Берилл, глава 32

Данная глава является заключительной главой ПЕРВОГО ТОМА романа "Берилл".

Предыдущие главы можно прочитать по ссылке - http://proza.ru/avtor/margott&book=12#12

ГЛАВА 32.

АФРИКАНДА. СИГНАЛ

Эпиграф:

— Каждая система, будь то государство или альянс, считающий себя «исключительным», неизбежно стремится к экспансии. Политика коллективного Запада под эгидой НАТО, откровенно направленная на изоляцию и стратегическое поражение России, есть ничто иное как прямая подготовка к войне. Не к гибридной, не к экономической — к войне тотальной. Их целеполагание и риторика не оставляют сомнений. Они сами загнали себя в логическую ловушку, из которой видят лишь один выход — силовой. Мы этот выход им не предоставим. Но и иллюзий питать не будем. Часы пробили. Россия даст военный ответ всеми средствами в случае нападения Европы и Запада, это будет не специальная военная операция с нашей стороны. Это будет полноценный военный ответ всеми имеющимися у нас средствами.

Сергей Листов,
Министр иностранных дел Российской Федерации,
выступление на Совете Безопасности ООН, 08 февраля 2026 года.
_____________

Воздух в оперативном центре «Вершина» был не просто холодным — он был выдут, откачан и доведён до состояния идеального вакуума, где даже мысль, казалось, замирала, не долетев до гранитных стен. И это был не физический холод, а холод свершившегося выбора. На гигантской панорамной стене, служившей единственным источником света в подземном зале, застыло лицо Сергея Листова. Кадр был взят с той самой, уже неделю как разорвавшей мировые информационные поля, речи в ООН. Его слова, произнесённые тогда с ледяной, беспощадной ясностью, здесь, в сердце кольской тундры, под сотнями метров скальной породы, звучали иначе. Это был не политический диагноз, а приговор, зачитанный вслух над целой эпохой.

Дорогин стоял спиной к экрану. Его фигура, казавшаяся чуть ссутулившейся в свете голубоватых мониторов, на самом деле была подобна сжатой пружине, собравшей в себе всю энергию предстоящего разряда. Перед ним плавала в полумраке интерактивная карта мира — континенты тонули в синеве ночи, но на них, словно сыпь, горели алеющие скопления — ударные группировки НАТО у границ, авианосные ударные группы в нейтральных водах, пункты базирования с загруженными крылатыми ракетами. Им противостояли ровные, спокойные бирюзовые вспышки — свои объекты, раскиданные не только по территории России, но и точками по всему земному шару. Дорогин смотрел на эту карту, слушая позади себя ровный, стальной голос своего министра, и в его неподвижности копилось напряжение титана, готового сдвинуть материки.

— Они загнали себя в угол, Сергей Викторович, — наконец заговорил Дорогин, не оборачиваясь. Его голос был низким, глухим, будто рождался не в горле, а где-то в груди, и каждый звук в этой мёртвой тишине ловился, как молитва в храме. — Но логика тупика такова, что из него есть лишь два выхода: сдаться или бить стену лбом. Их гордыня не позволит им сдаться. А наша стена — не из гипсокартона.

Сергей Листов, безупречный в тёмном, идеально сидящем костюме, стоял чуть левее, опершись ладонью о спинку кресла. Его лицо, освещённое мерцанием экрана, было непроницаемой маской государственного человека, но в уголках глаз, в едва заметной складке у губ, читалась та же усталость от бесконечной игры в поддавки с теми, кто правил не шахматами, а погремушками.

— Ультиматум истекает через семьдесят два часа, Виктор Викторович, — произнёс он, и его голос, всегда такой чёткий и поставленный, здесь звучал приглушённо, будто боялся нарушить хрупкое равновесие комнаты. — ИХ разведка, судя по каналам, которые… к нам стекаются, — он сделал едва уловимый жест в сторону одного из присутствующих, — убеждена, что знает наше слабое место. Они называют его «Щит». И нацелятся на него в первый же час, в первую же минуту. Логично. Бей по самому крепкому.

