Седмь глав новых, иже о деле писчем...

«Седмь глав новых, иже о деле писчем, скорбных и тайных»


О скрипе пера и гладе чрева

Днесь чрево мое пусто ворчит, яко пес при пороге. И перо скрыпит на хартии сухо, яко телега по месячному льду. Голод входит в буквы: «аз» клонится, яко колос выбитый, «добро» дробится на части, а «веди» теряет крылия. Пишу «хлеб наш насущный», и слово сие пухнет в очах, становится мякишем духовным, но гортань моя пуста не верит сему. Писец должен быть тенью от светильника, но тень сия требует плоти и кваса. Господи, даждь мне написать сытость, да не превращу Твои слова в крохи мысленные на полу.

О лихорадке и пляске строк

Огнь в костях. Хлад и жар попеременно водят хоровод под ризою моею. Мир плывет и клонится. Строки на листе ожили в лихорадке: «молитва» пляшет с «унынием», «покаяние» кувыркается в пятнах чрьнильных. Я пишу «Ангел», а выходит «Аггел» — буквы сдвинулись в сторону, яко пьяницы от винной болезни. Может, сей бред писчий и есть истинное откровение? Нет. Се наваждение. Кладу перо. Лоб горяч как грань алтаря. Жду, когда тряс отступит, и смогу выправить кривизну духа исправленьем кривизны букв.

О пергаменте со дна скрыни

Нашел в глубине скрыни пергамент иной. Не наш, не кириловой твердости. На нем письмена крючковаты, яко когти птицы нощной. Старец Мина сказал, шепотом: «Се волхвова письмена. Пиши поверх, да погребешь под псалмами». Стал писать «Господи, помилуй» поверх тех крючков древних. Но чую, как нижнее письмо шевелится. Оно не хочет быть погребенным. Оно проступает сквозь новое, яко костяк сквозь плоть. И ныне, где «помилуй», читается и «помани» — зов какой-то. Двойная книга вышла. Страшно. Но что, если и наша вера есть написанное поверх еще более древней правды темной? Умолкаю. Господи, прости мысль сию еретичну.

О брате, кои пишет иначе

Брат Варфоломей пишет скорописью летящей. Буквы его — ласточки, мои — муравьи. Он смеется: «Зачем ковыряешь кажду точку, яко зерно из навоза? Бог — движенье, а не окаменелость!» Смотрю на его лист — вихрь из знаков. Красиво. И пусто. В его «добре» нет добра терпеливаго, а в «веди» — тайны. Он пишет языком, а я пытаюсь писать сутью. Но, о Господи, порою завидую ему бесом. Его труд легок. А мой — крестоношение в каждой черте. Кто из нас служит Тебе, а кто — себе самому в служеньи? Ответа нет. Лишь скрежет двух перьев в тишине скриптория.

О миниатюре, что ожила

Писал заставную букву «В», обвил ее лозою-виноградною, и в ней — зверьки малы. И вдруг... лист вздохнул. Виноградная лоза зашевелилася, а птица среди листвы повернула глаз крошечный ко мне. Испугался. Миниатюра дышит. Она смотрит на меня, а я — в нее. Она есть сгусток времени моего, влитый в тело хлоднаго пергамента. И я понял ужасное: если переверну лист, она умрет для всех, но останется жива во мне. Сей груз живых картин невыносим. Каждая книга отныне — Ноев ковчег для тварей нарисованных, в коих я вдохнул жизнь и обрек на неволю.

О немой букве

Есть в азбуке буква «пси». Она мне нема. Иные говорят — «ксенос», странник. Но в молитвах наших она — пришелец без голоса. Я ее обхожу, пишу окольными путями. Но ныне приснилось: стоит она на поле, величава и нема, и ждет. Что, если каждая немая буква есть врата запертыя? И ключ к ним — не звук, а молчание особое. Наутро попытался. Написал «пси» и уставился в нее, не мысля ничево. И было... тишение в тишине. Не откровенье, но покой. Может, сие и есть голос ея? Звон без звука. Знак вместо гласа.

О последней строке

Вечер жизни, а не дня. Рука дрожит не от холода, а от изношенности духа. Вижу: не допишу книг, кои возмечтал. Что останется? Кипа исписанных листов да молитва недопетая. Но вот мысль: а что, если самое главное я и не писал вовсе? Оно просочилось между слов , осталось в полях, выцвело меж строчек. Может, ангел-хранитель писцов не читает текстов, а собирает следы труда: морщины от концентрации, капли пота на полях , стертости от стирания ошибок. И из сего составляет книгу истинну, коя и предстанет  Богу. И тогда — успокоиваюсь. Пишу последнюю строку сего малаго свитка: «Господи, приими не написанное мною, но-прожитое в написании». И кладу перо. На сей раз — окончательно.

И се будет дело мое. И се будет вся смерть моя. И жизнь. Аминь.