Хранители времени ч. 2

                «Всё на свете боится времени,
                но даже время боится пирамид»
                древняя поговорка

                Гикнуло — и понеслось
                Опрометями колес.
                Время! Я не поспеваю.
                М. Цветаева



Для игры Светлой Ночки «Эпиграф», задания 15,19  http://proza.ru/2026/01/10/236

      Куда ещё бедному крестьянину податься в выходной? «Я поведу тебя в музей» сказала я племяннице Кате, той самой с которой почти 26 лет назад ходила в Собор Василия Блаженного. Тогда же мы втроём (третьим был младший сын Константин) приехали в Москву на выпуск старшего сына Павла и его же свадьбу. Между этими двумя грандиозными событиями, как и положено приезжим, походили по музеям, покатались на метро, Красная площадь само собой, а Петровский замок (путевой дворец) только издалека увидели. Хотя именно там располагался в то время штаб Военно-воздушной инженерной академии имени Н. Е. Жуковского, из которой Павел и выпускался лейтенантом, окончив её с красным дипломом и золотой медалью.

      Так вот с Костей и Катей мы тогда побывали и в Пушкинском музее, Катя с тех пор ни разу там не была, а я в 2006г. сходила туда, отстояв в очереди на улице пару часов, на выставку работ Уильяма Тёрнера, которого считают предтечей французских импрессионистов и инициатором системы современного искусства. Двадцать лет подходящий срок для такого почти музейного экспоната, как я, поэтому для моей личной музейной недели выбор был неоспоримым.

           И вот мы втроём(!): я, Катя и её дочь Вероника (безо всякой очереди, поскольку билеты электронные в телефоне живут) уже в Итальянском дворике с конями Донателло и Вероккьо, припадаем к ногам Давида и замираем в экзальтации перед порталом в иные измерения пространства и времени. Фрейбергский портал XII века простоял восемь веков в Саксонии, пережил Реформацию и Наполеоновские войны, чтобы в XX веке стать вратами в музейный мир Москвы.

          Несколько часов мы провели в музее, насмотревшись и на скульптуры, и на картины, и мебель местами, и фарфор, даже древнюю печку-буржуйку увидели, на надгробья и купели, давая время от времени отдохнуть моей коленке, и уморились в конец.

            Поговорили с Катей о судьбе самого музея и о вторичности копий, ведь до сих пор продолжаются дискуссии, зачем ходить смотреть слепки, если можно полюбоваться подлинниками. И в этой связи я подумала, мы сами, возможно, лишь плоские и слабые трехмерные копии многомерных личностей (сущностей, существ), бытующих в иной многомерной многогранной Вселенной нашего (Всеобщего) сознания, быть может, Бога.

           Уже по дороге домой и после, рассматривая фотографии, сделанные в музее, я задалась вопросом: зачем? Что заставляет людей посещать музеи, тяга к прекрасному или есть что-то ещё, более фундаментальное, сродни голоду и другим основным инстинктам, но не утилитарное, а высшее, из других измерений?

         В чём коренится эта тихая, но неистребимая тяга к музеям? В мире, где время ускорилось до состояния бозона Хиггса в большом адронном коллайдере, где любая новость, прочитанная/узнанная более чем двумя, немедленно превращается в старость, а внимание становится самым дефицитным ресурсом, музей предстаёт не просто складом древностей. Он —антивремя.

             Это телепортация в иное измерение, где минута может длиться столетие, а взгляд способен остановить мгновение, вырванное из потока. Мы идём туда, чтобы ощутить не скорость, а длительность, чтобы через призму чужого мастерства, другой эпохи, иного взгляда обрести недостающий фрагмент для пазла собственной жизни. Музей — это ответ на экзистенциальный зуд быстротечности. Он говорит: «Смотри, всё уже было. И прекрасное — осталось».

Как писал Осип Мандельштам:
Чтобы вырвать век из плена,
Чтобы новый мир начать,
Узловатых дней колена
Нужно флейтою связать.

       Музеи и есть такая флейта, связывающие «узловатые колена» дней. Это такие египетские пирамиды вечности.

            История Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина — сама по себе притча о сохранении, борьбе с забвением и чудесном спасении. Его создатель, Иван Цветаев, отец поэтессы Марины Цветаевой, задумывал его как «храм муз» и «учебный музей» для студентов. Он собирал слепки и подлинники, чтобы дать России целый мир красоты под одной крышей.