— «Щит», — Дорогин беззвучно усмехнулся, и это было скорее движение скул, чем улыбка. Он провёл ладонью по сенсорной поверхности центрального пульта, и карта с алыми и бирюзовыми точками растворилась, сменившись другой схемой — изящной, сложной, похожей на структуру кристалла или нейронной сети гигантского мозга. Она пульсировала ровным, неярким светом, линии перетекали одна в другую, создавая гипнотический узор.

— Их главная слабость, Сергей Викторович, в том, что они ищут щит. А мы последние десятилетия строили не щит. Мы строили… диалог.

В глубине зала, в стороне от основного света, застыли двое. Их присутствие в этом сердце российской стратегической тайны было немыслимым, невозможным, засекреченным на уровне, которого не существовало в официальных грифах. Киркланд Фицпатрик, тот самый, чьё ухмыляющееся лицо смотрело с обложек «Форбс» и «Тайм», плейбой, светская акула. Истинная же его должность — заместитель главы международной сети «Белых шляп» — была известна считанным единицам. Кирк изучал голографические схемы, парящие над вспомогательным столом, его пальцы время от времени совершали жесты в воздухе, листая невидимые слои данных. Его мозг, вышколенный на анализе рынков, политических сдвигов и человеческих слабостей, с жадностью впитывал информацию, пытаясь выстроить её в понятную ему, прагматичную картину.

Рядом с ним, почти касаясь плечом, стояла Лали Джонс. Она казалась чужеродным элементом в этом стальном мире — в простых поношенных джинсах, тёплом свитере, с растрёпанными волосами, собранными в небрежный хвост. Её поза была закрытой, одна рука обхватывала локоть другой, а взгляд не был прикован к грандиозным схемам или картам, он был опущен на планшет, где в защищённом, зашифрованном окне плелась тончайшая нить её собственного расследования — цепочка офшоров, связывающая одного из «неприкасаемых» сенаторов с сетью биолабораторий в Восточной Европе. Дорогин, НАТО, Листов, вся эта грандиозная кухня мировой политики с её ультиматумами и передвижениями армий — для неё это был пока лишь громкий, раздражающий фон. Белый шум истории. Настоящая война, по её мнению, велась в тишине кабинетов, где подписывали контракты, уничтожали отчёты и хоронили совесть. Ей было глубоко всё равно, какой сигнал куда посылали эти люди в мундирах и дорогих костюмах.

— Например, тот же самый пресловутый «Атлас», — сказал Дорогин, и в его всегда таком ровном, контролируемом голосе впервые за вечер прозвучала не отстранённость учёного, а нечто иное — тихая, леденящая уверенность человека, переступившего грань привычного мира. — Так его кодируют в закрытых протоколах разведки Пентагона и в самых глубоких отчётах МИ-6. Они считают это инородным телом, ну, или метеоритом, кометой... Только они не понимают, — Дорогин улыбнулся, - что не всё в этом мире можно рационально воспринимать и разложить на атомы с молекулами. Мы же называем его Иным. А точнее, - он ехидно улыбнулся, — Иными. И они не там, Сергей Викторович, — он указал пальцем куда-то вверх, будто в небо. — Не у Юпитера, не в дальнем космосе. Они уже здесь. ИМ не нужно преодолевать световые годы. И, судя по всему, живут на этой планете гораздо, гораздо дольше нас.

Лали почувствовала, как по спине, под тёплой тканью свитера, медленно, неспешно пробежали мурашки. Не от страха — от странного, почти физического ощущения сдвига, как будто пол под ногами на мгновение перестал быть твёрдым. Кирк замер, оторвавшись от голограмм. Его аналитический ум, привыкший оперировать проверяемыми фактами, властью, деньгами, информацией, впервые столкнулся с данными, которые отказывался принимать, — с тем, что лежало за гранью его оперативной картины мира.

