Волшебная палочка

ГЛАВА 1: МОМЕНТ ИСТИНЫ.

Всё началось с несправедливости. «Корн-дог» — пожалуйста. «Эскимо» — на здоровье. Даже банальный сырок в шоколаде удостоился чести быть на палочке. А главный, самый натуральный, самый демократичный продукт человечества — нет. Это был вызов. Я принял его.

Я назвал проект без экивоков: «Говно на палочке». Brutally honest. На волне тренда на authenticity. Моё УТП было безупречно: «Первый 100% органический, биоразлагаемый, веганский и безглютеновый продукт на палочке. Создано природой. Упаковано нами».

Я просчитывал unit-экономику. Палочка — 50 копеек. Упаковка — 3 рубля. Себестоимость «сырья» — условно ноль. Наценка 1000%? Легко. Я видел в excel-таблицах миллионы. Аудитория — все, у кого есть чувство юмора и потребность в эпатаже. B2B-сегмент — корпоративные подарки для токсичных менеджеров. Я уже чувствовал себя королём навозной жилы.

Первый же звонок в Роспотребнадзор отрезвил меня, как удар этой самой палочки по лбу.

— Молодой человек, — сказал сухой голос, в котором клокотал сдерживаемый хохот. — То, что вы описываете, подпадает под статью 238 УК РФ. «Обращение товаров, не отвечающих требованиям безопасности…». Это не штраф. Это срок. Вы понимаете разницу между штрафом и сроком?

Я положил трубку. Мои миллионы испарились. Но предпринимательский зуд — нет.

Я пошёл по пути облагораживания. Начал гуглить: «пастеризация фекалий», «пищевые красители для несъедобного», «ароматизаторы, маскирующие запах смерти». Каждый технический ответ порождал десять новых проблем. Бактерии. Токсины. Гормоны. Лицензии. Логистика как для биологического оружия.

Именно в этот момент, в 4 утра, над 27-й вкладкой про «стоимость автоклава», меня осенило.

Я смотрел на этот адский информационный винегрет и думал: «Боже, какой же это захватывающий, безумный, сложный процесс».

И спрос на него был. Я ведь не просто так искал. Это искали тысячи. Каждый день в поисковики вбивают вопросы про самые дурацкие, невозможные, незаконные бизнес-идеи. Им тоже отвечают сухими выдержками из СанПиН и УК. Им тоже хочется знать «а что если?..».

И тогда я сделал самое важное открытие в своей жизни:
Говно на палочке как физический продукт стоит ноль рублей и влечёт уголовный срок.
Но история о том, как ты пытался его продать, — бесценна и абсолютно легальна.

Я перевёл взгляд с экрана, где горела смета на строительство мини-завода по обеззараживанию, на скромный значок «Документы».Ключевые метрики поменялись кардинально:

· Палочка (деревянная) ; Цифровая палочка (файл). Себестоимость: 0 рублей на копию.
· Упаковка (картон, плёнка) ; Обложка в Canva. Себестоимость: 500 рублей (разово).
· Сырьё (проблемное) ; История (уникальная). Себестоимость: мой опыт, уже оплаченный нервными клетками.
· Логистика (рефрижераторы) ; Доставка (интернет). Стоимость: 0 рублей, масштабируется до бесконечности.
· Маржа: С книжки за 199 рублей на Литрес я получаю 100 рублей чистыми. Чтобы заработать 100 000 рублей, нужно продать 1000 копий. Чтобы заработать те же деньги на физическом продукте, мне нужно произвести, хранить и легально продать 2000 единиц «того самого», рискуя свободой. Цифры кричали сами за себя.

Моя целевая аудитория не сузилась — она стала точнее. Это не «все подряд». Это те самые 1000-5000 человек в месяц по всей стране, которые ценят абсурд, ищут нестандартные истории, любят бизнес-сатиру или сами мечтают о безумном стартапе. Они платят за эмоцию. За «вау, этот чувак реально пытался это провернуть!». За возможность за 15 минут прожить этот провал, посмеяться и вынести свой урок, не запачкав руки.

Я закрыл все вкладки с технологиями. Открыл чистый документ.
Заголовок: «ГОВНО НА ПАЛОЧКЕ: Как я пытался запустить самый отзывающий стартап».

Первая строчка: «Моя бизнес-идея родилась в тот самый момент, когда я понял: мир несправедлив…»

И понеслось. Я продавал уже не продукт. Я продавал конфликт, путь, провал и инсайт. Я продавал цифровую версию той самой палочки, на которую так и не насадил материальное воплощение мечты. И это оказалось в тысячу раз выгоднее, безопаснее и масштабируемее.

Я наконец-то нашёл свою палочку. Это была клавиша «Enter». А золотая жила — мой собственный опыт, пропущенный через сито абсурда и выложенный в виде строчек текста. История, как выяснилось, — это и есть то самое «говно на палочке» эпохи цифры: дешёвое в производстве, неограниченное в тиражах и не подпадающее ни под одну статью Уголовного кодекса.
 
 
ГЛАВА 2: КАК Я ПЫТАЛСЯ НАЙТИ ИНВЕСТОРА И НАШЁЛ СВОЕГО ВНУТРЕННЕГО ЧИТАТЕЛЯ

Поражение от Роспотребнадзора было тактическим. Я решил, что проблема не в идее, а в её подаче. Нужен был капитал. Не государственный, а частный — смелый, рисковый, способный оценить диспропорцию между «фу» и «ого!».

Через два знакомства я вышел на Сергея Михалыча. Бывший владелец сети автозаправок, теперь — инвестор в «нестандартное». Его последний проект — доставка щелочной воды для кошек в стильных бутылках.

Мы встретились в его кабинете, где пахло кожей, деньгами и лёгким ароматом кошачьей мяты.

— Рынок устал от инноваций, — начал я с заготовленной фразы. — Ему нужна революция в восприятии. Не новый продукт, а новый контекст. Мы продаём не объект, а нарушение табу. Это deep tech для души.

Сергей Михалыч жевал невидимую жвачку.
— Образец есть?

— Образец — это тупик эпохи потребления, — парировал я. — Мы продаём идею в вакуумной упаковке. Но для вас… — Я сделал драматическую паузу, доставая флешку. — …у нас есть бизнес-план.

Я вставил флешку в его компьютер. Там был не план. Там был интерактивный промо-ролик, который я за ночь собрал из стоковых видео. Под драматичную музыку показывались: пески Сахары (сырьё как природный ресурс), лаборатории в стерильных костюмах (наш R&D), счастливые люди на фестивалях (целевая аудитория). Ни одного кадра с самим продуктом. Только намёки, тени, игра света.

Сергей Михалыч смотрел, не моргая.
— И где тут ваша unit-экономика? — спросил он, когда музыка отгремела.

— Unit-экономика устарела, — сказал я уверенно. — Мы выходим на уровень value-экономики. Стоимость создаётся не в цеху, а здесь. — Я постучал пальцем по своему виску. — Наш главный актив — когнитивный диссонанс. Мы заставляем мозг платить за преодоление себя. Это как экстремальный спорт, но для кошелька.

Он откинулся в кресле. Скрип кожы был громким, как выстрел.
— Цифры. Конкретные цифры.

Я выдохнул и назвал ту самую фантастическую сумму из моих первых расчётов. Полмиллиарда годового оборота к третьему году.

Он улыбнулся. Впервые за встречу.
— Знаешь, чем твой проект напоминает мои первые заправки? Тем, что все вокруг говорили: «Серега, ты спятил. Кто будет покупать бензин в твоей дыре?». А люди поехали. Потому что я продавал не бензин. Я продавал уверенность, что доедешь.

Я почувствовал, как у меня внутри всё затрепетало. Он понял! Он увидел суть!

— Но есть разница, — его голос стал тише и опаснее. — Бензин можно понюхать. Разлить. Поджечь. Его можно потрогать. А твой продукт… Он существует? Или он только в твоей голове и в этом красивом видео?

Мой язык прилип к нёбу. Я не мог сказать правду. Не мог сказать, что единственный физический прототип лепил из пластилина вчера ночью.

