Вой

Моё оцепеневшее тело тяжёлым грузом покоилось на каменном полу, когда эта зловещая тьма всё быстрее и быстрее расползалась вокруг. Её лязгающие когти оставляли на стенах глубочайшие раны, заставляя их сочиться кровавой чернотой.

Рассекающие мою спину камни так же были усеяны бесчисленными чёрными дырами, что неустанно пытались поглотить меня в своих смертельных безднах.

И ни единая звезда так и не озарила собой мои обрамлённые угасающей надеждой зеркала: потолок лишь отчаянно рыдал чернильными слезами, омрачая их поверхность печальными разводами.

И эти омывающие мои глаза слёзы ещё сильнее проявили тот всеобъемлющий холод, что яростной тенью окутывал стены.

Стоило ему сдавить мои конечности своей безжалостной хваткой — и отныне я лицезрела лишь лишённые жизни обрубки. И запутанные лабиринты моих вен впредь не обливались обжигающей кровью: моё сердце в одночасье проломилось ледяными глыбами.

Эта нестерпимая боль со стремительной скоростью пронеслась вдоль каждого закоулка моего тела, что наконец заставило мой взор лихорадочно блуждать в поисках заветного спасения.

Всеми силами он рассекал беспрестанно сгущавшуюся черноту, стараясь не раствориться в её бездонной пустоте, и заветная надежда наконец промелькнула вдруг где-то вдалеке: то была испещрённая царапинами дверь, что изливала под собой прелестный солнечный свет.

Согретая надеждой кровь опять принялась пульсировать в моих изодранных венах, но следующее же мгновение — и она вновь застыла в неописуемом ужасе.

Ведь за той дверью меня ожидал не только вожделенный спасительный свет. Ту сторону леденящими аккордами разрезал чудовищный вой!

Эта непередаваемая жуть безжалостно разламывала мои рёбра, оставляя на их месте лишь сыпучую кашу. Она со всей яростью разрывала каждую внутренность, разбрасывая повсюду кровавые ошмётки.

Это было поистине самое ужасающее, что мне когда-либо приходилось слышать.

Но с каждым новым мгновением этот чудовищный холод всё стремительнее и мучительнее замедлял мой пульс, а эта всепоглощающая тьма — всё увереннее заполняла даже самые глубокие уголки моего сердца.

Вот уже смерть кровожадным призраком нависала надо мной, и вновь вернуть неумолимо угасающую жизнь мог лишь искрящийся за дверью свет.

И даже пронзающий всё вокруг вой был ничуть не способен погасить мою неистово пылающую жажду жить!

Моё первое движение тут же обернулось невероятной болью, но даже её обагрённые когти не сумели удержать моё измученное тело, что изо всех своих сил пыталось развернуться в сторону двери.

Меня беспрестанно оглушал хруст ломающихся рёбер, а заледеневший пол захлёбывался кровью израненного сердца, но я по-прежнему на последнем вздохе пыталась ползти к спасительному свету.

Я ползла и ползла, стараясь не замереть вдруг под грузом невыносимых страданий, но внезапно нечто странное ослепило собой мой погибающий разум: ровно с каждой новой секундой заветная дверь всё быстрее и быстрее отдалялась от меня!

Изо всех сил она стремилась оставить меня прямиком среди этой беспроглядной темноты, и чем упорнее потолок орошал меня пропитанными чернотой слезами, тем безжалостнее разрывал мои барабанные перепонки доносящийся по ту сторону вой.

Стремительно нарастающий ужас пронзил моё тело леденящей дрожью, но в следующем же мгновении именно он заставил мою кровь вскипеть вдруг безудержным пламенем, обжигающие языки которого побудили меня ещё отчаяннее продвигаться вперёд.

Мои руки испещрялись бесчисленными ранами, что забрызгивали всё вокруг кровавыми следами, но лишь проливаемая невыносимой болью кровь позволяла мне всё ближе и ближе становиться к заветному свету.

И вот долгожданная надежда промелькнула наконец в моих измученных глазах, ведь дверные очертания со всей ясностью проявились вдруг в их омрачённых зеркалах.

Окровавленные пальцы из последних сил потянулись вперёд, но источник спасительного света вновь принялся скрываться в этой бездонной темноте, что вынудило меня оставить на нём лишь очередные багровые полосы.

Мои лёгкие принялись отхаркивать наружу кровавые сгустки, переломанные руки готовились вот-вот отпустить неистово дрожащее тело, и лишь лишённые последних сил пальцы в последний раз рискнули разрезать эту отравившую всё вокруг черноту...