— Здесь? — с заметным усилием выдавил Листов. Его дипломатическое спокойствие, выдержавшее десятки международных кризисов, впервые дало микроскопическую, но явную трещину. В этом одном слове прозвучало непонимание, смешанное с глубинным, древним беспокойством.

— Не «здесь» в смысле этой комнаты, — поправил его Дорогин, медленно разворачиваясь к ним лицом. Его глаза в полумраке казались совсем тёмными, почти чёрными, и в них отражались мерцающие точки схем. — «Здесь» — в самом фундаменте реальности. В том, что мы называем природой, законами физики, историей. — Он провёл рукой по панели, и на главном экране вместо звёздных карт возникла подборка странных, нестыкующихся данных: древние геоглифы, не поддающиеся радиоуглеродному анализу; синхронные всплески научной и творческой мысли у изолированных народов; математические константы, зашифрованные в узорах магнитного поля Земли; рисунки на стенах пещер, изображавшие не животных и охотников, а сложные, геометрические фигуры, слишком идеальными для дикаря. — Вы слышали, конечно, о гипотезе Вернадского? О ноосфере? О разумном слое планеты? Так вот, они — это и есть. Не боги, не демоны и не зелёные человечки с Сириуса. Они — система жизнеобеспечения Земли, которая обрела сознание; память ледниковых периодов. Воля рек, прокладывающих русла, логика тектонических плит, строящих горы. Их цивилизация — это не города и машины — это сам наш мир, его законы и его… красота. Точнее, тот порядок, что мы называем красотой.

Он сделал паузу, дав этим словам, этим немыслимым понятиям, осесть в сознании слушателей. Его взгляд переместился на карту России, висевшую теперь рядом со странными артефактами.

— А почему мы? Почему Россия? — Дорогин произнёс это без пафоса, словно констатируя факт. — А потому, что наша страна — это как огромная, тихая комната в шумном, переполненном доме. Тайга, тундра, степи, тысячи километров «ничего» по меркам урбанизированного мира — здесь меньше суеты. Здесь меньше искусственного шума. Здесь, — он приложил ладонь к груди, — лучше слышно биение сердца планеты. Наша история, наша, с позволения сказать, «загадочная русская душа» — эта тяга к общему делу, к жертве, к чему-то большему, чем ты сам, к тоске по абсолютному… Это не культурный феномен. Это симптом. Признак того, что народ, его коллективное бессознательное, столетиями бессознательно настраивалось на их частоту. Не на частоту личной выгоды и потребления. На частоту долга. Ответственности. Общего замысла.

— А «глубинное государство»? — не выдержал Кирк, его голос прозвучал резко, нарушая гипнотическую тишину. — Их лаборатории, их вакцины с мРНК, их тотальный контроль через цифру, их Бигбельдерский клуб со всеми этими Соросами и Рокфеллерами и прочими Ротшильдами… Это что, тоже часть их плана? — В его вопросе сквозило не просто любопытство, а почти отчаяние прагматика, чья картина мира трещала по швам.

— Их цель, — перебил его Дорогин, и в его голосе впервые зазвучала не просто уверенность, а нечто вроде холодной ярости, — противоположна. Поймите же, наконец! Хранители, как я их называю, видят в человечестве подростка. Неразумного, жестокого, эгоистичного, но — подростка. Существо, которое нужно воспитать, довести до зрелости, до способности думать, творить, отвечать вместе с планетой, частью которой оно является. Поэтому они… допускают кризисы. Войны. Катастрофы. Всё, что закаляет дух, обнажает волю, стирает шелуху мелкого эго. Их метод — жёсткая любовь строгого отца. А Бигбельдерский клуб, «глубинное государство», как их называют многие, — они видят в нас стадо. Скот. Им нужен удобный, предсказуемый, управляемый скот, которым можно безнаказанно править через страх, через ложь, через цифровой ошейник тотальной слежки и «оздоровляющих» инъекций. Их идеал — не взрослеющий сын, а вечный, послушный потребитель в стерильном цифровом загоне. Им наш «подростковый бунт», наша тяга к суверенитету, к правде — как кость в горле.

