Клише

(Почти правда)

Я был в гостях у моей приятельницы Джулии. Она праздновала двойной день рождения (свой и сына), все в один день.

В первой половине приходил Вини Пух – неопытный парень, краснеющий и более походящий на Пятачка, дети довели его до такой истерии, что, уходя, он забыл бочонок с медом (ненастоящий, естественно) и перчатки, за которыми позже вернулся.

Примерно после четырех пополудни собрался более взрослый контингент, не краснеющий при общении, высказывающий все, что думается, и я точно знал, что у Джулии в гостях не действует никаких табу.   

Мы пили за «недовольство собой», говорили о заслугах, спорили о таланте счастливчиков, попавших в «Дебют» и на «Авторскую сцену». Перемывали косточки самым замшелым коллегам, но руки доходили и до тех, кто выходил в финал «Евразии» и был замечен на семинаре писателей.

Выпили только одну бутыль вина, обсуждая фантастов, что впереди планеты всей, что перекрывают кислород мейнстриму. Вот бы им намылить рожу, и были готовы это сделать, зная один адрес на Пролетарской, но нас остановили – подали горячее, и мы набросились на манты, как будто, съев это блюдо, злость на собратьев по перу, кто пишет о несуществующих мирах и вражде между планетами, сойдет на нет.

Потом пришла интересная девушка Оля, работающая с Малаховым, и мы очень хорошо поговорили о перспективах ее карьеры. Трудясь рядом с «мэтром здоровья и долголетия», она напротив ощущала упадок сил, и только снимая свой фильм на мотив «Воскресенья» Толстого, чувствовала, что живет. Я что-то говорил о плагиате и что нужно найти такой сюжет, чтобы не возникала ни одна ассоциация.

Как-то совсем неожиданно появилась еще одна дама. Когда я говорил с сидящей напротив меня собеседницей (или собеседником, что реже), антураж вокруг мог меняться по несколько раз в час. Люди подсаживались, и если находили, что разговор их занимает, то включались, если же нет и чувствовали, что не смогут перекричать нас новой, более интересной для них темой, уходили в поисках другого места, коих было предостаточно.

Ванесса, как она себя называла, что невольно причисляло ее к чему-то более возвышенному, нежели простое русское общество, – тоже, как и Оля, работала на телевидении, преобразовывая «звезд» в ведущих.

Однако как бы Ванесса не любила свою работу, нутро ее не выдержало, и через пятнадцать минут лести про телик и людей, рядом с которыми приходиться «светиться» ради приятного времяпрепровождения миллионов зрителей, она стала ругать свою работу и использовать такие жаргонизмы, что мне показалось, что ее прошлое так или иначе связано с тюремным заключением.

Пришлось выпить, выйти в подъезд, выкурить сигару, что расслабляет и делает всех врагов братьями, и уже, вернувшись, мы говорили о ее планах в карьере и на отпуск – летом Тибет, осенью молодняк, зимой  Мальдивы, весной старая гвардия. 

Я не следил за временем. Мне нравилось, что у Джулии в гостях чувство времени пропадает. На кухне не было часов, правда, были встроенные, в плите, но они показывали точное время из другого полушария. Казалось, я ничего не ел, больше пил, но мне и не нужно было – будто закусывал нашими беседами, чувствуя себя сытым безмерно. 
 
Я сидел в окружении женщин, меня спрашивали, я рассказывал о Гоголе, сравнивая его профиль со своим. Все стали смотреть на меня, даже выключили свет, чтобы увидеть на стене тень, а присутствующий художник Павел Х. обещал написать меня и назвать «То ли Гога, то ли Гоголь». Потом про это забыли, так как вино уже смешали с шампанским и было трудно усидеть за одним столом. Все разбрелись по квартире.

Я, кажется, говорил с поэтессой Кошкиной, и она читала мне что-то из своего, помнится, с налетом Ахматовой. В ее поэзии было много «тся» – «нравится», «жмурится», «хмурится». А потом она и меня попросила прочитать. Но я не пишу стихов, разве что когда-то совсем давно, и все они были посвящены кому-то определенно, и читать их сейчас этой девушке с странной фамилией было бы нечестно.

Я вспомнил одно стихотворение, и мне так захотелось его озвучить, скорее чтобы смутить ее. Когда уже за полночь, много выпито, есть желание подурачиться, и перед тобой объект, который только того ждет,  – сам Бог велел.

Он тоже человек, пусть бритый и раздет,
Он пьян и одинок, разутый до порток,
Он тоже хочет есть и драться,
Он первым хочет быть в двадцать.

