Старший сын

За окном нескончаемым потоком проносились угрюмые тёмные деревья, намокшие от дождя, маленькие полустанки и жалкие разъезды с покосившимися заборами и осевшими домами, а Гришке казалось, что скорый поезд еле-еле плетётся. Хотелось выскочить из душного купе и мчаться впереди состава по рельсам.

Он бежал из Москвы, убегая, в первую очередь, от себя, любимой работы и обманщицы жены. Нет, не жены! Теперь уже не жены, тут же спохватывался Гришка, оправдывая своё бегство. Она ему никто, и не было в его жизни никогда этой женщины. Не было. Развод оформили без штампа, в паспорте не осталось и отметки о бывшем браке. Так положено по закону, если одна из сторон скрыла опасную болезнь.

Гришка сам попросил начальство перевести его в другой город, в любой, лишь бы подальше от Белокаменной. Ему предложили на выбор несколько крупных городов на Волге, он равнодушно ткнул пальцем в первый попавшийся на карте. Выбор пал на Саратов. Начать жизнь заново, с чистого листа, забыв прошлое как ночной кошмар, — вот к чему стремился Гришка, трясясь в прокуренном вагоне.

Он торопился забыть столичную жизнь, но стоило закрыть глаза, как вспоминался тот вечер, когда Агата впервые упала в припадке, а он, большой, сильный мужчина, мастер спорта по лыжам и биатлону, не знал, что с этим делать.

…С озорной симпатичной студенткой он познакомился на молодежной вечеринке. Встречались часто — допоздна гуляли на Воробьёвых горах и Чистых прудах, бродили в Сокольниках. Вдвоём им было хорошо везде. Он не мог наглядеться в бездонную глубину её карих глаз, надышаться ароматом копны рыжих волос и не переставал удивляться — за что ему, деревенскому пареньку, добившемуся карьеры военного и спортсмена, такое счастье? Можно ли поверить в такое?

Время от времени Агата внезапно исчезала. Иногда на несколько дней, иногда на неделю. «Агата в деревне, опять у нас тётка заболела», — сокрушались родители девушки, пряча глаза. «Какая хворая тётка попалась», — злился Гришка на Агату за непредвиденную разлуку и одновременно радовался в душе её чуткому доброму сердцу. Не каждая столичная красавица станет сиделкой у постели какой-то там родственницы в глухой деревне.

Мама Агаты особенно настойчиво обхаживала молодого человека, с многозначительной улыбкой называя ласково зятем. Тогда Гришку не насторожило, что его, провинциального парня, по большому счёту неотёсанную деревенщину, так привечают в этом доме, ведь обычно родители оберегают дочерей от «лимиты» и прочих приезжих, которые «понаехали тут». Вдруг девушка влюбится, а залётным ухажёрам только и надо от столичных невест квартиру да московскую прописку.

Первый приступ случился, когда молодожёны прожили только что созданной семьёй всего несколько недель. Хорошо, что это произошло на глазах Гришки, жена могла запросто погибнуть. Она повалилась на газовую плиту, когда разогревала чайник, а потом долго билась в припадке на полу. Он как парализованный смотрел на пену изо рта, на тело любимой, изгибающееся в конвульсиях.

— Как ты могла меня обмануть, почему скрыла? — он тряс за плечи рыдающую жену, призывая к ответу.

— Иногда после замужества организм перестраивается, приступы эпилепсии становятся реже. Мы с мамой надеялись на лучшее, думали, что поможет, но мне не повезло, болезнь только обострилась… — она смотрела жалобно и виновато.

Только тут Агата призналась, что поездки к тётке были лишь прикрытием — в это время она лежала в больнице с очередным приступом. Припадки между тем участились. Окончив институт, она так и не смогла выйти на работу и оформила инвалидность. Замечая, что отклонения в психике жены становятся всё более явными, Гришка метался в поисках выхода. Его не радовало продвижение по службе, очередные звания и звёздочки на погонах, жизнь в Москве, о которой так мечтал ещё в военном училище.

Известие о беременности жены уже не могло изменить его решения. Он понял расчёт тестя и тёщи — выдать дочь замуж за перспективного военного, чтобы потом, при любом раскладе, он смог её обеспечивать материально. Родители боялись оставаться с дочкой под одной крышей, на отдельную же квартиру денег не было. Обеспечить жильём инвалидку с ребёнком должен был муж-военный. Расчёт оправдался — алименты он высылал исправно. И вот теперь — бегство из Москвы.