Он обвёл взглядом всех троих — Листова с побелевшим лицом, Кирка со сжатыми челюстями, Лали, которая наконец подняла на него глаза, и в её взгляде не было уже прежнего скепсиса, только ледяная, сфокусированная ясность.

— Вся эта война, что надвигается на нас с ультиматумами НАТО, — это не война за газ, не за границы, не за геополитическое влияние. Это метафизическая гражданская война. Последний, решающий бой за душу человечества. Станем ли мы наконец взрослым видом, сознательными соавторами этого колоссального разума, или навсегда останемся управляемым поголовьем в зоопарке, который они для нас уже почти достроили.

Лали слушала, и строки её собственного расследования, все эти ниточки к фарм-лабораториям, коррумпированным чиновникам, тендерным схемам — всё это вдруг стало неважным.

— И сейчас, — голос Дорогина приобрёл ту самую стальную твёрдость, с которой он когда-то объявлял о начале спецопераций, — мы совершаем не просто манёвр. Мы не зовём на помощь могущественных инопланетных союзников. Мы заявляем Хранителям, этому самому планетарному разуму: подросток созрел. Подросток требует прямого разговора. И мы заявляем всем этим надсмотрщикам, всем этим строителям зоопарков: ваш удобный, уютный загон построен во дворе чужого, бесконечно большего и древнего Дома. И хозяин этого Дома только что проснулся. И смотрит на вас в окно. И ему ваш перфоратор, ваши ультиматумы и ваша крысиная возня — поперёк горла.

— Вы предлагаете им… свидание? — спросил Листов. Его голос вернул себе дипломатическую ровность, но в нём теперь звенела та же сталь, что и у Дорогина. Он больше не был просто министром, а солдатом на новой, невидимой линии фронта.

— Я предлагаю соблюсти протокол, Сергей Викторович, — поправил его Дорогин. — Когда к твоему порогу приходит незнакомец, чьи шаги ты слышал в доме всю жизнь, ты не стреляешь через дверь в слепую. Ты спрашиваешь: «Кто там? И чего тебе надо?». Мы спросили. Через «Пересвет», через все эти годы тонкой настройки. Они ответили. Не координатами на Марсе. Они ответили адресом, координатами в нашем мире. Они назвали место. Бункер «Вершина». Африканда. Сегодня. Через шесть часов. Они явятся. Но любой протокол, особенно протокол первого контакта, требует тишины и кристальной чёткости сигнала. А наш общий дом, — он кивнул на карту, где алеющие точки НАТO выглядели теперь как симптомы какой-то детской, наивной болезни, — наши шумные, глупые соседи по планете, решили устроить ремонт с отбойным молотком как раз в этот момент. В час тишины.

Кирк сделал шаг вперёд, его тень упала на пульсирующую схему «Пересвета».
— Значит, нужно заглушить перфоратор. Хотя бы на шесть часов.
— На шесть часов, — подтвердил Дорогин. Его взгляд скользнул по бирюзовым точкам, рассыпанным по глобусу, от Чили до Индонезии, от ЮАР до Исландии. — «Умные города». Всемирная программа «зелёного» светодиодного освещения, энергосбережения, «комфортной городской среды». Десятки лет мягкого, настойчивого внедрения. Тысячи контрактов, миллионы фонарных столбов. В каждом таком столбе, в каждой такой «энергоэффективной» лампе — не источник света. Объектив.