— Он существует в стадии альфа-теста, — вымучил я. — Но мы не фокусируемся на материальном носителе. Мы…

— Принеси, — перебил он. — Принеси мне эту… эту твою палку. Я должен её подержать в руках. Иначе это просто разговор двух фантазёров. Деньги любят конкретику. Даже самую дерьмовую.

Я вышел от него с пустой флешкой и полной головой мыслей. Он был прав. Самый смелый инвестор, готовый на авантюру, хотел тактильного контакта с реальностью. А моя реальность была хлипкой, как карточный домик в промо-ролике.

Весь вечер я пытался создать «безопасный образец». Я думал о заморозке, о герметичных капсулах, о голограммах. И с каждой идеей цена «прототипа» взлетала до небес, а юридические риски множились.

И тут, размывая в раковине пятую чашку с засохшим кофе, я посмотрел на свой телефон. На нём горел экран браузера с историей поиска: «как продать невозможное», «инвестор для безумных идей», «санпин для фекалий».

И я представил Сергея Михалыча. Не того, который требует образец, а того, который сидит вечером у себя в кабинете и тоже гуглит. «Как отличить гения от шизика», «стартап говно на палочке реально ли», «куда вложить деньги чтобы удивить всех».

Мы были одним человеком. Он — по ту сторону стола с деньгами. Я — по эту сторону стола с идеей. Но оба мы искали одно и то же: сильную историю, в которую можно поверить.

 
Мой инвестор сидел не в кожаном кресле. Он сидел внутри экрана. Он был тем самым анонимным пользователем, который вбивает в поиск безумные запросы. И он готов был платить. Но не за акции моего OOO «ГовноПалочка». А за доступ к этой истории. За возможность за 15 минут и 199 рублей прожить этот кайф, этот азарт, этот провал.

На следующий день я не поехал за пластилином. Я сел и написал Сергею Михалычу письмо.

«Сергей Михалыч. Вы были правы. Продукта нет. Есть только история о нём. И я решил её монетизировать напрямую. Прилагаю первую главу. Это — мой MVP. Если вам понравится, я пришлю вторую. Стоимость полного доступа к истории — как чашка кофе в вашем любимом месте. Инвестиции не требуются. Требуется только ваше любопытство. С уважением, ваш бывший подопечный шизик-гений».

Я не стал ждать ответа. Я загрузил эту главу на Литрес, поставил ценник в 149 рублей и запустил рекламу в телеграм-каналах для стартаперов с заголовком: «Инвестор сказал мне принести образец. Я прислал ему эту ссылку».

Unit-экономика наконец сошлась.
Затраты на рекламу: 2000 рублей.
Продано за первые 24 часа: 43 копии.
Чистый заработок: 4300 рублей.
Рентабельность: 115%.
Главное: ни одной проверки от Роспотребнадзора.

Я нашёл своего инвестора. Их оказалось сорок три человека. И каждый из них купил не палку, а ключ от комнаты, где рождалось безумие. И это было в миллион раз ценнее.

 
ГЛАВА 3: КАК НЕЙРОСЕТЬ СТАЛА МОИМ СОУЧРЕДИТЕЛЕМ И МНЕ ПРИШЛОСЬ УВОЛИТЬ САМОГО СЕБЯ

После того как 43 человека купили мою историю, я понял: один в поле не воин. Нужна команда. Но где найти людей, которые согласятся работать над проектом «Говно на палочке»? HR-специалисты вешали трубку, услышав название. Фрилансеры на биржах писали: «Вы серьёзно?» и ставили ценник втрое выше обычного. Мой кот Барсик, хоть и был поставщиком сырья на безвозмездной основе, стратегическими вопросами не интересовался.

И тогда я обратился к единственному беспристрастному существу во вселенной — искусственному интеллекту.

Мой первый промпт был наивен: «Напиши бизнес-план для стартапа по продаже экскрементов на палочке».

Ответ был сухим и убийственным: «Продажа человеческих или животных экскрементов в качестве товара запрещена санитарно-эпидемиологическими нормами (СанПиН 2.3.2…) и может квалифицироваться по статье 238 УК РФ. Рекомендую рассмотреть альтернативные бизнес-идеи».

Я ощутил странное родство. Нейросеть ответила мне точь-в-точь как тот чиновник из Роспотребнадзора. Но в отличие от чиновника, её нельзя было уговорить, обаять или подкупить кофе. Она была идеальным скептиком. Идеальным, чтобы оттачивать на ней аргументы.

Я начал диалог.

Я: Допустим, мы не продаём экскременты, а продаём опыт. Культурный шок. Арт-объект.
Она: Арт-объекты также должны соответствовать требованиям безопасности. Биологические материалы представляют риск.
Я: Мы их стерилизуем.
Она: Стерилизация не удаляет токсины и метаболиты. Кроме того, продукт потеряет «аутентичность», за которую, как вы утверждаете, его ценят.
Я: Хорошо. А если продавать не сам объект, а NFT-сертификат на него? Цифровой двойник?
Она: Это может быть легально. Однако ценность NFT определяется сообществом. Есть ли у вашего продукта сообщество, готовое платить за его цифровой символ?

Она била в самую суть. Каждый мой ход она парировала. В какой-то момент я начал злиться. Не на неё — на себя. Потому что она была права. Она была зеркалом, в котором я наконец увидел всю абсурдность своей затеи не как гениальную провокацию, а как цепь логических ошибок.

Но я предприниматель. Я не сдаюсь.

Я: Ладно. Забудь про физический товар. Люди купили мою историю об этом провале. Как мне масштабировать продажи этой истории?
Она: (пауза, будто перезагружалась). Вот план:

1. Сегментируйте аудиторию. Не «все», а: а) начинающие предприниматели (история как учебник, как не надо); б) любители абсурда и чёрного юмора; в) маркетологи (кейс о виральности).
2. Расширьте продуктовую линейку. Одна книга — это точка. Создайте: аудиоверсию (озвучить самому, с нужной интонацией), серию постов в телеграме «День из жизни провального стартапера», мерч (футболка «Я пережил презентацию инвестору и у меня осталась только эта футболка»).
3. Используйте историю создания как контент. Запишите процесс работы с нейросетью. Людям интересен мета-уровень: история о том, как ты писал историю с помощью ИИ о том, как придумал историю.

Я сел, поражённый. Она только что сделала за меня работу маркетолога, продуктолога и стратега. Бесплатно. За секунды.

Я стал заходить к ней каждый день. Как на летучку.

Я: Придумай 10 провокационных заголовков для постов о книге.
Она: «Мой инвестор попросил образец. Я выслал ему ссылку на эту книгу», «Роспотребнадзор рекомендовал мне сменить сферу деятельности. Я сменил… на писательство».

Я: Напиши отзыв от вымышленного читателя, который купил книгу и разочаровался.
Она: «Купил, ожидал хоть каких-то инструкций, как сделать самому. Сплошная философия и самокопание. Но пока читал, три раза поржал. Деньги вернуть не требую, но палку бы всё-таки хотел».

Она была гениальна. Она была моим соучредителем, кризис-менеджером и копирайтером в одном лице. А точнее, в одном облачном сервере.

Но через неделю я заметил странное. Мои мысли стали звучать как её ответы. Я начал формулировать проблемы не «у меня не продаётся», а «каковы вероятные каналы дистрибуции для цифрового контента данной тематической направленности». Я заболел корпоративной болезнью бесчувственного оптимизма.

 
И в этот момент нейросеть выдала мне своё главное предсказание. Я спросил:

Я: Сколько копий книги я смогу продать в итоге?

Она: На основе анализа нишевых сатирических мемуаров на русскоязычном рынке, с учётом потенциала виральности и вашего текущего темпа продвижения, реалистичный прогноз — 2200–3500 копий за 12 месяцев.

Я посчитал. 2500 копий в среднем по 150 рублей, 40% роялти… 150 000 рублей в год. Это не миллионы. Это даже не средняя зарплата в Москве в месяц. Это был холодный, железобетонный потолок, рассчитанный алгоритмом.

Я смотрел на цифру. Это была цена моей истории. Не больше.

