Элегантная жажда глава 6

Глава: Избушка, что помнит детство

Бегство от металлического скрежета было слепым, на грани паники. Лес, прежде равнодушный, теперь словно смыкался за их спинами, помогая преследователю. Когда силы стали покидать их, а рёв механизма сменился на назойливое, неумолимое постукивание где-то в глубине, они наткнулись на просвет.

Не поляну. А участок.

Ограда из ржавой сетки-рабицы. Криво вбитый столб с полустёртой табличкой, на которой угадывалось «№5». И за ней — дача. Та самая, «более современная». Точнее, её призрак. Одноэтажный бревенчатый сруб 70-х годов, с облупленной зелёной краской и скрипучей верандой. Одна ставка сорвана. В окне тускло мерцал свет керосиновой лампы или свечи — единственный в этом лесу намёк на тёплый, живой огонь. Дымок из трубы стелился в неподвижном воздухе, пахнувший, о боже, обычной древесной золой. Этот запах был здесь чудом, почти кощунством.

«Это… невозможно, — выдохнул Игнац, остановившись. Его учёный ум отказывался верить. — Анахронизм такой чистоты. Это не часть леса. Это инородное тело, которое лес… не смог переварить. Или не захотел и это наше спасение».

Участок за ржавой сеткой действительно стал спасением. Механический скрежет замер где-то в чаще, не пересекая невидимую границу. А на пороге дачи, в рамке тёплого света, стоял мальчик.Лет десяти. В простых, но чистых штанах и рубашке, слишком лёгких для этого места. В руках он держал не фонарь, а старую, потрёпанную книгу с картинками. Его лицо было бледным, а взгляд — не детским. Не пустым, как у теней леса, а старым, внимательным и печальным.

— Вам нельзя останавливаться, — тихо сказал мальчик. — Он слышит шаги. Но… вы можете зайти. Ненадолго

Внутри пахло старой древесиной, сушёной мятой и воском. Обстановка была узнаваемой до слёз: вышитые полотенца, жестяная коробка от печенья, потертый диван. Но книги на полке, к которым потянулся Игнац, оказались пустыми — под переплётами лишь чистые, слегка пожелтевшие страницы. Часы с кукушкой показывали без пяти двенадцать.

— Они не открываются, — тихо сказал мальчик. Его звали Лев, но было ощущение, что это имя — как одежда, которую он носит для гостей. — Я помню, что в них должны быть слова. Но самих слов… нет. Только место для них.

За чаем из лесных трав Лев объяснил, что он — не призрак, а впечатление. Яркий, подробный отпечаток чьей-то тоски по безопасному месту, вросший в подкорку леса. Его «дача» — это карман реальности, существующий, пока он её помнит во всех деталях. Но память истощается. Поэтому ему так нужны чужие истории.

— Расскажите мне что-нибудь настоящее, — попросил он, и в его взрослых глазах вспыхнул детский голод. — Что-то из вашего «до». Оно… подпитывает это место.

Кассиопея, глядя на пламя свечи, рассказала не о бегстве, а о первом в жизни ощущении города. Не о названии или дате, а о тактильном: как её босые ноги в далёком, стёршемся детстве коснулись не травы, а нагретой за день каменной мостовой. Она описала шершавую теплоту плит, отдающую в пятки, и внезапное понимание, что мир огромен и твёрд. Она говорила тихо, и по мере её слов в углу комнаты проявилось маленькое пятно — участок пола, который вдруг стал выглядеть как старый пористый камень, и от него потянуло накопленным солнечным теплом.

Игнац, обычно скупой на слова, после паузы рассказал о звуке. О звуке определённой скрипичной струны (ля второй октавы), которую вёл в унисон мастер в соседней комнате, когда он, мальчиком, болел лихорадкой. Это был звук-нить, связующий мир снов и мир явный. В комнате повисла тонкая, вибрирующая тишина, и в ней чудился тот самый чистый, невыносимо точный звук.

Лев слушал, не дыша. И на столе, рядом с жестяной коробкой, появился новый предмет: маленький, потёртый камертон. Он просто возник там, как будто всегда был.

— Вот, — Лев бережно поднял его и протянул Кассиопее. — Он теперь часть моего места. Но вам он нужнее. Иногда… чтобы найти дорогу, нужно настроиться на тишину. Или на нужный звук.
Он не укажет направление на карте, но может отозваться дрожью вблизи других «мест силы» или, наоборот, «мест забвения». Он — инструмент для настройки восприятия.

И главное — зверьки! Пока говорили люди, на подоконник сел Шёпот — лисоподобное существо с мехом цвета осенней патины и перепончатыми крыльями, тонкими, как пергамент. Орфей, сначала настороженно фыркнув, подошёл ближе. Шёпот спрыгнул, коснулся носом его влажного носа, и между ними пробежала тихая, понимающая дрожь. Они не стали играть. Они просто легли рядом, Шёпот — положив лисью морду на лапы Орфея, создав живую, дышащую мост между миром плоти и миром лесной памяти.

— Они не захотят расставаться, — улыбнулся Лев своей первой настоящей, детской улыбкой. — Шёпот ищет тепло, которое нельзя найти в грибах-фонарях. А ваш пёс… он чувствует, что Шёпот может видеть тропы в воздухе, там, где для нас — только чаща.