…Шурочку Гришка увидел промозглым осенним вечером на набережной. Он только что получил очередное письмо от Агаты и осмысливал прочитанное, бесцельно уставясь на тёмную воду. Новая знакомая не обладала очарованием и красотой его прежней жены, да и статью подкачала — метр с кепкой, тонконогая, со смешным вздёрнутым носиком. Зато у неё были искренность и сочувствие, настоящая дружеская поддержка, в которой он так нуждался в тот момент.

Как только они поженились и обзавелись собственной квартирой, Шурочка сразу предложила взять мальчика Агаты к себе. «Пока он маленький, воспитаем его как родного сына, вырастим, дадим образование, зачем ему оставаться с больной матерью, мальчик ведь ни в чём не виноват», — убеждала Шурочка майора. Но Григорий был категорически против и приводил веские аргументы в защиту собственного взгляда на происходящее: болезнь может передаться генетически, да и на службе узнают о первой женитьбе, а это может помешать карьере военного, ведь сейчас он на хорошем счету у начальства. Ребёнок на стороне, вне брака — вообще позор. Не будешь же объяснять каждому встречному обстоятельства происшедшего, ещё, чего доброго, начнут жалеть.

«Позор» свалился как снег на голову в разгар весны, тогда старшая дочь Григория уже заканчивала девятый класс. Когда он появился на пороге, Шурочка опешила — вылитый Гришка в молодости: тот же разрез глаз, та же улыбка, даже ямочка на щеке та же. Только волосы другие — рыжие кудри до плеч, как у матери. Шурочка даже не стала спрашивать, кто он и к кому. И так ясно — наследник из Москвы.

С сыном Григорий проговорил ночь напролёт. Данил до утра жаловался отцу, как тяжело ему живётся с буйной матерью. Дед с бабкой уже давно её боятся и даже не навещают. Недавно мать изрубила топором всю мебель в квартире, и теперь нужно купить хотя бы стол и диван.

— Ты вторую семью завёл, нас с матерью бросил… — упрекал Данил отца. — Вон у тебя какие дочки растут, а я живи, как хочешь, мучайся с психически больной? А ты, оказывается, трус, хоть и при погонах. От проблем прячешься? Чистеньким хочешь остаться? Не выйдет. Я не вернусь больше в Москву, подыщешь мне здесь непыльную работёнку, да чтоб поденежнее, у тебя ведь наверняка полно связей. Жить у вас буду, пока хату мне не снимешь. Ты хотел откупиться той кооперативной квартирой, что мы приобрели на твои алименты и подачки? Когда-то дед с бабкой боялись оставаться с дочкой под одной крышей. Теперь не хочу и я, зачем мне свою жизнь портить. У тебя здесь настоящая семейная идиллия, а у меня в Москве — кромешный ад. Не хочу туда, и ты меня не выгонишь. Долги надо возвращать, батя.

Разжалобленный слезливыми рассказами сына, через неделю Григорий сдался и стал уговаривать жену оставить Данилу в Саратове. Но теперь уже Шурочка была категорически против нового члена семьи: «Когда-то я умоляла взять мальчика к себе. Он бы вырос в заботе и ласке, стал настоящим помощником тебе и мне, вырос хорошим человеком. Но тогда ты беспокоился о своей карьере и стыдился ребёнка. А теперь мне не нужен твой взрослый сын. Разве не видишь, это же наркоман с нарушенной психикой. Я не допущу, чтобы он плохо влиял на дочерей».

Шурочка была права. Данил действительно уже несколько лет как основательно подсел на иглу, даже успел получить срок, правда, по малолетке условный. Работать и учиться он не хотел, собираясь и дальше тянуть деньги с отца, как когда-то это делали бабка и мать. Проболтавшись месяц без дела и поиска работы в Саратове, но так и не дождавшись разрешения обосноваться здесь навсегда, Данил уехал обратно в Москву.

…Григорий намеревался повидаться со старшим сыном ещё раз, когда получил от него приглашение на свадьбу. Полковник долго колебался, лететь или не лететь — встреча с прошлым страшила. К счастью, была нелётная погода. Промаявшись в аэропорту сутки, он радостный вернулся домой и, обняв дочерей и Шурочку, с облегчением вздохнул — не судьба. Деньги на свадьбу отправил сыну по почте.

Через месяц из Москвы пришла телеграмма о смерти Агаты. Квартира для сына, заработанная отцом, освободилась. Григорий окончательно вычеркнул прошлое из памяти и закрыл неприятную страничку своей жизни навсегда. Чтобы не тревожила совесть.

Июнь 2006 г.