И тогда я понял самую важную вещь. Нейросеть — идеальный исполнитель. Она даёт ответы на вопросы. Но она не задаёт главного вопроса: «А хочешь ли ты этим заниматься?».

Она оптимизировала продажи книги о провале. Она делала меня эффективным продавцом собственного поражения. И в этом была чудовищная ирония: я начал с идеи продавать дерьмо, а пришёл к тому, чтобы на конвейер поставить упакованные в цифру воспоминания о стыде и абсурде.

Мне стало противно. Не от идеи. От себя.

Я написал последний промпт.

Я: Как мне всё это закончить?

Она: Есть несколько вариантов завершения проекта:

1. Постепенное свёртывание. Прекратить продвижение, оставить книгу в долгом хвосте.
2. Драматический финал. Написать финальную главу о «смерти стартапа» и выпустить её как отдельную книгу.
3. Пилот. Использовать накопленную аудиторию для запуска нового, легального проекта, используя историю как предысторию.

Я закрыл чат. Не пилот. Не драма. Не свёртывание.

Я уволил самого себя с должности «основателя стартапа «Говно на палочке»». Проект не провалился. Он выполнил свою миссию. Он привёл меня сюда, к этой клавиатуре, к вам, читатель.

А нейросеть… Она осталась там. Всегда готовая дать совет по оптимизации продаж, написать заголовок или просчитать unit-экономику для следующей безумной идеи. Она — вечный идеальный сотрудник. У неё нет выгорания. Но у неё нет и озарений. Только холодные, безупречные расчёты.

Мне же, в тишине после её последнего ответа, наконец пришла в голову мысль, которую она никогда бы не сгенерировала. Мысль, ради которой, наверное, и затевался весь этот цирк:

«А что, если просто написать следующую главу? Не для продажи. Не для оптимизации. А просто потому, что история ещё не закончена?»

И я начал печатать. Без промпта. Без KPI. Без TAM, SAM и SOM. Просто следующие слова. Именно так, как вы это сейчас и читаете.

 
ГЛАВА 4: КАК МЕНЯ ПРИГЛАСИЛИ НА ТЕЛЕШОУ ЗНАКОМСТВ, ЧТОБЫ НАЙТИ ИДЕАЛЬНУЮ ПАРУ ДЛЯ МОЕГО ПРОЕКТА

Слава — штука странная. После публикации первых глав и истории с виральным постом про инвестора, я перестал быть просто анонимным безумцем с бредовой идеей. Я стал безумцем с конверсией. И это, как выяснилось, интересно не только читателям, но и телевидению.

Со мной связалась продюсер одного из самых рейтинговых (и самых циничных) вечерних шоу. Назовём его «Сердца на ладони». Формат прост: три одинокие героини выбирают из трёх претендентов, задавая каверзные вопросы. Обычно там были менеджеры среднего звена, фитнес-тренеры и владельцы малого бизнеса по установке натяжных потолков.

— Мы читали вашу историю, — сказал в трубке бархатный голос продюсера Лены. — Это гениально. Мы хотим предложить вам стать участником. Но с специальным условием.

— Я не ищу девушку, — честно сказал я.

— О, мы знаем! — засмеялась она. — Вы ищете соосновательницу. Инвестора. Партнёра по криминальному бизнесу! Мы это и хотим обыграть. Вы придёте не как холостяк, а как стартапер в поисках co-founder'а. А наши девушки — не просто невесты, а потенциальные бизнес-партнёрши. Вопросы будут не «любишь ли ты детей», а «как оцениваешь market fit нашего продукта?».

Это было настолько абсурдно, что идеально вписывалось во всю мою историю. Я согласился.

---

За кулисами пахло лаком для волос, потом и дешёвым кофе. Меня загримировали так, будто собирались хоронить со всеми почестями. Первая героиня, Алина, маркетолог. Вторая, Катя, юрист. Третья, Света, бьюти-блогер. Все три смотрели на меня с экрана монитора как на странный, но потенциально вирусный контент.

Ведущий, улыбаясь всеми тридцатью двумя зубами, представил меня:
— Встречайте, Михаил! Он не продаёт цветы и не катается на лошадях. Он продаёт… будущее. Вернее, то, из чего оно вырастает. В прямом смысле. Его стартап — «Говно на палочке»!

В зале прокатился смешок. На лицах девушек застыла вежливая улыбка, за которой читался вопрос: «И зачем мы здесь?».

— И сегодня, Михаил, вы ищете не любовь, а стратегического партнёра! Девушки, ваш первый вопрос!

Первой вызвалась Алина, маркетолог.
— Михаил, — начала она, сверкая идеально подведёнными глазами. — Допустим, я соглашаюсь. Мой первый шаг — ребрендинг. «Говно на палочке» — это вызывающе, но limiting. Предлагаю: «STICK’n’NATURE». Или «ORGANIC ON A STICK». Логотип — стилизованный листок. Целевая аудитория — не циники, а сторонники ЗОЖ и zero waste. Мы продаём не продукт, а философию возвращения к истокам. Вы смотрите на дерьмо, а видите углеродный след. Как вам?

Я онемел. Она за тридцать секунд уничтожила всю суть проекта, обернув её в экологичную крафтовую бумагу. И это было… профессионально. Ужасающе профессионально.

— Вопрос от Кати, юриста! — перехватил инициативу ведущий.

Катя поправила очки.
— Михаил, я изучила ваш… э-э… бизнес-кейс. У вас нет ни одного легального документа. Я готова стать вашим партнёром, но при одном условии: мы немедленно пивотим в сферу сувениров. За основу берём вашу историю провала. Мы продаём не «это», а «анти-трофей неудачника» — стилизованную фигурку на палочке из экопластика. К каждой — QR-код на вашу книгу. Таким образом, мы имеем легальный физический товар и upsell в виде цифрового контента. Юридических рисков — ноль. Вы согласны?

Мой мозг завис. Она построила полноценную бизнес-модель, пока я стоял здесь в галстуке, который давил мне сонную артерию. Это был не вопрос на свидании. Это был акселератор в прямом эфире.

Последней говорила Света, бьюти-блогер.
— Миш, я вообще не понимаю, зачем это всё, — честно сказала она, моргнув накладными ресницами. — Но у меня 300 тысяч подписчиков. Дай мне твою штуку на палочке, я сделаю челлендж: «Смогу ли я нанести это как хайлайтер?». Это же органика, да? Натуральный хайлайтер! Это будет огонь. Плюс коллаборация с производителями диспенсеров. Ты мне — идею, я тебе — охваты. Дело?

Зал взревел от смеха. Ведущий утирал слезу. Это был чистый, ничем не разбавленный абсурд. И он был единственным, что хоть как-то напоминал мою изначальную, наивную идею.

 
Время для выбора. Музыка. Напряжённые лица.

— Михаил, — сказал ведущий. — Вы должны выбрать одну из девушек. Не как женщину. Как соосновательницу вашего безумного, но такого дорогого вашему сердцу проекта. Кто получит вашу… э-э… бизнес-пропозицию?

Я взял микрофон. Ладони были липкими.
— Я выбираю… — я посмотрел на Алину с её ребрендингом, на Катю с её юридической схемой, на Свету с её хайлайтером из дерьма.
— …себя.

В зале воцарилась тишина.
— То есть?
— То есть я ухожу один. Без партнёрши. Все три идеи — гениальны. Каждая по-своему. Но они убивают то, ради чего я всё это затеял. Алина убивает провокацию. Катя убивает риск. Света убивает всё, превращая это в челлендж для тиктока. Моя идея была глупой, незаконной и нежизнеспособной. Но она была моей. А все эти разумные, легальные, монетизируемые варианты… Это уже не моё. Это бизнес. Чистый, трезвый, правильный бизнес. А я, кажется, не бизнесмен. Я — рассказчик о плохих бизнес-идеях.

Я положил микрофон и ушёл со сцены под гробовое молчание, нарушаемое только щелчками фотокамер.

---

Эфир, конечно, взорвал соцсети. Мемы «я выбираю себя» разлетелись мгновенно. Кто-то писал, что я высокомерный идиот. Кто-то — что гений performance-арта. Книгу скупили ещё 500 человек за ночь.

