговорено к уничтожению холодным, мраморным королем.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.