Глава 11. Три силы распада

Тоннель взвыл. Глухой гул, копившийся часами, прорвался наружу чудовищным симфоническим взрывом. Это был не один звук, а какофония: дребезжащий визг сирены, перекрываемый ревом двигателей бандитских дрезин; приглушенные, а затем все более частые и резкие хлопки выстрелов; нарастающий, как прибой, гул голосов — команд, криков, предсмертных воплей.

План Орла сработал с кровавой, хирургической точностью. Взрыв зарядов Олега в тылу вызвал панику и оттянул резервы. В тот же миг, когда ослабленная оборона Феникса дрогнула, главные силы бандитов обрушились на пролом, оставленный подрывом Боцмана. Гермоворота, лишенные питания, застыли, превратившись в неподвижную, ржавую ловушку. Теперь тоннель не запирался — он захлебывался.

Алексей, прижавшись к холодному бетону служебной ниши, наблюдал за началом атаки. Он был не бойцом, а наблюдателем, тем самым «проводником», чья работа уже была сделана. И теперь, глядя на то, что он помог развязать, он чувствовал не триумф, а полую, звенящую пустоту где-то в районе желудка. Его пальцы непроизвольно сжали приклад автомата — не для стрельбы, а чтобы удержать дрожь.

Феникс сопротивлялся с ожесточением обреченных зверей. Он видел Капинина — его фигура металась у баррикады, револьвер в его руке разряжался, потом снова заряжался кем-то из подносчиков. Голос бывшего начальника, всегда сиплый, теперь сорвался на хриплый, нечеловеческий рев, в котором нельзя было разобрать слов, только безумную команду «ДЕРЖАТЬСЯ!». Люди держались. Пока их расстреливали за отступление, они держались. Но бандиты Орла были не солдатами. Они были хищниками, вышедшими на кровавую охоту. Они не шли в лобовые атаки — они обтекали, просачивались, вцеплялись в слабые места и рвали их, используя захваченных мирных как живой щит, забрасывая позиции гранатами, снятыми с убитых.

Станция, его серая, ненавистная казарма, агонизировала. Воздух стал невыносимым. К привычным запахам ржавчины, пота и «царь-белка» добавились новые, острые ноты: едкая гарь от сгоревшей проводки, сладковато-тошнотворный душок горелой плоти из лазарета и, главное, все усиливающаяся, пронизывающая все химическая сладость — «дух Скорби». Он висел теперь не фоном, а плотным одеялом, пропитывая одежду, волосы, легкие, вливаясь в сознание вместе с каждым вдохом.

Брызга чего-то горячего ударила в щеку. Он не вытер. Просто стоял и смотрел, как его прошлое сжирает его будущее.

---
Именно там, в эпицентре самого страшного месива, где в узком проходе у заблокированных гермоворот столкнулись лоб в лоб основные силы, и произошла «катализация».

Алексей сначала не понял, что видит. Казалось, груда тел — бандитов, бойцов Феникса, нескольких растоптанных мирных — вдруг пошевелилась. Не от того, что под ней кто-то был жив. Ее поверхность… заколыхалась. Словно под ней закипела вода. Потом послышался звук — не скрежет и не хруст, а низкое, влажное хлюпанье, будто гигантский комок мокрой глины падает с высоты. Из-под груды, из луж смешанной крови, химикатов и конденсата, начали выползать струйки черно-бурой, маслянистой слизи. Они стекали к центру, сливались, набухали.

"Нет." Мысль ударила сухая, четкая. "Не сейчас. Не здесь."

Но «оно» не слушало. Биомасса не молилась и не готовилась. Она «вспыхнула». Процесс, который в депо занимал минуты, здесь, в котле адских температур, страха и химического коктейля, произошел за секунды. Бесформенная масса вдруг резко сжалась, а потом выбросила из себя отростки. Они не были щупальцами. Это были «конечности», собранные на скорую руку из того, что было под рукой: обломки костей, скрепленные черной смолой, куски арматуры, застрявшие в плоти, обрывки ремней и формы. И на вершине этих костяных конструкций торчали обломки оружия — штыки, ржавые лезвия, острые осколки металла.