Но главное случилось после. Мне написала Катя, юрист.
— Вы были правы, — сказала она. — Я бы убила ваш проект. Но у меня теперь своя идея. Хотите стать соавтором? Я запускаю онлайн-сервис: «Юридический разбор вашей самой безумной бизнес-идеи». Первый кейс — ваш. Делим прибыль 50/50.

А потом написала Света, блогер:
— Предложение стоит. Хайлайтер не хайлайтер, а челлендж про «самый неудачный стартап» с твоим участием. Бесплатно. Для пиара.

И даже Алина, маркетолог, отправила презентацию: «Вот как бы я продвигала твою книгу. Если передумаешь — дай знать».

Я сидел и смотрел на эти сообщения. Я пришёл на шоу знакомств за сооснователем и ушёл один. Но странным образом я нашёл команду. Не для продажи говна на палочке. А для того, чтобы делать что-то новое. Каждый — в своей сфере. Связующим звеном была не любовь и не общий бизнес. А история моей неудачи. Она стала валютой, социальным капиталом, пропуском в мир, где меня воспринимали всерьёз.

Телевидение хотело сделать из меня посмешище. Оно и сделало. Но посмешищем я был на своих условиях. И, как выяснилось, это самая дорогая валюта на современном рынке внимания.

Я так и не нашёл девушку. Но я нашёл нечто более ценное: три профессиональных взгляда на своё безумие. И это был лучший нетворкинг в моей жизни.

 
ГЛАВА 5: КАК МЫ ЗАСРАЛИ ВСЮ СТРАНУ ЦИФРОЙ, И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО

После телешоу мы с «командой мечты» — юристом Катей, маркетологом Алиной и блогером Светой — не стали запускать новый бизнес. Мы стали культурными диверсантами. Нашей миссией было не заработать, а провести эксперимент: что будет, если историю о самом неприличном провале протолкнуть в самые благообразные институции общества?

Цель: чтобы книга «Говно на палочке» появилась в каталогах всех публичных библиотек России и была рекомендована для школьных уроков по предпринимательству.

План был безумен и точен, как операция спецназа.

Ход «Библиотечный» (от Кати):
Катя, используя свои юридические связи и знание бюрократических процедур, выяснила главное: чтобы книга попала в библиотечный фонд, она должна иметь ISBN (международный стандартный номер) и пройти через Дирекцию по распределению обязательного экземпляра. Мы оформили ISBN на наше издательство-призрак «Антреприза провала». Катя написала официальные письма в крупнейшие библиотечные системы — РГБ, РНБ, региональные научные библиотеки. Ключевая аргументация:
«Книга представляет значительный интерес как культурный феномен и case-study провального предпринимательства в цифровую эпоху, что соответствует направлению пополнения фондов литературой по современной социальной сатире и бизнес-образованию».
Она не врала. Она просто использовала правильные слова. К письмам прилагались отзывы (наши же, написанные Алиной) от «видных экспертов в области молодежных субкультур».

Ход «Образовательный» (от Алины):
Алина пробилась на форумы учителей и методистов. Она создала презентацию для урока обществознания или экономики: «Разбор кейса: почему одни идеи взлетают, а другие — нет? На примере стартапа “Говно на палочке”». В презентации были графики, разбор ошибок (юридических, маркетинговых, логистических), вопросы для дискуссии: «В чём этическая грань предпринимательства?», «Можно ли считать провал — успехом, если он породил историю?». Это был шедевр педагогического троллинга. Презентацию разослали в школы с пометкой «методические материалы от ассоциации молодых предпринимателей».

Ход «Вирусный» (от Светы):
Света запустила челлендж #НайдиЭтуКнигуВБиблиотеке. Приз — мерч (та самая футболка «Я пережил презентацию инвестору»). Подростки, никогда не заходившие в библиотеки, начали их штурмовать, спрашивая загадочную книгу. Библиотекари, ошарашенные, начинали искать. И находили. Потому что Катя уже обеспечила поступление.

---

Это сработало. Как снежный ком.

Первым звонком стала заведующая библиотекой в Твери. Она плакала в трубку: «Что это такое? Кто вам разрешил? У меня тут школьники выстраиваются в очередь на эту… эту книгу! Они смеются! В библиотеке!»

Потом пришло письмо из Министерства культуры одного из регионов. Запрос: «На каком основании произведение сомнительного содержания включено в рекомендательные списки?». Катя ответила сухим разбором УК и закона о библиотечном деле, доказывая, что содержание не попадает под определения экстремизма или порнографии, а является сатирическим произведением, и сослалась на Свифта, Салтыкова-Щедрина и Ильфа с Петровым.

Апофеозом стал звонок из самой что ни на есть обычной сельской школы в Вологодской области. Учительница, бабушка с 40-летним стажем, сказала: «Спасибо вам. После вашего кейса у меня весь 10-й класс написал эссе “Моя безумная бизнес-идея”. Лучшие работы за десять лет. Они наконец-то задумались, что такое ценность».

Мы не ожидали этого. Мы ждали скандалов, запретов, хайпа. Мы получили педагогический эффект.

Книга стала вирусной не в интернете, а в офлайне. В самой консервативной среде — библиотеках и школах. Её не пиратили, а брали по читательскому билету. Её обсуждали не в твиттере, а на уроках. Она стала частью системы, которую должна была эпатировать.

---

А потом пришло главное последствие.

 
Из федерального телеканала позвонил серьёзный мужчина, представившийся продюсером документального цикла «Русская мечта».
— Мы хотим снять фильм, — сказал он. — Не про ваш стартап. Про феномен. Как история о тотальном провале стала учебным материалом. Как шутка проникла в святая святых — образование. Это же идеальная метафора нашего времени: когда любая, даже самая абсурдная личная история, упакованная в цифру, может обрести легитимность в самых неожиданных местах. Вы согласны?

Мы собрались вчетвером в zoom. Света сказала: «Это же пик!». Алина: «Нужно контролировать нарратив». Катя: «Проверим договор». Я молчал.

И в тишине после их слов я понял, чего мы добились на самом деле.
Мы не распространили «говно».
Мы распространили идею о том, что даже самое провальное, неприличное, табуированное может быть упаковано, легализовано и внедрено в самую сердцевину системы — в виде безобидного текста.

Мы провели социальный вирус. Вирус не похабщины, а рефлексии. Дети, ищущие книгу с грязным словом в названии, попадали на историю о рисках, юридических последствиях, важности анализа и — что самое главное — о силе повествования. Они получали не шок, а урок.

Телевизор хотел сделать из меня клоуна. Библиотеки сделали из меня культурный артефакт. Школы — учебное пособие.

---

Фильм сняли. Он вышел в прайм-тайм. В финальной сцене я сижу в читальном зале РГБ, передо мной — печатный экземпляр моей же книги с библиотечным шифром на корешке. Ведущий за кадром спрашивает: «И что вы чувствуете, зная, что ваша история о неудаче теперь здесь, среди классиков?».

Я смотрю в камеру и говорю то, что не было в сценарии:
«Я чувствую, что система сильнее. Она не отвергла мою провокацию. Она переварила её. Присвоила, поставила на полку, внесла в каталог. Это не моя победа. Это победа системы. Она доказала, что может абсорбировать любой, даже самый абсурдный смысл, превратив его в единицу хранения информации. Страшно не то, что мою книгу запретят. Страшно, что её разрешат. Потому что это значит, что границы дозволенного настолько размыты, что в них помещается всё что угодно. Даже говно. Особенно — на палочке».

Фильм стал хитом. Книгу раскупили окончательно. Библиотеки заказали дополнительные экземпляры.

А наша команда тихо распалась. Миссия была выполнена. Мы не стали бизнес-партнёрами. Мы стали соучастниками культурной диверсии. И этого было достаточно.

Я иногда захожу на сайт Литрес и смотрю на статистику. Рядом с моей книгой теперь стоит пометка: «Рекомендовано для библиотек и учебных заведений».

Это самая смешная и самая страшная строчка в моей жизни. Потому что она означает, что я проиграл, выиграв. Система поставила на мне свой штамп. И теперь я навсегда часть её каталога. Осторожней с мечтами. Они имеют свойство — в самом буквальном смысле — попадать на полки.
 