            Но сама судьба, казалось, испытывала на прочность эту идею. Ещё до открытия, в 1904 году, на стройке случился чудовищный пожар. Огнем были уничтожены деревянные перекрытия и 175 ящиков с бесценными слепками — кропотливо изготовленными в европейских мастерских копиями античных шедевров. Это была не просто материальная потеря; это была угроза самому замыслу — исчезновение уже пойманного и доставленного через границы времени. Многие инвесторы, видя такое разорение, отказались от проекта. Казалось, хранилище времени так и не откроет своих дверей.

             И здесь происходит второе чудо — чудо человеческой воли. Главный меценат, промышленник Юрий Нечаев-Мальцов, человек, потративший на меценатство и помощь людям две трети своего огромного состояния, принял решение. Он, действуя анонимно, единолично профинансировал восстановление. Так материальная мощь промышленного века встала на службу вечности искусства. Пожар смог уничтожить гипс, но не уничтожил идею.

           А в 1944 году, в разгар другой, уже мировой катастрофы, испытание повторилось. В музей попала фугасная бомба. Пробив крышу и несколько перекрытий, она, к счастью, не разорвалась. Её обезвредили, а экспонаты, которые успели эвакуировать и спрятать в подвалах, — вернулись. Музей выстоял, как выстоял и собор Василия Блаженного. Хранители времени обладают особой прочностью, которая рождается на стыке человеческого упорства и чуда.

          Если в Соборе Василия Блаженного я услышала, как камни говорят со мной, то здесь со мной заговорили статуи и картины: «Услышь, увидь, мы здесь, чтобы рассказать тебе о бренности и о вечности, о жизни и смерти, о ценности каждого мгновения, мы храним их для тебя.» Я прислушалась к общему хору экспозиции и различила главную тему моего настоящего — тему возраста, пути от весны к зиме.

       Мне показали не линейный маршрут, а скорее диалог эпох, поставленный гениальным режиссёром - самим Временем. И было что-то символичное, что мы пришли туда втроём – юная Вероника, зрелая Катерина и я, абитуриентка, стоящая у Фрейбергского портала времени и на пороге иной жизни.

Три женщины сидели у огня
В какой-то вечер на закате дня:
Одна была безумно молода,
Как горная прозрачная вода,
Вторая — ослепительно красива,
Черноволоса, статна всем на диво.
А третья — увядающее стара,
Как поздняя осенняя пора.
Они сидели долго у огня…
…А где-то триединая душа
Летела в боль, надеждой не дыша…     (А. Смоляр)

        Оказалось, что большая часть сделанных мной фотографий как нельзя лучше иллюстрирует эту тему, порой в лоб, иногда аллегорически, и почти всегда мистически.

        Юность — рассвет жизни, это нежная женская красота и невинность, сила, мощь и энергия мужского начала.

        Хрупкая, почти невесомая красота Венеры Милосской, её отбитые руки лишь подчёркивают совершенство форм. Давид — сама концентрация перед боем, момент высшего напряжения юной силы. И ему в пару — красавчик Персей, влюбилась бы в такого с первого взгляда («Голова Персея» Бенвенуто Челлини), герой-победитель, застывший в триумфе на века.

    Но музей — честный хранитель и судья. На другую чашу весов он кладёт картину Яна Ливенса «Девушка и старуха служанка». Это прямая визуальная притча: свежее, румяное лицо юной красавицы и время, в лице старой служанки, уже нависшее за её плечом, смотрящее через её же зеркало. Это memento mori в жанровой сцене.
Но погодите, этот путь юности ещё предстоит пройти. Как? По-разному. В музее всё как в жизни.

          У Ники Самофракийской нет лица, но великолепная пластика упругого и сильного тела и энергичный взмах крыльев подсказывает мне, что это женщина в самом расцвете сил и торжествующей красоты. Это Победа женственности и жертвенности над любым врагом и даже над самим Временем.

          Картина "Обнаженная с ниткой жемчуга" Яна ван дер Хелста (известная также как "Портрет молодой женщины" или "Девушка с жемчужной нитью") становится другим, но отличным от предыдущего, многозначным связующим звеном в повествовании о времени. Она балансирует на грани между юностью и зрелостью, чувственностью и бренностью, добавляя важный нюанс. Она напомнила мне девушек из парижского кабаре Крейзи Хорс, на которых из одежды были лишь бусы и туфли на шпильках. Девушка с жемчугом — это юность, только что осознавшая, что она не вечна. Она — само воплощение мимолётного, драгоценного «сейчас», которое уже начинает утекать сквозь пальцы, как та самая нить. В ней нет ни развязности, ни ужаса. Есть тихое предчувствие.

