Глава 10. Крепостной перрон

Воздух в тоннеле, ведущем к Павелецкой, был уже другим. Не просто спертым и сырым — он вибрировал. Вибрация шла откуда-то издалека, через толщу бетона и земли, и отдавалась в костях глухим, непрерывным гулом. Не гул вентиляции. Гул войны.

Алексей шел впереди маленькой группы — всего пять человек, включая Боцмана. Это был не штурмовой отряд, а разведка. Их задача — незаметно выйти к служебным выходам за главной линией обороны Феникса, оценить расположение сил и, по возможности, совершить диверсию. Все остальное — дело групп Олега и основной атакующей силы Орла.

Алексей вел их по памяти, по тем забытым служебным тропам, о которых знали только старые работники метро и такие же беглые постовые. Они двигались бесшумно, обходя посты, замирая при каждом скрипе рельса или далеком окрике. Боцман шел за ним, как тень, его шрамированное лицо — непроницаемая маска, глаза сканировали каждый сантиметр темноты.

Когда они наконец выбрались в узкую техническую нишу с обзором на главный подход к станции, Алексей замер.

Павелецкая, которую он покинул, была унылой казармой. Та, что открылась его взгляду теперь, была крепостью на осадном положении.

Станционный зал стал едва узнаваем. Турникеты и ларьки снесены, превращены в груды битого бетона и арматуры, из которых торчали стволы пулеметных гнезд. Вдоль платформы стояли тяжелые стальные щиты, сваренные из листов обшивки вагонов, с узкими амбразурами. На сводах, в бывших рекламных нишах, оборудованы огневые точки. Всюду — колючая проволока, мешки с песком, ящики с боеприпасами.

И люди. Их было в разы больше, чем в мирное время. Они носили одинаковую, потертую форму Феникса, но не все — многие были в гражданском, с повязками на рукавах. Мобилизованные. Двигались не апатично, а быстро, почти бегом, но в их движениях не было уверенности — лихорадочная поспешность, глаза бегали по тоннелям, лица бледны и напряжены.

Над всем этим висел пронзительный, разрывающий тишину вой сирены. Сигнал тревоги, который, казалось, никогда не прекращался.

— Крепко окопались, — сипло прошептал Боцман, его взгляд холодный и оценивающий. — Но видно — нервы натянуты. Смотри.

Он указал на главную баррикаду у бронедвери. Там, среди группы офицеров Феникса, Алексей узнал Капинина.

Его бывший начальник изменился до неузнаваемости. Сгорбленные плечи отведены назад, на засаленной, пропыленной гимнастерке красовались новые, кустарные нашивки. У пояса — не просто пистолет, а массивный револьвер. Лицо, всегда серое от усталости, теперь было землистым, обтянутым кожей, как пергаментом. Но в глазах горел не прежний животный страх — иное: лихорадочная, отчаянная решимость загнанного зверя. Он командовал. Отдавал приказы, и подчиненные вздрагивали, но подчинялись мгновенно.

Рядом с ним стоял молодой офицер — лет двадцати, не больше, с испитым, бледным лицом. Он внимательно слушал Капинина, кивал, но в каждом его движении сквозила неуверенность. Он то переминался с ноги на ногу, то поправлял съезжающий ремень автомата, то вдруг резким движением вытирал нос рукавом — жест нервный, почти детский. Глаза у него были красные, с темными кругами, и смотрели они не на Капинина, а куда-то сквозь него, в темноту тоннеля, откуда должны были прийти.

Алексей смотрел на Капинина и чувствовал холодный, личный удар где-то под ребрами. Потом перевел взгляд на молодого. И замер.

— Хорошо, — беззвучно выдохнул Боцман. — Дисциплина на страхе. Но страх — плохой цемент. Треснет при первом сильном ударе.

---
Их целью был маленький, неприметный щиток управления в нише за баррикадой. От него шли кабели к мощным приводам главных гермоворот. По плану — вывести из строя, лишив Феникс возможности полностью заблокировать тоннель в случае прорыва.

Пользуясь суматохой — где-то в дальних тоннелях уже гремели первые взрывы, началась диверсия Олега, — Алексей и Боцман, пригнувшись, просочились к щитку. Алексей, вспомнив навыки со времен фермы, где чинили генераторы, быстро нашел главный рубильник. Боцман в это время, работая с потрясающей для его грузной фигуры ловкостью, закрепил на своде над проходом несколько компактных зарядов, соединенных белым шнуром.

— Готово, — прошептал Алексей, обжигая пальцы о выбитую искру от замкнутых контактов. Рубильник мертв. Гермоворота теперь можно закрыть только вручную — это займет драгоценные минуты.

— Отходим, — кивнул Боцман. — Заряды на таймере. Когда главные силы пойдут, здесь будет красивый обвал. Их подкрепления попробуют пробиться через гору бетона.

Они начали отползать назад, к укрытию.

И тогда Алексей увидел ЭТО.

В стороне от главного зала, в бывшем торговом павильоне, была развернута палатка полевого лазарета. Оттуда доносились не крики — стоны, сдавленный плач, резкие, отрывистые команды. И еще — странный, сладковато-химический запах, пробивавшийся даже сквозь едкую вонь дезинфектора и горелой плоти. Тихий, но настойчивый, как живое напоминание.

Алексей замер, вглядываясь. У входа в палатку стояла бочка с тлеющими углями, в ее жаре что-то шипело. Все, кто находился внутри и выходил наружу — санитары, врач в окровавленном халате — были в марлевых повязках, плотно закрывавших нос и рот. Некоторые носили старые противогазы. Их глаза над масками были широко раскрыты от напряжения и… страха. Не страха перед боем.

Боцман потянул его за рукав — Алексей не шелохнулся. Он увидел, как двое санитаров вынесли из палатки носилки, накрытые окровавленной брезентовой тканью. Ткань лежала необычно — под ней угадывалось не одно, а два сросшихся, бесформенных тела. Санитары, не глядя друг на друга, швырнули носилки в бочку с углями. Вспыхнуло яркое, жирное пламя, воздух наполнился смрадом горелого мяса и волос. Тот самый сладковатый запах на миг усилился, а затем был перебит гарью.

Алексей почувствовал, как Боцман рядом с ним замер. Они смотрели на одно и то же. Потом Боцман медленно перевел взгляд на Алексея. В его глазах не было вопроса — было понимание. То, о чем они не говорили, только что подтвердилось самым страшным образом. Боцман чуть заметно кивнул — самому себе, своим мыслям — и снова дернул Алексея за рукав.

— Двигай.

Алексей очнулся. Они растворились в темноте служебного тоннеля, оставив за спиной крепость, готовую вот-вот рухнуть под комбинированным ударом извне и таящую внутри собственную, биологическую мину замедленного действия.

Алексей шел, и в его ушах, поверх гула крови, стоял не вой сирены, а тихий, влажный шепот, будто доносящийся из самой глубины станции. И перед глазами все еще стоял тот молодой офицер, вытирающий нос рукавом и переминающийся с ноги на ногу.

Сколько ему осталось? Час? Два?