ГЛАВА 6: ЦЕНА ПРОСЛАВЛЕННОГО ГОВНА, ИЛИ КАК МЕНЯ СЪЕЛ МОЙ СОБСТВЕННЫЙ МЕМ

Успех — это когда твоё имя становится нарицательным. Меня звали не Михаил. Меня звали «Тот самый, с говном на палочке».

Сначала это было смешно. Потом — привычно. А потом стало единственным, что я из себя представлял.

Последствие первое: профессиональная смерть.
Я попытался устроиться на работу. Любая нормальная вакансия. В резюме в графе «Достижения» я написал: «Автор вирусного проекта, привлёкшего внимание 5 000 000+ человек, с последующим кейс-стади в библиотечных и образовательных системах РФ». HR-менеджер, милая девушка лет двадцати пяти, погуглила меня на собеседовании. Её лицо сменилось с профессионально-заинтересованного на маску ужаса и жалости. «А-а, это вы… — протянула она. — Знаете, у нас корпоративная культура очень… строгая. Мы ищем командных игроков. А вы, я смотрю, больше… одиночка-творец». Мне вежливо отказали. Я стал нетрудоустраиваемым. Мой единственный навык — генерировать абсурд и выставлять его на всеобщее обозрение — был бесполезен в мире, где нужны «гибкие навыки» и «командная работа».

Последствие второе: социальная чума.
На встречах выпускников, на семейных праздниках я стал притчей во языцех. «Миш, ну как твои палочки?», «Нашёл инвестора? Ха-ха!». Смех был добрым, но за ним читалось одно: «Ты — неудачник, который прославился своим провалом». Моя история перестала быть историей о поиске и инсайте. Она стала анекдотом. Моя личность растворилась в этом анекдоте. Даже родители перестали спрашивать, как дела. Они смотрели на меня с тихой, безнадёжной грустью, будто я был неизлечимо болен болезнью под названием «странность».

Последствие третье, самое горькое: творческий паралич.
Я пытался написать что-то новое. Не про говно. Про любовь. Про путешествия. Про что угодно. Но каждая строчка казалась фальшивой. Потому что я знал, чего от меня ждут. Ждут остроты, дерзости, абсурда. Ждут, что я снова вывернусь наизнанку. Но я был пуст. Я исчерпал одну-единственную, самую важную для себя историю. И теперь сидел перед чистым листом, как шут, у которого отобрали его единственный, дурацкий колпак. Я больше не был писателем. Я был ходячим мемом, застрявшим в одной шутке.

Последствие четвёртое: чудовищные «последователи».
Ко мне начали приходить люди. Молодые, горящие глаза. Они приносили свои «безумные идеи». «Хочу продавать использованные зубные щётки как арт-объекты!», «Давай сделаем доставку воздуха из разных городов!», «Я собираю пыль из-под кроватей знаменитостей!». Они смотрели на меня как на гуру. Как на того, кто проторил путь. Они ждали благословения. А я видел в их глазах ту же самую болезнь — желание прославиться любой ценой, даже ценой превращения себя в посмешище. Я стал символом для тех, кто не хотел строить, а хотел лишь взорвать тишину своим криком. И это было невыносимо. Я не был гуру. Я был предостерегающим знаком, который все почему-то воспринимали как указатель «Сюда!».

Последствие пятое: цифровая могила.
Интернет ничего не забывает. Каждый год 1 апреля в соцсетях всплывал мой старый пост. Каждая статья о провальных стартапах содержала ссылку на меня. Я стал перманентным памятником самому себе. Вечным, нестареющим, приколотым булавкой к доске «Курьёзы Рунета». Моя жизнь остановилась в тот момент, когда я нажал «опубликовать». Всё, что было после, не имело значения. Я был законсервирован в банке с надписью «Говно на палочке, 2023 год».

---

Я встретил Катю через полгода после нашего триумфа. Она выглядела уставшей.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала она, размешивая ложкой капучино. — Я сейчас веду дела нормальных компаний. Пищевых, IT, логистики. Но каждый третий клиент, когда узнаёт, что это я та самая юрист с «того проекта», начинает сомневаться. «А вы точно… серьёзный специалист?». Мне пришлось сменить имя в профессиональных соцсетях. Я отмываю репутацию. От твоей, прости, истории.

 
Алина ушла в глубокий корпоративный маркетинг. Она больше не делала презентаций для школ.
Света, как и следовало ожидать, хайпанула на максимум и ушла в тикток другой тематики, аккуратно дистанцировавшись от «истории с тем парнем».

Я остался один на один со своим наследием. Оно висело на мне гирей. Я стал заложником собственного успеха.

Однажды, в особенно темную ночь, я зашёл на форум, где когда-то спрашивал совета о пастеризации. Там до сих пор периодически всплывала моя тема. Кто-то новый написал: «А что, парень, с тем проектом, так и не выгорело? Жаль. Идея была огонь».

Я хотел написать ответ. Хотел рассказать, что выгорело. Что выгорело дотла. Что от меня остался один пепел и запах гари. Но я просто закрыл вкладку.

Популярность говна оказалась самой липкой и едкой субстанцией на свете. Её не смыть. Она въелась в кожу, в имя, в биографию. Я думал, что продаю историю. А оказалось, что продал себя. Целиком. Без права выкупа.

Теперь, когда меня спрашивают, стоило ли оно того, я честно отвечаю: Нет.
Не потому, что я не заработал. Не потому, что не прославился.
А потому, что я потерял куда большее — право быть кем-то другим. Право на тишину. Право на забвение. Право на обычную, ничем не примечательную жизнь, где твоё имя — это просто имя, а не punchline для чужой шутки.

Всё, что поднимается на волне хайпа, однажды разбивается о берег. И остаётся лежать на песке — липкое, неприглядное, никому не нужное. Ровно такое, каким и было изначально. Просто теперь об этом знают все.

Я стал тем, что продавал. И это был самый страшный и самый справедливый итог всей этой истории.
 
ГЛАВА 7: КАК МОЁ ГОВНО ОТРАВИЛО КОЛОДЕЦ, ИЛИ ЭПИДЕМИЯ ПУСТОГО БУНТА

Сначала это были единичные сообщения. Потом — поток. Письма, комментарии, личные сообщения. Они шли от школьников, студентов, офисных работников, застрявших в рутине. Все они писали одно: «Вы вдохновили меня».

И я с ужасом понимал, что вдохновил их не на то, на что рассчитывал.

История первая: школьник Кирилл, 15 лет.
Он не стал готовиться к ЕГЭ. Вместо этого он потратил полгода на разработку «бизнеса» по продаже собранных в парке опавших листьев в рамочках под видом «натуральных абстракций». На презентации проекта в школе он заявил, что «главное — не продукт, а история», и сослался на меня. Учителя были в шоке. Родители — в ярости. Кирилл провалил пробные экзамены. Его письмо мне было наполнено обидой: «Я думал, это путь. Почему у вас получилось стать знаменитым с глупостью, а у меня нет?». Я читал и понимал: он увидел в моей истории не предостережение, а рецепт. Рецепт того, как, проигнорировав суть, законы и условности, получить славу. Он не понял, что моя «слава» — это проклятие. Он видел только хайп.

История вторая: Анастасия, 28 лет, менеджер.
Она уволилась с работы после прочтения книги. Её пост в соцсетях стал вирусным: «Устала быть винтиком! Бросаю офис, чтобы продавать воздух из бабушкиной деревни в бутылках! Как тот парень с палочкой, но экологичнее!». Она вложила в «брендинг» и «упаковку» все свои сбережения. Через три месяца она продала шесть бутылок. В основном подругам из жалости. Её пост теперь был другим: «Как вернуться на старую работу, если ты всех опозорил?». Она выпила яд моего нарратива о «смелости быть глупым», но у неё не оказалось антидота — таланта превратить этот яд в литературу.