— Объектив «Пересвета», — закончил за него Кирк, и в его голосе прозвучало нечто вроде восхищения, смешанного с ужасом. — Вы… вы встроили систему планетарной лазерной связи и… и чего-то ещё… в муниципальную инфраструктуру всего мира. Пока они пытались точечно чипировать людей через мРНК-инъекции и нанороботов, вы… вы чипировали саму планету. Её улицы. Её города.

Лали наконец оторвалась от своего планшета. Фраза «чипировали саму планету» ударила её, как ток. В её расследовании мелькала сложная схема финансирования тех самых «умных городов» через цепочку фондов, которые в итоге упирались в те же структуры, что спонсировали исследования по нейроинтерфейсам и «целевым биопрепаратам». Два параллельных, казалось бы, проекта. Один — для микроскопического контроля над телом, над нейронами. Другой… для контроля или связи с чем-то, что требовало такого, планетарного масштаба.

— Вместе они — не щит, — тихо, почти задумчиво произнёс Дорогин, подходя к центральному пульту управления. Там, под колпаком, горела одна-единственная рубиновая кнопка. Никаких надписей, никаких индикаторов. Просто глубокая, пульсирующая в такт какому-то внутреннему, нечеловеческому ритму точка. — Вместе они — единый зрачок. Зрачок гигантского, планетарного глаза. Чтобы увидеть, нужно открыть глаз. Чтобы тебя увидели — нужно посмотреть самому. Пристально. Не мигая. Они хотят вести войну вслепую, в привычной для них темноте лжи и полуправд. Мы дадим им… всевидящее око. Ровно на шесть часов, чтобы все, кто смотрит на небо сегодня ночью, почувствовали на себе этот взгляд.

Его палец завис над кнопкой и он обвёл взглядом комнату в последний раз. Листов, кивнувший ему с тем пониманием, которое стоит дороже любых слов, — пониманием цены такого взгляда для дипломатии, для истории, для самого понятия «человек». Кирк, застывший в позе готовности, его тело, привыкшее к действию, сейчас было напряжено, как у зверя перед прыжком в неизвестность, — он понимал цену для их общей, земной, человеческой игры. И Лали… которая смотрела на него уже без тени прежнего скепсиса или отстранённости. В её зелёных, слишком ясных глазах была теперь холодная, сфокусированная концентрация хищника, учуявшего наконец настоящую, огромную дичь. И что-то ещё… глубокая, почти физическая уверенность в том, что она находится в самом эпицентре чего-то настоящего.

Дорогин нажал кнопку.

В операционном зале «Вершины» ничего не взорвалось, не загрохотало, не замигали аварийные сигналы. Сначала ровно ничего не произошло. Потом — наступила тишина. Но не та, что была секунду назад. Это была иная тишина — живая, плотная, внимающая. Она опустилась на бункер, на спящую тундру за его стенами, на весь кольский полуостров, будто сама планета на миг затаила дыхание, прислушиваясь к собственному пульсу. Казалось, замолчал вечный ветер, гуляющий над сопками, замерли токи в высоковольтных проводах, остановились стрелки на всех часах.

И затем — произошло нечто, для чего у человеческого восприятия не было названия. Не звук, не свет, не вибрация. Сдвиг. Сдвиг в самой ткани реальности. Стены операционного зала, массивные, из литого бетона с титановыми арматурами, словно потеряли свою материальную чёткость, стали прозрачными, как струящаяся вода. Но сквозь них был виден не очередной слой бетона или скальная порода. Сквозь них проступали… узоры. Светящиеся изнутри, пульсирующие призрачным голубым и тёплым золотом паттерны. Они напоминали одновременно карты тектонических разломов, схемы миграций перелётных птиц, нейронные сети спящего гиганта и звёздные скопления в далёких галактиках. Эти узоры не были статичны. Они плыли, перетекали друг в друга, дышали, жили своей непостижимой, величественной жизнью.