Химеры. Они родились не для молитвы, а для бойни.

Алексей смотрел, как первая из них — с туловищем, напоминавшим скрюченный позвоночник, увенчанный раздробленным черепом, — рванулась в сторону ближайшей схватки. Ее движения были порывистыми, неестественно быстрыми, как у огромного насекомого. Она не разбирала — впилась костяными когтями в спину бандиту, рвущему чеку с гранаты, и в следующее мгновение уже раздирала горло бойцу Феникса, пытавшемуся прицелиться.

Он знал, что должен бояться. Но страха не было. Было только холодное, отстраненное любопытство: "Значит, вот вы какие? Когда не молитесь, а жрете."

Хаос, и до того достигший предела, перешагнул через него. Теперь это была не битва, а трехсторонняя мясорубка.

Бандиты, ошалевшие от появления нового врага, первым делом открыли по тварям шквальный огонь. Пули крошили костяные пластины, вырывали куски жидкой плоти, но не останавливали их. Химеры, казалось, не чувствовали боли. Они просто двигались к источнику угрозы, сметая все на пути.

Феникс, и без того разваливающийся под напором, получил удар в спину от самого Метро. Капинин, увидев, как костяное чудище разрывает его ординарца, на секунду замер, и на его изможденном лице Алексей увидел не страх, а полное, абсолютное недоумение. Конец света пришел не в том виде, в каком его ждали. Затем комендант вскинул револьвер и выстрелил химере в «голову». Череп разлетелся осколками, но тварь лишь дернулась и продолжила двигаться, управляемая каким-то иным, коллективным импульсом.

---
Алексей оторвался от стены. Надо было выбираться. Пока все три силы заняты взаимным истреблением. Его взгляд метнулся по залу, выискивая знакомый силуэт. Олег. Там, у входа в служебный тоннель, шла своя отдельная схватка. Сталкеры, отбиваясь и от бандитов, пытавшихся их «присоединить» к общей атаке, и от выползшей из-за угла химеры, отступали. Олег стрелял короткими, точными очередями, целясь в суставы костяной твари. Гром, прикрывая его, отмахивался прикладом от озверевшего бандита. Они выживали. Как и он должен был.

Он рванулся от укрытия, петляя между грудами хлама, спотыкаясь о тела. В ушах стоял сплошной рев — уже невозможно было различить отдельные звуки. Лицо обжигали брызги чего-то горячего — крови? Химикатов? Он не знал. Все его существо было сконцентрировано на одной цели — проход за спиной Олега. Его единственный шанс.

Он пробежал уже больше половины пути, когда мир взорвался.

Сначала — ослепительная белая вспышка где-то сбоку, будто кто-то ударил его по голове раскаленным ломом. Потом — абсолютная тишина, наступившая на долю секунды. И только затем, с опозданием, в сознание ворвалась боль. Острая, раздирающая, огненная волна, которая вырвалась из правого бока и мгновенно затопила все тело. Воздух с силой вырвался из легких со странным, сипящим звуком. Ноги перестали слушаться. Он сделал еще шаг, неуклюжий, пьяный, и рухнул вперед.

Удар о бетон почти не почувствовался. Все заслонила боль и странная, нарастающая теплота, растекающаяся под робой. Он упал на бок, лицом к центру зала. Рука сама потянулась к источнику тепла, наткнулась на мокрое, липкое, на разорванную ткань и что-то мягкое, страшно выпирающее наружу. Пальцы нащупали что-то мокрое, скользкое, слишком теплое. Оно пульсировало. В такт сердцу. Или вместо него.

"Ребро? Кишки?" Мысль была отстраненной, как будто не о его теле.

Он лежал, истекая кровью в липкую, отравленную лужу, и наблюдал. Звуки вернулись, но теперь они доносились как будто из-за толстого стекла. Он видел, как три силы распада — слепая ярость Орла, бездушная машина Феникса и алчная, всепожирающая биология Скорби — крушили друг друга, разрывая на части то, что когда-то было его домом, его тюрьмой, его адом. Своды трещали под новыми взрывами, где-то рухнула часть платформы, похоронив под собой и атакующих, и обороняющихся. Химеры, словно санитары этого безумия, добивали раненых, срастались друг с другом, образуя еще более уродливые гибриды.