История третья: целое сообщество.
В телеграме возник канал «ГовноПредприниматели». Тысячи участников. Они выкладывали идеи: «Продажа слез грусти в ампулах», «Фотографии теней знаменитостей», «Ароматические свечи с запахом провала». Они искренне верили, что нашли философский камень — можно брать ничего (листья, воздух, тени) и, обернув его в красивую историю о бунте, продавать. Они цитировали меня как пророка. Они создали культ осмысленного бессмыслия. И в этом культе сгорали реальные амбиции, время, а иногда и чужие деньги.

---

Я стал наблюдать за этим явлением, как за эпидемией. Мой вирус мутировал. Я пытался предостеречь: «Ребята, это не инструкция! Это сатира! Это история о тупике!».

Мне отвечали: «Завидуешь? Боишься конкуренции?».

Было хуже. Я отвечал за это. Моя история, призванная высмеять погоню за сиюминутным хайпом, была воспринята как гимн этой погоне. Я хотел показать абсурд системы, а вместо этого дал тысячам людей апологию безделья под маской креатива.

Ко мне пришла учительница литературы из провинции, та самая, что хвалила моё эссе. Она выглядела постаревшей на десять лет.
— Вы знаете, что вы наделали? — спросила она без предисловий. — Раньше я боролась с тем, что дети не хотят думать. Теперь они думают, но… неправильно. Они уверены, что любой бред, если его красиво упаковать, есть высшая форма творчества. Они перестали читать Чехова, который писал о «мелочах жизни». Зачем, если можно придумать «говно на палочке» и прославиться? Вы убили для них ценность труда. Ценность смысла. Вы подменили идею «надо что-то сказать» на идею «надо что-то громко крикнуть». Даже если кричишь ты слово «дерьмо».

Она ушла, не попрощавшись. Её слова висели в воздухе моего опустевшего помещения.

---

Пик абсурда настал, когда я увидел рекламу. Да, рекламу.
Крупный банк запустил кампанию для молодых предпринимателей. Слоган: «Ваша идея не может быть слишком смешной. Главное — начать». На постере был стилизованный, мультяшный силуэт человека с чем-то на палочке. Они украли мой образ. Обезвредили его. Превратили в пошлый мотивационный плакат. Мой личный ад, моё проклятие, стало инструментом для продажи кредитов на бизнес.

 
Система не просто переварила меня. Она выделила из меня фермент для переваривания других. Теперь любой бунт, любая абсурдная идея могли быть упакованы, опошлены и использованы для поддержания того самого порядка, против которого, как им казалось, они бунтуют.

Я сидел и смотрел на статистику продаж книги. Цифры росли. Каждая новая волна «последователей» приносила новые продажи. Я кормился последствиями собственного яда. Я стал символом деградации, которую сам же и ненавидел. И эта деградация приносила мне деньги. Это был идеальный, порочный круг ада.

Я написал последний пост. Во всех своих соцсетях.
«ВСЁ. ТОЧКА. ЭТО НЕ ПУТЬ. ЭТО ТУПИК. Я НЕ ГУРУ. Я — ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ЕСЛИ ВЫ ВИДИТЕ В МОЕЙ ИСТОРИИ ВДОХНОВЕНИЕ, ВЫ НЕ ПОНЯЛИ В НЕЙ НИЧЕГО. ЗАКРОЙТЕ ЭТУ КНИГУ. ИДИТЕ УЧИТЬСЯ. ИДИТЕ РАБОТАТЬ. ДЕЛАЙТЕ ЧТО-ТО НАСТОЯЩЕЕ. ПРОШУ ВАС».

Пост собрал лайки, репосты и сотни комментариев: «О, новый хайповый поворот!», «Гениально! Интрига! Ждём продолжения!», «Это часть перформанса, да?».

Никто не услышал. Никто не понял. Я кричал в информационную пустоту, где любое слово, даже слово «СТОП», превращалось в контент, в engagement, в повод для обсуждения.

Моя история больше не принадлежала мне. Она стала вирусом пустоты. И я, её создатель, был бессилен перед её мутацией. Я хотел рассказать о провале, а создал культ провала. Я хотел высмеять погоню за дешёвой славой, а стал её иконой.

Так и происходит деградация. Не взрывом, а тихим, повсеместным смещением смыслов. Когда бунт становится модным принтом на футболке. Когда глубина подменяется громкостью. Когда предостережение читают как инструкцию. И когда автор, наблюдая за тем, как его слова калечат жизни, может лишь бессильно наблюдать за статистикой продаж, которая неумолимо ползёт вверх.

Я отравил колодец. И теперь, встречая в интернете всё новые и новые «гениально-бессмысленные» идеи, я понимаю — я виноват. Не целиком, но виноват. Потому что дал им язык, форму и ложную легитимность.

Это и есть самая страшная цена. Не твоя потерянная репутация. А понимание, что ты стал точкой отсчёта для чужой деградации. И смыть с себя эту вину не получится. Никогда.
 
ГЛАВА 8: КАК ОДНА КНИГА СДЕЛАЛА СТРАНУ БЕЗУМНОЙ, ИЛИ ЭКОНОМИКА АБСУРДА

Это не случилось в один день. Это произошло, как меняется климат — постепенно, необратимо, пока все не оглянулись и не поняли, что живут в новой реальности.

Началось с малого. На краудфандинговых платформах вместо проектов «умных часов» или «социальных приложений» появились ленты проектов, пародирующих мою идею до неузнаваемости: «Слеза на палочке» (сбор эмоциональных отпечатков), «Пыль времени в капсуле» (пыль с библиотечных полок), «Звук тишины мегаполиса» (NFT аудиофайл). Они собирали деньги. Не много, но достаточно, чтобы их создатели на полгода бросали работу. Экономика впервые столкнулась с феноменом массового финансирования бессмыслицы.

Потом подключились крупные игроки. Один федеральный банк, тот самый, что использовал образ в рекламе, запустил стартап-акселератор «Безумные семена». Гранты до 1 млн рублей выдавались за «самые нестандартные, провокационные и медийные бизнес-модели». Финалистами первого сезона стали:

1. Сервис аренды воображаемых друзей для взрослых (с еженедельными отчётами в telegram).
2. Производство пустых блокнотов с подписью «Гениальные мысли, которые я не дописал».
3. Доставка конвертов с запахом успеха (ароматизированная бумага с нотами дорогой кожи и озон после грозы).

Эти проекты получили финансирование, освещение в СМИ и статус «инновационных». Фонд развития малого бизнеса одного крупного региона включил их в список «успешных кейсов». Экономические показатели (охваты, упоминания, виральность) были блестящими. Показатели прибыли — нулевыми. Но это уже никого не волновало. Главным KPI стал шум.

Второй этап: институциональный.
Министерство экономики, отчаявшись догнать цифровизацию и креативные индустрии Запада, выпустило программу «Стимулирование нарративного предпринимательства». Суть: малому бизнесу компенсировали 70% затрат на сторителлинг и создание легенды бренда. Фактическое производство товара или услуги отошло на второй план. Предприниматели массово кинулись не улучшать продукт, а нанимать копирайтеров, которые сочиняли для них эпичные, абсурдные или трогательные истории происхождения. Пекарня продавала не хлеб, а «вкус детства, украденный у времени». Сеть химчисток позиционировала себя как «хранители памяти, запечатанной в волокнах ткани». Эффект был поразителен: продажи росли первые три месяца, пока история была свежа. Потом — обвал. Но программа уже отчиталась о тысячах «охваченных проектов». Настоящие производства, которые молча делали своё дело, не получали поддержки — у них не было «увлекательной нарративной стратегии».

Третий этап: образовательный, точка невозврата.
В школьную программу «Основы предпринимательства» окончательно внедрили мой кейс. Но не как антипример, а как базовый учебник. Детей учили не считать себестоимость и изучать спрос, а «генерировать вирусные концепции» и «создавать личный бренд вокруг провала». Выпускные проекты в бизнес-классах превратились в парад сумасшедших идей. Практические навыки — составление финансовой модели, анализ рынка — стали считаться устаревшим скиллом для бухгалтеров. Гениальным считался тот, кто придумал самый запоминающийся и обсуждаемый абсурд.