И в сознании каждого человека в этой комнате — у Дорогина, у Листова, у Кирка, у Лали, у замерших у своих терминалов офицеров — возникло нечто, — не голос, не образ. Значение. Чистая, кристальная мыслеформа, что пришла не на русском, не на английском, а напрямую, как понимание:

«Порог пройден. Диалог начат. Ждём.»

Узоры на стенах, достигнув пика сложности и сияния, плавно погасли, растворились, словно их и не было. Тишина вернулась к своему обычному, физическому состоянию. На огромном экране карта мира мигнула, и на секунду все алеющие точки НАТО, все линии связи, все спутниковые снимки погрузились в хаос помех, будто планетарный эфир на миг был переполнен сигналом иной, несравнимо большей мощности.

Физического гостя в комнате не появилось. Не было ни вспышки, ни материализовавшейся фигуры, но присутствие теперь висело в самом воздухе, плотное, неоспоримое, как запах озона после грозы. Диалог, о котором говорил Дорогин, только что перешёл из области гипотез, теорий и расшифровок в область данности — в область факта. И этот факт теперь знали все, кто был в бункере. И в том числе, и те, кто готовил удар за тысячи километров отсюда.

Кирк первым перевёл дух, звук вышел из его груди резким, почти свистящим. Листов медленно опустился в кресло, его пальцы с белой косточкой вцепились в подлокотники. Он что-то тихо, беззвучно проговорил, вероятно, мысленно составляя первые, совершенно немыслимые директивы для МИДа в мире, где только что изменились все правила. Сам Дорогин стоял неподвижно, его спина была по-прежнему прямой, но в опущенных веках, в лёгком расслаблении плеч читалось не напряжение, а… глубокая, нечеловеческая усталость титана, сдвинувшего гору. И удовлетворение. Дело было сделано. Теперь очередь была за другими.

А Лали Джонс медленно, будто в трансе, закрыла крышку своего планшета. Щелчок прозвучал невероятно громко в вернувшейся тишине. Внутри неё не было опустошения, не было чувства, что её маленькая правда вдруг стала ничтожной. Было иное — странное, расширяющееся, как вселенная после Большого взрыва, чувство масштаба. Её файлы, её ниточки, её доказательства против Бигбельдерского клуба — они не обесценились. Напротив. Они вдруг обрели новый, чудовищный, невыносимый вес. Эти люди, за которыми она охотилась, эти тщеславные, жадные карлики, пытались править миром, который был всего лишь песчинкой, пылинкой в поле зрения того, что только что проявилось на стенах бункера. Их лаборатории, их контракты, их интриги — всё это было не главной войной. Это был симптом. Гнойник. Болезнь мелкого, слепого, патологического величия, разъедавшая тело планеты в тот самый момент, когда этому телу впервые предстояло по-настоящему, осознанно заговорить.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Кирком. Он смотрел на неё не как оперативник на ценного информатора, не как союзник на партнёра по опасной игре, в его взгляде, обычно таком насмешливом и закрытом, сейчас было вопросительное, почти беззащитное понимание. Тихий, беззвучный вопрос: «Ты же чувствуешь это тоже? Понимаешь, во что мы только что вляпались?». Она не верила слепо в их миссии, в их великие цели. Но она доверяла ему. Потому что он, как и она, видел изнанку их общего врага, нюхал ту же вонь лжи и предательства. И потому что сейчас она уважала Дорогина, этого человека, только что нажавшего кнопку к диалогу с сознанием планеты. Не как политика, — чистую, титаническую волю. Способность задумать невероятное и осуществить это.