Я декламировал, как Маяковский, вколачивая каждое слово. Кошкина смотрела на меня, вздрагивая при каждом вколоченном слове, затем попробовала поцеловаться, но я наклонился, и мы ударились головами.

Мне показалось, что идет кровь, и я пошел в ванную, где меня по ошибке закрыли. Я стучался, и меня не скоро выпустили. Было уже часа четыре ночи, и некоторые куда-то спрятались, и я тоже захотел исчезнуть, чтобы приостановиться, но меня поймали, всучили бокал и заставили пить за день Победы, город на Неве и тот, что еще не может определиться с названием.

Я утверждал, что нужно дать ему шанс, и он что-то придумает на зависть или назло, но меня перекрикивали и хулили столицу за отсутствие вкуса, что она как русская бабка с немецкими пирогами. И мы что-то пили горько-сладкое на вкус, хотя все равно ни к чему не пришли, оставаясь каждый при своем мнении.

Меня уже мутило, один за другим приходили утренние люди, забирая с собой ночных, и я не заметил, как уснул. Меня перенесли на диван, где я и проспал до самого утра. Ночью казалось, что кто-то по мне ходит, и на всякий случай я выставил пальцы. Конечно же, какой-то умник нацепил мне записку «Не сгибать».

В полдень я проснулся. Вокруг никого не было. Кот Френд спал в детском боулинге, как подбитая кегля. Я встал и направился по коридору, еще сам не понимая куда. На кухню, ванную, балкон? Или просто туда, где есть «кто-то живой». Свернув во второй коридор, ведущий на кухню, я услышал шаги.

Джулия лениво шаркала тапочками, варила кофе в турке, одновременно закидывая тарелки в посудомоечную машину. Когда появился я и неслышно присел за стол, она вздрогнула и едва не уронила салатницу.

– Ты меня напугал. 

– Прости, ошибся вселенной, – согласился я.

Я пошел в душ, сел в ванную, так как при моем "веселом" состоянии лучше все делать сидя. Струи воды контрастных температур вернули мое былое обличье, правда, голова не перестала гудеть, пульсируя вопросами типа: «Может быть, не надо было столько пить?», но тут же приходило успокоение: «Я же пил не один».

Джулия мне предложила кофе, и я тянул его, вспоминая подробности вчерашнего. Как обычно, я извинялся, так как большая часть произошедшего оставалась скрытой для меня: я помнил, что происходило вокруг, но не помнил, что делал сам.

Спасает кофе, утренние разговоры, помогающие все прояснить. И я ждал, допивая бодрящий напиток, но Джулия не торопилась. Она сердилась на кофе, что он вкусный лишь когда его кто-то пьет или когда приносят в постель, а когда варишь его сам – как горелый овес. За этим странным началом утра нас застал Артемка, ее сын. Он тер глазки и не понимал, почему на его месте сидит какой-то мужчина в халате и тапочках.

– Иди к себе в комнату, – устало сказала Джулия.

– Ну, мама? – закапризничал он.

– Все, давай, – резко сказала она, не желая спорить, требуя прямого повиновения.

Мальчик нехотя поплелся обратно. Джулия рассказывала о способностях сына – безошибочно определять день недели по дате. Но мы это так и не проверили, вот бы сейчас, но он уже скрылся в своей комнате.

Артемке было четыре, и Джулия могла работать, но не хотела возвращаться в школу, где когда-то начинала. Параллельно она писала. Ее сказка «Тяф» получила какую-то премию в «Дебюте», потом она попала на семинар, где мы и познакомились.

Ее муж занимался туристическими банями и благосклонно относился к частым ночным «праздникам», понимая, что жене это нужно. Ее спасали дни рождения, встречи друзей "из одного теста", она собирала их всех под одной крышей, веря, что это помогает не только ей. 

– Я так надеялась на него, – неожиданно сказала Джулия. Глаза были пустые, без краски казались еще более прозрачными, будто набросок карандашом.

«Непришедший» – тоже не бухгалтер, зовут его Эдуард, он сделал несколько программ, да что там – у него свое телевидение, и когда-то он был... женщиной.

Появился Артемка, чтобы повторить попытку, а я – проверить его способности ребенка-индиго.

– 19 мая?

– Воскресенье, – сказал он после небольшой паузы. Я тут же залез в ежедневник, пролистал до нужной даты и был безмерно удивлен.

– Правда. 25 июля? – продолжил я экзамен, не веря, что такое может быть.

– Четверг, – ответил тот, думая еще меньше. И снова был прав.