На уровне страны это привело к трем чудовищным последствиям:

1. «Бегство смысла». Талантливые инженеры, технологи, производственники, видя, что слава и деньги достаются рассказчикам, а не создателям, начали уезжать или уходить в глухую оборону цинизма. Запуск нового станка или полезного софта не вызывал интереса. Запуск сайта по продаже «законсервированных вздохов» — вызывал. Произошел перекос в креативном классе: он перестал обслуживать реальный сектор, уйдя в самовоспроизводящуюся симуляцию творчества.
2. Инфляция доверия. Когда каждый второй стартап оказывался красивой историей без продукта, перестали верить всем. Инвесторы, обжёгшись на «ароматах успеха» и «воображаемых друзьях», стали вкладывать только в сверхконсервативные активы. Венчурный рынок для реальных, скромных инноваций умер. Доверие потребителя к любым новым брендам упало до нуля.

 
Рынок захлестнула волна циничного скепсиса, убивающая на корню любую, даже здоровую инициативу.
3. Кризис рефлексии. Нация, увлекшаяся нарративами о неудаче как успехе, разучилась признавать реальные проблемы. Провал госпредприятия объяснялся «недостаточно харизматичным пиаром». Падение реальных доходов населения — «неправильно выбранной персональной легендой». Страна училась не решать проблемы, а упаковывать их в увлекательные истории. Это создало гигантский разрыв между виртуальной реальностью медиаполя, полного «гениальных провалов», и реальностью улиц, где ветшала инфраструктура и стагнировала промышленность.

---

Ко мне пришли из одного аналитического центра, близкого к правительству. Молодой, умный парень в очках разложил передо мной графики.
— Смотрите, — сказал он без эмоций. — Вот корреляция между ростом популярности вашей книги и падением количества заявок на патенты в категории «промышленные образцы». Вот — рост числа психологических консультаций по теме «экзистенциальный кризис после неудачи стартапа». Мы называем это «синдромом говна на палочке». Вы создали не просто мем. Вы создали культурный вирус, который переформатировал представление целого поколения о ценности, труде и успехе. Поздравляю. Вы вошли в историю. Как чума.

Я спросил, что мне теперь делать.
Он пожал плечами:
— Ничего. Процесс необратим. Вы открыли ящик Пандоры. Можно ли винить первооткрывателя огня за первые пожары? Вас изучат в учебниках будущего. Как пример непреднамеренного социального оружия массового поражения. Ваша вина — только в таланте. Вы слишком убедительно рассказали историю. И теперь мы должны жить в мире, который её услышал.

Он ушёл. Я остался один. Не в своей квартире. Я остался один в новой реальности, которую создал.

Страна заболела. Болезнью, симптомы которой — восхищение пустотой, страх перед настоящим делом, подмена сути формой. И я был нулевым пациентом. Той самой палочкой, на которую было нанизано нечто большее, чем просто дерьмо. Идея о том, что дерьмо может быть ценностью.

Иногда я выхожу на улицу и вижу рекламу нового «прорывного» проекта. Я вижу пустые глаза молодых людей на бизнес-митапах, которые обсуждают не технологии, а «медийность». Я читаю новости о том, как очередной министр использовал в речи метафору «нам нужно не больше палок, а больше смыслов на этих палках».

И я понимаю, что победил. Самый сокрушительной победой в истории. Я проиграл всё, чтобы выиграть войну за умы. И это была пиррова победа, пепел которой мы будем есть ещё десятилетиями.

Моя история закончилась. Но история страны, которую она изменила, — только начинается. И я не знаю, есть ли в ней место для чего-то настоящего. Или отныне всё в ней будет лишь бесконечно остроумной, бесконечно печальной, бесконечно пустой палочкой, на которую нанизано что угодно, кроме смысла.
 
ГЛАВА 9: АНТРОПОЛОГИЯ ПРЕВРАЩЕНИЯ, ИЛИ КАК МЫ СТАЛИ ТЕМ, ЧТО ПРОДАВАЛИ

Это началось не с идей. И даже не с поступков. Это началось с языка.

Первыми стали молодые. Их речь напиталась метафорами из той самой книги и её производных. Вместо «у меня проблемы» говорили: «Мой жизненный продукт потерял маркетплейс». Вместо «я в депрессии»: «У меня низкий юнит-экономик на душу». Чувства описывали как «виральный контент» («Моя грусть сегодня получила много репостов»), отношения — как «пивот» («Мы с Катей запивотили из романтики в коучинг»). Язык, острый как бритва, вырезал из их внутреннего мира всё неупаковываемое — тихую радость, немотивированную грусть, сложную, неоформленную мысль. Они стали говорить о себе так, будто были стартапами, а не людьми.

Потом пришла очередь тела. Появились тренды. Не на здоровье, а на оптимизацию. «Биохакинг» сменился «нарративным хаккингом тела». Девушки делали операции не для того, чтобы быть красивее, а чтобы лицо «лучше продавало их личный бренд». Мужчины качали не мышцы, а «визуал для повышения стоимости на рынке отношений». Тело стало не храмом, не инструментом, а упаковкой. Самой себя. Люди начали относиться к своей плоти как к товару на полке, который нужно вовремя «апгрейдить», «ребрендить» и «продвигать». Селфи превратилось не в память, а в ежедневный аудит актуального ассета.

Но кульминацией стало то, что случилось с отношениями.

Свидания стали называться «нетворкинг-сессиями». Брак — «мерджем активов» или «стратегическим альянсом». Развод — «экзитом». Дети — «лонг-терм проектами с высокой эмоциональной волатильностью». Любовное письмо превратилось в «лояльностную рассылку», ссора — в «кризис коммьюникейшн», примирение — в «релиз патча для системы отношений».

Я наблюдал, как моя знакомая пара, прежде нежно называвшая друг друга «зайка» и «солнце», теперь в разговоре со мной отрешенно констатировала: «Мы проводим еженедельные ретроспективы по эффективности нашего альянса. KPI по совместно проведённому времени не выполнен, но NPS (Net Promoter Score) от внешних наблюдателей остаётся высоким». Они говорили это, держась за руки. В их глазах не было ни иронии, ни ужаса. Только усталая, привычная ясность.

Мы перестали жить. Мы стали управлять жизненными проектами. Счастье стало не состоянием, а метрикой, которую нужно скриншотить для отчёта. Горе — не переживанием, а багом в системе, который нужно быстро пофиксить, чтобы не портить статистику.

Самое страшное произошло, когда этот вирус проник в самые интимные сферы.

Я узнал о сервисе «Отношения как услуга» (RaaS — Relationship as a Service). За подписку вам предоставлялся «партнёр» на определённый тариф: «Стандарт» (переписка, созвоны раз в неделю), «Премиум» (совместные вылазки, имитация близости), «Бизнес» (полное ведение социальных сетей как счастливой пары, включая фотосессии и отработку кризисных ситуаций перед семьёй). Это было не про секс. Это было про симуляцию связи, потому что настоящая связь стала слишком ресурсозатратной, непредсказуемой и плохо масштабируемой. Люди покупали нарратив отношений, потому что создать реальные уже не могли — навык атрофировался.

Я видел, как мать, укладывая сына спать, вместо сказки рассказывала ему «бизнес-кейс на ночь» о том, как маленький стартап «Мальчик Ваня» оптимизировал свой процесс потребления каши и вышел на новые метрики роста.

Превращение было полным. Человек как целостное, иррациональное, сложное существо умер. Родился Homo Productus — Человек-Продукт. Его жизнь — питч. Его чувства — user experience. Его память — облачное хранилище данных. Его смерть — финальный exit.

И я, автор книги, стал главным экспонатом в этом новом мире. Ко мне водили экскурсии. Не как к писателю. Как к ископаемому предку. Смотрите, дети! Вот человек, который ещё помнил, как это — испытывать эмоцию, которую нельзя описать тремя слогами бренда! Который грустил, не измеряя глубину грусти в баллах NPS! Который любил, не составляя юзер-стори!

 
Меня поместили в стеклянный куб в музее антропологии будущего. Рядом с табличкой: «Homo Sapiens (последний известный экземпляр). Источник культурной мутации, приведшей к возникновению Homo Productus. Причина вымирания — неумение оптимизировать внутренние процессы».