             Картина «Сладострастие» французского художника Жана-Батиста Грёза — работа из серии «Головки», изображающей элегические, жеманные и томно-чувственные женские образы. В облике юной девушки Грёз сочетает невинность, чувствительность и беззащитность с нескрываемой чувственностью и искушённостью. Символом невинности выступает белый голубь, которого девушка нежно прижимает к груди. Обнажённое плечо и закатанные глаза подчёркивают, наоборот, подлинное и совершенно бесстыдное выражение самых низменных эмоций.

      У «Вакханалии» Рубенса — зрелость телесная, изобильная, погружённая в стихию вина и плоти, отрицающая самую мысль о закате, но совсем уже близкая к началу распада.

      Музей дает возможность помнить всем о том, что будет. Даже тем, кто не знает, что именно они ищут. Он хранит не предметы. Он хранит взгляды, вопрошания, красоту и ужас тех, кто был до нас. А время неумолимо к каждой человеческой жизни, и вот наступает время заката.

            Зрелость и старость говорят здесь голосами гениев. Рембрандт ван Рейн. Его поздние автопортреты и портреты — не просто изображения лиц. Это карты человеческой души, «стрелками часов, морщин рытвинами» прочерченные, временем обмеренные. «Портрет старика», «Портрет пожилой женщины» —работы, в которых нет ужаса смерти, есть её приятие, достоинство и глубочайшая внутренняя жизнь, светящаяся изнутри через темноту фона. Это время, превращённое в мудрость.

           А вот беспощадный Бернардо Строцци и его «Аллегория бренности (Старая кокетка)». Здесь та же седина, те же жемчуга, но в глазах — пустота, а в руках — роза, символизирующая увядающую молодость, а бархатцы вызывают ассоциации с погребением. Это не примирение, как у Рембрандта, а саркастическое, почти гротескное напоминание: время не обманешь гримом.

        Смерть и бессмертие — завершающие аккорды этой симфонии. Надгробие Лоренцо Медичи работы Микеланджело— это не ужас, а меланхолия. Фигура «Сумерек» на саркофаге — образ угасания дня, исполненный такой мощи, что сам становится памятником вечности.

          А на другом полюсе — вечная жизнь славы. Бюст Вольтера работы Гудона — памятник даже не человеку, а воплощённому острому уму, это насмешка, пережившая тело.

            И где-то в стороне, из другого временного слоя, смотрит «Маска Агамемнона» (хотя учёные и оспаривают её принадлежность царю). Это уже не искусство, а артефакт. Взгляд из бронзового века, напоминающий, что наши страсти — любовь, власть, ревность — древнее самой истории.

        И было бы невыносимо знать, что для тебя всё абсолютно закончится, но я как и Марина Цветаева: «Сказать? — Скажу! Небытие — условность.» Время течёт не только от юности к старости, но и внутри самого мгновения, в тишине собственных мыслей. И музей хранит не только эти полярные точки, но и это тонкое, неуловимое «между». И пусть оно несётся вскачь, мы успеем…

            Мы уходили тем же путём, что вошли, и завязанный бантиком хвост коня Донателло махнул нам на прощание.

           Побывав в тишине, вобравшей в себя столетия, в музейной машине времени и напитавшись пищей духовной, мы ощутили голод физический. И первая же встреченная харчевня справилась с ним на раз и дорого. Потом всё надо было полирнуть пирожными, с чем мы тоже успешно и недёшево справились. До моей электрички было ещё достаточно времени (в самом обыденном смысле), и мы решили погулять.

           Сфотографировались у ёлочек возле храма Христа Спасителя, и неожиданно для самой себя я предложила девочкам зайти в него, было начало шестого, время вечерней службы.

           Так случился переход из храма памяти человеческой к храму памяти Божественной, случайного ничего не бывает. И всё, что мы только что видели и о чём размышляли, резко меняет ракурс. В музее время было предметом — застывшим в мраморе, остановленным мазком, описанным в табличке. Здесь время —процесс. Оно течёт в протяжных песнопениях, в мерном движении кадильного дыма, в склонённых головах. Лики с икон смотрят не из XII или XIX века — они смотрят из вечности.

           Музей сохранил следы времени — усилия, мастерство, мгновения красоты и увядания. Храм хранит ответ времени — то, что стоит за его быстротечностью. Одно без другого, возможно, неполно. Искусство задаёт вечные вопросы, а здесь, в потоке литургического времени, звучат ответы, данные не человеком, но ему.

              Стало понятно, что сегодня мы прошли полный круг памяти: от материальных летописей, скульптур, колонн и фронтонов древних храмов, через остановленные мгновения человеческой жизни в музее — к живому, длящемуся «ныне и присно» в действующем храме. И в этом круге — вся тайна и вся надежда нашей быстротечной жизни. 


Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии. (И. Бродский)