На следующей неделе ОН появился.

Мы решили устроить еще один вечер, так как уж очень не хотелось, чтобы прежнее состояние эйфории улетучилось. Чтобы его сохранить, чтобы горел огонь наших желаний общаться, спорить, пить только под нужное слово, следует его поддерживать, и мы поддержали. И огонь, и Джулию.

Все были почти в том же сборе. И я почему-то снова оказался в компании с Кошкиной, которая читала мне стихи, и я тоже:

Выпивая чашку капучино,
Размышляя веером из книг,
Мне холодный взгляд несет Марина,
Забавляя челкой свой парик.
У нее из времени секунда
Часовая выпала давно
И недельная, увы, затухла,
Годовая с нею заодно...

Та попросила продолжить, несмотря на мое молчание, как будто точно знала, что есть продолжение. И я продолжил – во мне уже была бутылка домашней наливки, горячая семга и разговоры о конце света, переходящие в крик. А теперь Кошкина-Ахматова, и моя поэзия, про которую я только с ней и вспоминал.

Распивая на балконе виски,
Составляя из суждении толк,
Мне знакомая несет ириски,
На ходу снимая скользкий шелк.
У нее час времени из жизни
Выпал, и ты с нею заодно
Скуки ради, наслаждение втиснув
В серое унылое панно. 

Кошкина больше не делала попыток сближения, но мне самому захотелось почувствовать ее помаду на вкус, только я не мог найти подходящей причины, и все как будто мешало – то звезды слишком ярко светили, то темы, что обсуждали внутри, были слишком интересны, чтобы от них отворачиваться.

Потом явился «НЕПРИШЕДШИЙ».

Он был с растительностью на лице, в мужском костюме, и нельзя было сразу сказать, что у него такое ИНТЕРЕСНОЕ ПРОШЛОЕ.

Мы, наверное, так бы и не столкнулись с ним, если бы не случайность.

Джулия запрещала всем гостям без исключения входить в спальню. Но когда поздно, и в голове, и во всем теле раздрай, и ты готов перейти не только море, но и галактику семимильными шагами, для тебя все двери открыты, не думаешь о запретах.

Я завернул туда как-то неожиданно, думая прилечь на минутку-другую. Единственное место, где тихо и можно уберечься от разных поползновений. Не смог найти выключатель, провел рукой по всей стене, задел какую-то рамку, но не уронил. Понимая, что если буду искать дальше, то переверну все и, нащупав кровать, я упал на нее. Хотя РУХНУЛ больше подходит. 

Лежал недолго. Я не спал, воспринимая все, что происходило вокруг – множество раз мимо комнаты проходили, останавливались, решаясь войти, но табу, наложенное хозяйкой останавливало, и они шли дальше, гремя бутылками, иногда падая так, что вздрагивал весь дом и по одной из стен прокрадывалась дрожь, передающаяся всей квартире.

Так я бы и лежал до самого утра, наверное, и получил от Джулии салат из недовольства на завтрак, но неожиданно услышал, как отворилась дверь и кто-то, осторожно переступая, вошел в комнату. Я почувствовал, что этот кто-то подсел рядом. Резко пахнуло вином и дорогими духами. Послышался шорох – он снимал пиджак. Зачем? Чтобы прилечь?

Было темно и, конечно же, меня не заметили.

Я заворочался, стараясь делать это как можно демонстративнее, показывая, что он здесь не один. Он вскочил, тут же нашел выключатель, правда, от ночника на стене.

– Кто… – растерялся он, рассматривая меня, прищуриваясь, – а это вы… вы,  кажется, друг Джулии. Писатель? Так?

Мне не понравилось, что он говорил обо мне, будто знает все, вкладывая в слова – «Знаю я вас таких». Хотелось ответить: «А вы тот самый, или самая…?». Тем не менее я кивнул.

– Я тоже пишу, только у меня не хватает фантазии. Чтобы сочинить что-то, нужно  как соковыжималка, выдавать чистый сок без примеси.

Мне не хотелось говорить об этом – хотелось выйти из неловкого положения, но писательское любопытство взяло верх. Была тема, которая меня волновала. По сравнению с ним я был менее интересен.

- Вот у вас, наверное, совсем другая жизнь.

– Другая? Не значит лучшая, - усмехнулся он.

- Если в жизни нет удовольствия, то должен быть хоть какой-нибудь смысл.