Боль стала далекой, плывущей. Сознание начало соскальзывать в теплую, густую тьму.

Последним, что он увидел перед тем, как провалиться в нее, было лицо Олега. Перекошенное, злое, живое. Олег орал что-то, но звука не было. Только его открытый рот и бешеные глаза. А потом и это исчезло.

---
— Блять! БЛЯЯЯТЬ!

Голос Олега, всегда сдержанный, хриплый, сейчас рвал глотку в немой ярости. Он стоял над телом Алексея, отстреливаясь на автомате от выползающей из-за обломков химеры. Пули крошили кость, но тварь ползла ближе.

— Гром, тащи его, сука! Живой еще!

Гром, окровавленный, с глубокой раной на плече, навалился на Алексея, пытаясь подхватить под мышки. Тело было обмякшим, тяжелым, из раны на боку хлестала темная кровь.

— Не выходит, Олег! Пуля в живот или в печень! Тащить — истечет по дороге! — проревел Гром, его лицо было искажено не болью, а бессильной злобой.

Олег посмотрел на Алексея. Глаза были закрыты, лицо — цвета мела, но губы чуть шевелились, выдыхая кровавые пузыри. Он был еще в сознании. На каком-то краю.

Рядом раздался новый взрыв, и свод посыпался дождем пыли и мелких осколков. Химера воспользовалась моментом и рванулась вперед. Олег разрядил в нее весь остаток магазина почти в упор. Тварь развалилась на куски, которые еще несколько секунд дергались на полу.

— …не… тащите… — еле слышный хрип вырвался из груди Алексея. Или ему показалось. Голос мог быть где угодно — в голове, в гуле станции, в шорохе осыпающегося бетона.

Олег замер на секунду. Его лицо, покрытое сажей, потом и чужой кровью, дрогнуло. В его глазах, всегда холодных и расчетливых, мелькнуло что-то человеческое — яростное, горькое, почти отчаянное. Он не был сентиментальным. Но этот пацан… этот упрямый, везучий, идиотский пацан с материнской песней в голове… Он был «ихним». Выжившим. А в этом мире выжившие были редкостью, которую нельзя было просто так бросать.

Но Гром был прав. Тащить раненого в таком состоянии через кишащий химерами и бандитами тоннель — самоубийство для всех троих.

— Блять… блять, блять, блять… — Олег выругался уже тише, сдавленно, срывая с себя почти пустой магазин и швыряя его в сторону. Он быстро наклонился, сунул руку за пазуху Алексея, нащупал и вытащил ту самую, потрепанную тетрадь. Она была залита кровью, но цела. На секунду Олег замер, глядя на бурые разводы на обложке. Потом сунул тетрадь себе под разгрузку. — Прости, браток. Не вышло.

Он встретился взглядом с Громом. Тот, стиснув зубы, кивнул. Решение было принято. Не героическое. Не благородное. Просто единственно возможное.

Олег с силой дернул чеку у последней гранаты на своем разгрузочном жилете и положил ее рядом с Алексеем, подсунув под его тело, чтобы не было видно.

— На посошок. Кто подойдет — встретишь с музыкой.

Потом он развернулся и, не оглядываясь, рванул Грома за рукав.

— Пошли. Пока не обвалилось все.

Они бросились в черный зев служебного тоннеля, даже не пытаясь больше стрелять. Просто бежали, спотыкаясь, давясь кашлем от едкого дыма, унося с собой ярость, горечь и окровавленную тетрадь.

А Алексей остался лежать один в горящей, рушащейся, пожираемой самой собой станции, с гранатой под боком и с теплой тьмой, настойчиво затягивающей его на дно.

Где-то в отдалении, сквозь грохот, ему почудился голос матери. Напевала ту самую, старую песню. Или это ветер гулял по тоннелям? Или просто кровь шумела в ушах, сворачиваясь в лужице под щекой?

Он не знал. Уже ничего не знал.

Последним звуком, долетевшим до него перед тем, как сознание окончательно отключилось, был не взрыв, а удаляющийся, полный бессильной ярости крик Олега, растворяющийся в грохоте конца света.