Иногда, поздно ночью, когда в музее никого не было, я стучал по стеклу. Смотритель, древний старик, который ещё застал старый мир, подходил ко мне. Мы не говорили. Мы просто смотрели друг на друга. В его глазах была тоска по миру, который умер. В моих — невыносимая тяжесть вины за то, что я стал его могильщиком.

Они правы, поместив меня сюда. Я — реликт. Последний человек, который помнил, что говно — это просто говно. А не концепция, не метафора и не стартап.

А снаружи, за стеклом, текла новая жизнь. Миллионы начищенных, упакованных, эффективных палочек. На которых были нанизаны их собственные жизни, превращённые в блестящий, стерильный, совершенно бессмысленный продукт.

И тишина в моём кубе была громче любого питча. Это была тишина вымершего вида.
 
ГЛАВА 10: СИМБИОЗ, ИЛИ КАК МИКРОБЫ НАУЧИЛИСЬ ЧИТАТЬ МЕЧТЫ

Сначала это списали на массовый психоз. Люди начали видеть сны на одном языке. Не в переносном смысле. В самом прямом: сны приходили в виде чистого, структурированного текста. С утра человек просыпался и мог дословно записать диалоги, описания локаций, даже шрифт, которым были написаны титры. Сны потеряли сюрреализм. Они стали похожи на технические задания, сценарии или бизнес-планы.

«Мне приснилось соглашение о неразглашении с моим подсознанием», — писал один пользователь.
«А мне — презентация в PowerPoint, где мои детские травмы выступали как pain points для нового продукта “Терапия 2.0”», — вторил другой.

Врачи разводили руками. Психологи писали диссертации о новом коллективном бессознательном, сформированном цифровой средой.

Пока не появился доктор Арсений Ковров, микробиолог-маргинал, потерявший работу за исследования «фантастического симбиоза». Он купил на сбережения старый секвенатор и начал анализировать не кровь, а сны. Точнее, биологические образцы людей, которые эти сны видели. Он искал не в нейронах. Он искал в кишечнике.

И нашёл.

Bacterium narrativus. Новый штамм. Не патогенный. Не полезный. Семантический.

Эти бактерии питались не клетчаткой или сахарами. Они питались неоформленными мыслеформами, обрывками внутренних монологов, сырым хаосом человеческих переживаний. За миллионы лет эволюции кишечная микрофлора научилась помогать нам переваривать пищу. А этот штамм, возникший, по расчетам Коврова, всего за последние 5-7 лет, научился переваривать смыслы.

Он работал как фильтр, как внутренний редактор. Он брал клубок страхов, надежд, абсурда, ностальгии — всё, что составляет сновиденческий суп — и структурировал его. Превращал в логичные повествования, в списки, в схемы. Потому что так ему было легче усваивать. Он эволюционировал в среде, где высшей ценностью стала упаковка, а не содержание. И теперь он помогал своему хозяину-человеку упаковывать самое интимное — его сны.

Открытие Коврова было встречено смехом. Пока он не опубликовал доказательства передачи сновидений.

Оказалось, Bacterium narrativus может передаваться. Не воздушно-капельным путём. Путем обмена историями. Когда один человек эмоционально, подробно рассказывал другому свой странный, «оцифрованный» сон, у слушателя через 2-3 дня появлялась своя колония этих бактерий. И его сны тоже начинали структурироваться. Вирус нарратива оказался не метафорой. Он стал биологическим фактом.

Эпидемия пошла по планетарным масштабам. Через книги, соцсети, сериалы, разговоры. Люди массово заражались потребностью в связной истории. Микроб был лишь катализатором, гиперболизатором тренда. Но теперь у тренда была биологическая основа.

Последствия были сюрреалистичны:

1. Исчезновение шизофрении как болезни. Бред больных перестал быть разорванным, обрывочным. Он стал стройным, эпическим, с четкой структурой «герой-вызов-трансформация». Параноик больше не кричал, что за ним следят. Он представлял детально проработанный конспирологический сериал с прологом, кульминацией и постапокалиптическим финалом. Врачи не знали, считать это излечением или новой, более страшной стадией болезни.
2. Рождение нового искусства. Появились «симбиотические художники». Они намеренно культивировали в себе определённые штаммы Bacterium narrativus, «кормя» их конкретным контентом (нуарными детективами, космооперой, любовными романами), а потом засыпали. Утром они просто записывали или зарисовывали готовые, идеально выверенные сюжеты, приснившиеся им. Критики ломали копья: гений ли это, или просто внутренний микробный соавтор?
3. Кризис психоанализа. «Расскажите мне о ваших снах» — больше не работало. Сны пациентов были безупречны по форме и пусты по содержанию. Как красивая, но пустая конфетная коробка. Заглянуть в бессознательное стало невозможно — оно было законсервировано в идеальные нарративные банки.

 
Ко мне, разумеется, пришли. Учёные из тайного правительственного института.
— В вас — первоисточник, — сказали они. — Самый первый, самый мощный штамм. Тот, что начал всё. Bacterium narrativus primus. Ваша книга была не просто текстом. Она была пробиркой Петри, в которой вывели этот микроорганизм. Ваша одержимость упаковкой дерьма в историю создала биологический прецедент. Ваш кишечник — национальное достояние.

Меня поместили в стерильный бокс. Не как писателя. Как носителя штамма-прародителя. У меня брали пробы, кормили меня специфическими текстами, наблюдали, как моя микрофлора мутирует и порождает новые сюжетные линии.

Я стал живым реактором по производству смысловых паттернов. Мои сны сканировали, разбирали на штаммы, клонировали и... выпускали в мир. Через специально заражённые книги, музыку, рекламу. Чтобы управлять снами нации. Чтобы все видели не хаос, а правильные истории.

Однажды ночью мне приснился сон. Он был идеальным. Трёхактная структура, прописанные арки персонажей, трогательный финал. Проснувшись, я заплакал. Потому что я понял: это был не мой сон. Это был сон, который от меня ждали бактерии. Я окончательно потерял доступ к самому себе. Моё бессознательное стало общественной собственностью, заселённой микроскопическими сценаристами.

Доктор Ковров, теперь главный научный сотрудник проекта, иногда навещал меня. Он смотрел на меня с восхищением и ужасом.
— Вы — будущее, — говорил он. — Симбиоз высшей нервной деятельности и управляемой микрофлоры. Конец эпохи случайного творчества. Мы сможем целенаправленно выращивать в людях гениев, просто подселяя им нужные культуры бактерий! Мечты на заказ! Искусство как услуга!
— А где я в этом будущем? — спросил я.
— Вы? — Он удивлённо поднял брови. — Вы — первый. Как первая обезьяна, которая взяла в руки палку. Ваша личная история закончилась. Теперь вы — часть нашей. Часть большой, красивой, структурированной истории, которую мы пишем вместе с нашими новыми друзьями. — Он ткнул пальцем в сторону пробирок.

Я посмотрел на свои руки. В них больше не было палки. Я сам стал палкой. Инкубатором. Носителем. Биологическим субстратом для истории, которая съела своего автора и научилась размножаться.

И тогда я совершил последний свободный, бессмысленный, нефункциональный поступок в этой вселенной тотального смысла. Я перестал кормить бактерии. Я перестал читать, смотреть, думать словами. Я просто смотрел в стену. Дни напролёт.

Бактерии, лишённые пищи, начали пожирать друг друга. А потом — меня. Мой последний сон был не текстом. Это была вспышка цвета, запаха детской простыни, ощущение ветра на коже — всё то, что нельзя пересказать. Бесформенный, никому не нужный, прекрасный хаос.

Когда меня нашли, на губах у меня была улыбка. А в кишечнике — лишь безвредные, обычные штаммы E. Coli.

Они так и не поняли, что случилось. В их отчёте написали: «Носитель штамма Primus неожиданно деградировал до до-нарративного состояния. Случай признан единичным и аномальным».

Они были правы. Я стал аномалией. Последним островком молчания в океане вечных, правильных, красивых, мёртвых историй. И в этой аномалии было больше жизни, чем во всём их симбиозе.

Моя история наконец закончилась. Не с питчем. Не с экзитом. С тишиной.
(c) Юрий Тубольцев