- Смысл? Свое телевидение, пятнадцать передач в день. Я читаю, отбираю, пилотный выпуск, если рейтинг нормальный, запускаю. Да. Увольняю плохих сценаристов. Ведь из этой сотни только один и работает, а все остальные – так, берут что-то готовое и выдают за свое. Но все равно, у меня нет этой головы… как у них, как у вас, молодой человек.

Он стал рассказывать о своих сотрудниках, и я впервые за вечер почувствовал себя священником. 

–Я боюсь, они лучше меня, – дрожащим голосом признался Эдуард. – Я выше, главнее, я им плачу, но зная мое прошлое...

Вот оно! Сейчас. Он сам про это начал. Мне не хотелось, хотя подсознание нудило выяснить «что ему не жилось?».

Мне даже показалось, что он сейчас уйдет, хлопнет дверью и никогда не позволит меня спросить об этом, обходя стороной мое общество. Но он скрипнул кроватью, тяжело вздохнул, давая понять, что готов продолжить.

– Я был клише, – произнес он медленно, с паузой после каждого слова-вздоха. –  Женщиной. Как все.

С самого детства мне говорили об этом.

Как вспомню, был такой худенькой девочкой, стоящей под проливным дождем в порванных сандалиях. Мне не хотелось идти домой, потому что дома меня ждала мама, которая относилась ко мне также как и всегда и папа, знающий мои слабости и вечно повторяющий свое «я твой папа, а ты моя лапа».

К тому же эта комната, которая была для меня чужой. Она была сделана для меня, но для меня – девочки.

Эта комната была похожа на тысячи других комнат, и мы ели на обед борщ, как наши соседи и ходили в один и тот же универмаг по воскресениям.

Я не понимал, почему мы должны быть как все. Почему нельзя делать все по-своему? Неужто нельзя приготовить суп из чечевицы или просто обедать макаронами с сыром.

В обед должен быть суп! Черта с два! 

Он замолчал, с трудом глотая слюну. 

– Я не понимал, зачем бог создал меня такой – все во мне было против того, чтобы стать женским.

Мое тело подсказывало мне, что не хочет идти за девочками, болтать попусту и мечтать о новых колготках. Мне не нравился крем для загара, шампунь, любая косметика было излишеством.

Эти длинные волосы, которые так нравились маме, папа говорил, что настоящая женщина не носит брюки и мама с ним соглашалась, обрекая меня на долгую муку в юбках, платьях, длинных, коротких, разных…

Я пытался поговорить с мамой, задал ей вопрос «почему все девочки такие одинаковые?», почему мне не хочется быть одной из них?

Мама сказала что-то в духе того, что я маленькая и еще приду к этому. Но и к двадцати годам я думал также. Если будучи маленькой я не понимал, почему меня так норовит облачиться в костюм и попробовать на деле папину бритву, но спустя годы, я уже знал, куда ветер дует.

Я хотел пить, и совсем недавно спать, но все мои желания сейчас обернулись в одно страстное любопытство «А что же дальше?».   

– Я не знал, что это можно хоть как-то изменить. Не верил и почти не жил. Но потом прочитал в газете, что такая операция уже проводилась, и вполне удачно. И это стало моим наваждением. Я понял, что если я ничего не сделаю, то моя жизнь оборвется. Не важно как – главное что из этой жизни девочки я взял все. Дальше я в этой ипостаси существовать не намерен. Быть такой же как все – нет.

Странно. Я был в комнате с мужчиной, но это не вызывало двойственных чувств. Тональность голоса подсказывала, что передо мной не грубая сила, не ровня.

– А потом я решился. Родители перестали во мне видеть свою «отраду», работа никак не находилась, личная жизнь... ну, понятно же.

Отец спился, мать повторяла за ним «наша дочь как будто и не наша».

Но на операцию нужны были деньги. Большие деньги. Откуда мне было взять такую сумму? Я уже думал спуститься в метро с протянутой рукой, только не думал, что табличка с надписью «помогите на операцию по изменению пола» вызовет в людях сочувствие.

Не знаю, как меня занесло на съемочную площадку. Познакомился с бригадиром. Стал помогать и через год тоже поднялся. Потом попал на Шаболовку, где и разнюхал, из чего лепят телевизионные пирожки. Туда я пришел женщиной, уходил совершенно в другом облачении. Три года я был мужчиной в женской шкуре, собирая, во всем отказывая, откладывая.

Меня отговаривали врачи. Родители перестали вмешиваться в мою жизнь. Они, казалось, отвернулись от меня, позволив распоряжаться моим телом, сказав только: «У нас есть дочь, но нет сына. Запомни это».