Её миссия не закончилась. Она не была отменена или выполненной. Она трансформировалась. Охота на крыс в подвале мировой истории продолжалась, но теперь она знала то, что подвал этот находится в доме, чьи стены — живые, чьи окна выходят не на улицу, а в космос, и чьи хозяева — не люди. И что где-то в архитектуре этого немыслимого дома, в его силовых линиях, в его «умных городах» и «программах оздоровления», был спрятан ключ, — не только к их маленьким, земным, грязным тайнам, а к чему-то такому, от чего у неё внутри, в самой глубине, ёкнуло странным, давно забытым предчувствием. Не холодом охотника. Скорее, глубочайшей, магнитной уверенностью в том, что она, Лали Джонс, находится в самом нужном месте в самый нужный момент. В эпицентре. Она не улыбнулась. Она просто медленно, очень медленно, кивнула. Едва заметное движение подбородка. Себе. Всему, что было позади. И всему, что теперь, после этой тишины, после этих узоров на стенах, несомненно, лежало впереди. Планшет перед ней был не закрытой книгой старого расследования — он стал первой, чистой страницей нового дела. Дверью между мирами, которую лишь приоткрыли сегодня, уже нельзя было закрыть. Отныне тишина будет лишь временной передышкой, а каждый следующий шаг — выбором стороны в войне, ставкой в которой было само право на будущее.

А на другом конце света, в кабинете с панорамными окнами, из которых был виден, как на ладони, беломраморный купол Капитолия, тихо, но настойчиво завибрировал телефон. Не тот, что лежал на столе, а другой — плоский, чёрный, без серийного номера, кнопок и даже намёка на логотип. Человек, известный миру как один из самых влиятельных и дорогих лоббистов Вашингтона, а в чуть более узких, но оттого не менее могущественных кругах — как одна из ключевых, опорных фигур «Бигбельдерского клуба, медленно оторвался от документов и посмотрел на экран. Там горел не текст, не номер, не фото. Там пульсировал странный, мерцающий геометрический паттерн — сочетание из восьми вращающихся сфер, вписанных в куб. Сигнал тревоги высшего, запредельного уровня. Тот, что видели за всю историю проекта не больше несколько раз. Он знал, что это значит, — их собственные, глубоко засекреченные, не имеющие аналогов в мире системы глобального мониторинга энергетических и информационных полей только что зафиксировали всплеск. Не ядерный, не электромагнитный. Смысловой. Всплеск структурированной информации чудовищной плотности, исходящий одновременно с тысяч точек по всему земному шару и направленный… внутрь. В саму планету. Их прекрасно спланированная война, их безупречный ультиматум, их час «Х» — всё это только что оказалось в глубокой, ледяной тени события, которого не было ни в одном их алгоритме, ни в одном прогнозе, ни в одной доктрине. В тени, отбрасываемой пробудившимся сознанием самой Земли и лучом света, протянутым к нему со всей её поверхности. Он медленно, чтобы не дрогнули пальцы, отставил хрустальный стакан с виски, которое вдруг показалось ему прогорклой водой. Игра, в которой он считал себя если не богом, то уж как минимум гроссмейстером, только что усложнилась до степени, которую его разум отказывался охватывать. И где-то в самой глубине сознания, под толщей лет расчётов, интриг и холодной жестокости, отбросив всю логику, он впервые за многие десятилетия почувствовал не холодок азарта, а настоящий, животный, первобытный страх. Не перед Дорогиным. Не перед русскими ракетами. Перед тем, что стояло за Дорогиным. И — о, этот страх был в тысячу раз острее — перед тем, что, как он теперь с леденящим душу ужасом начал догадываться, могло стоять и за их собственными, «высшими» кураторами из числа самых-самых старых семей, о конечных целях и связях которых ему никогда не говорили всего. И в этой новой, ледяной тишине его кабинета, где только что рухнула уверенность целой жизни, начало проклёвываться единственное, неотступное желание — узнать. Узнать любой ценой. Потому что игрок, не понимающий правил новой игры, обречён на смерть в первом же ходу.
__________

И где-то в этой новой, звенящей тишине, разделяющей теперь два мира — старый и только что рождённый, — уже отсчитывались секунды до первого выстрела в войне, которую ещё даже не успели назвать…