И вот полная луна вдруг озарила меня своим пленительным светом, и глубоко опечаленные звёзды усыпали собой бескрайнее чёрное небо.

Меня нежно ласкали раскинувшиеся к небесам травинки, пропитанные бодрящим запахом свежеиспарившейся росы.

И моя грудь лишь осторожно вздымалась средь этих необычайно длинных стеблей, пока широко распахнутые глаза наблюдали, как горько рыдающие звёзды обливались белоснежными слезами.

Сквозь стиснутые зубы я поднимаюсь ввысь, и леденящие мурашки тут же пробрали моё мигом оцепеневшее тело: вокруг меня расстилались забытые богом поля, каждая травинка которых была пропитана бескрайней тоской.

И чем дольше я вдыхала её невыносимо изъедающий запах, тем быстрее он заполнял мои едва дышащие лёгкие, нещадно отравляя каждый миллиметр.

И вот стремительно подступающий ужас принялся окутывать последние частички моего изорванного сердца, как вдруг я просто помчалась прочь. Просто бежала и разводила леденящую ладони траву, изо всех своих сил стараясь заглушить эту зловещую тишину. Тишину абсолютного одиночества.

Бушующие моря стремились каждой рябью отразить хоть один-единственный живой силуэт, а убитый болью разум хоронил последнюю надежду услышать давно забытые чьи-то голоса.

И вот когда надежду едва скрыла ужасающая деревянная крышка, вдруг некто в одночасье выдернул её пронзённое реальностью тело.

То был стоящий вдалеке человек, чей плащ безупречно сливался на фоне пропитанного чернотой неба. Мертвенно-бледные губы искажала смутная улыбка, а каменный взор утопал в глубочайшем отчаянии моих глаз.

Он просто замер. Оцепенел неестественно выгнутой статуей, упорно продолжая изучать меня потерянным в сумраке взглядом.

Глубокая тревога принялась тотчас оглушать меня своим пронзительным воплем, но здравое сознание тут же захлебнулось кровавым дождём: нестерпимое одиночество перерезало ей горло.

Так что неистово дрожащее тело принялось само уносить меня прямиком к терпеливо ожидающему человеку. Из последних сил я старалась добежать как можно скорее, со всей яростью отодвигая ненавистные стебли, ведь ничуть не отстающее одиночество норовило вот-вот пронзить меня своими когтями.

Мозг неумолимо растекался под чудовищным пламенем животного отчаяния, а горький дым стремительно окутывал разбившиеся зеркала, но тем не менее я по-прежнему продолжала отражать в них этот застывший в траве силуэт.

Ведь меня неустанно терзала непоколебимая вера: один мимолётный взгляд в сторону — и он тут же растворится в беспроглядной черноте.

И вот заветная фигура наконец предстала пред моим обессилевшим телом, что с секунды на секунду готовилось рухнуть на замёрзшую землю. Измученные лёгкие изо всех сил пытались наполниться утраченным воздухом, а отчаянно бьющееся сердце отзывалось невероятной болью.

Но тем не менее, нечто упорно старалось затягивать его безмерно кровоточащие раны: то была воскресшая из мёртвых надежда.

Я стояла, стояла и встречала незнакомца своей безудержной радостью, и даже скрытая под чёрным плащом неизвестность никоим образом не страшила меня.

Ведь я больше не была одна.

Силуэт всё так же продолжал окутывать меня своей загадочной улыбкой, и тяжело нависшее небо вдруг озарило нас первыми лучами долгожданного рассвета.

Но это давно забытое солнце скрывало нечто необычайно странное: багровые лучи оказались на самом деле кровавыми ранами, и прохладный воздух наполнился вдруг железным зловонием.

Леденящая дрожь мгновенно пронзила мою застывшую фигуру, ужаснувшимся взглядом я вернулась к незнакомцу и собралась схватить его спасительную руку, но узрела лишь тянувшиеся из-под мантии щупальца, что стремительно приближались к моей шее.

Моё оцепеневшее тело тяжёлым грузом покоилось на каменном полу, когда эта зловещая тьма всё быстрее и быстрее расползалась вокруг. Её лязгающие когти оставляли на стенах глубочайшие раны, заставляя их сочиться кровавой чернотой.

Лихорадочный взор всеми силами рассекал беспрестанно сгущавшуюся черноту, стараясь не раствориться в её бездонной пустоте, и заветная надежда наконец промелькнула вдруг где-то вдалеке.

То была испещрённая царапинами дверь, за которой доносился леденящий кровь вой.