И тем не менее он решился. Он рассказал, как лежал на операционном столе, как за два дня, в течение которых происходила экзекуция, несколько раз попрощался с жизнью, не думая, что сможет пережить это.

Боли не было, но были мысли, что преследовали до операции, когда наркоз начинал действовать и глаза уже закрывались, и он переставал ощущать язык и губы. А потом и  все тело стало таким мягким, как масло, что казалось, настал удобный момент –  лепи, что хочешь.

– Когда я очнулся, мне не хотелось открывать глаза, – говорил он с содроганием. – Боялся.

Рядом со мной сидел мужчина, но сейчас в нем плакала, именно плакала, женщина.

Я даже позволил себе представить, какая она была – высокая, с хорошей фигурой, громко дышала, грудь приподнималась. Привлекательная... Но теперь это мужчина. Ни  то, ни се... что-то другое. Оно?

– Ты что? – испуганно спросил он. Как произошло так, что я тоже разрыдался? - Ты в порядке?

Я не ответил. У меня не было достойного ответа, разве что «Не знаю, это все вместе как-то подействовало – и вино, и ночь, и рассказ». Но продолжал всхлипывать. Он встал, сделал вид, что не сильно торопится, долго надевал пиджак и наконец вышел.

Через минуту вышел и я, сел за стол, там еще заседали крепкие полуночники, преимущественно женского пола, обсуждающие мужчин и их полигамию. Я добавил, что и женщины тоже могут быть такими. Если бы не я, они бы продолжали говорить о сильной половине в одном ракурсе.

Дав затравку для спора, я стал не нужен. Вышел на балкон, где еще витал дым оставленных в пепельнице сигарет, отзвук моих стихов про «капучино» и про «двадцать лет». Нам не было двадцать, но ощущение разве обманешь?   

Я взял бутылку вина, и вышел, не прощаясь. Шел по улице, подсвечивающийся   появившимся в небе заревом, и думал о нем. Вино не помогало стереть вкус этой ЖИЗНИ.

После того случая он больше не приходил. Вечера продолжались, и я часто подначивал Артемку: «Что у нас было 14-го?», вспоминая посиделки.
Я читал стихи Кошкиной, потом была Дега, тоже поэтесса, и я что-то рассказывал, иногда облекая свои истории в рифму.

Потом я уехал. Долгое время жил в Питере, потом меня забросило в Калининград, и когда мне наскучили европейские булыжники, вернулся, чтобы вспомнить все былое. Первым делом хотелось повторить ту модель жизни, в которой я пребывал тогда, когда нам пусть и не было двадцать, но было такое ощущение. 

Я пришел к ней в гости. Меня встретил повзрослевший Артемка.

– 18 декабря.

Он пожал плечами и пошел звать маму.
 
– Как-то испарилось, – сказала Джулия, – утром проснулся, а способностей как будто и не бывало.

Пригласила меня к себе на кухню, мы прошли мимо ее спальни, и я увидел кровать и выключатель прямо над ней. Она налила мне чай и стала рассказывать. 

Вечеров больше нет, разве что раз в полгода бывают те же гости, без случайных визитеров на огонек. Но ничего не переходит в ночь и тем более утро.

Конечно, у многих перемены – Ольге доверили снять собственный фильм, Ванесса ушла с телевидения, переехала на Тибет, Кошкина перестала писать и занялась журналистикой. Джулия рассказывала о каждом – ведь, несмотря на отсутствие этих ночных бдений, они все так же созваниваются и живо обсуждают всех и каждого. Конечно, вспоминают и меня.

Мы пили чай с черничным вареньем, она делилась своим новым педагогическим опытом с Артемкой – они пытаются говорить только стихами, как в старые времена. А я спросил об Эдуарде.

– Ах, да. А он как-то исчез.

Мне всегда интересовало, что он делал у Джулии. Он же такой другой. Как будто совсем из другого мира.

– А почему он приходил… ? Ему все равно было некуда...

Он отозвался, откуда-то с Марианских островов, словно помахал рукой: «Привет, я там, а ты тут». Но мне не хотелось слишком приближать это воспоминание. Оно было на расстоянии двухсот или трехсот метров, и должно было там и оставаться. Именно там. 

–  Мама, ты почему так говоришь? – неожиданно воскликнул вошедший на кухню Артемка.

– Малыш, ты же меня простишь, – нашлась Джулия.

– Ишь…

На этом столе неоднократно проливали вино, но сейчас сменили скатерть. Та была темная с коричневыми ромбиками. Эта была светлая – с ягодами вишни, клубники, смородины.