Непрописанный сон в городе Отливов

Он звался Хранителем, хотя хранить в этом опустошённом мире было уже нечего..
 Высокий, иссохший, он стоял, как дерево, выжженное молнией, но не упавшее. Он не был стариком, скорее был молод, но жизнь его хорошенько потрепала. Его одежда — наслоение пыли, тени и времени: длинный выгоревший плащ,  брезентовые штаны и пара сапог. Лицо его было картой выгоревших земель — глубокие трещины у глаз, рот — тонкая чёрточка, будто стянутая нитью. На поясе висел не меч в привычном смысле, а кусок остро отточенной арматуры, оплетённый проволокой вместо рукояти. Это была не экипировка. Это была его вторая кожа, оболочка, оставшаяся после того, как всё остальное внутри умерло. Его одежда была скрепами воспоминаний, обломками несуществующих войн. Он брёл по пустынному Городу Отливов, где море ушло навсегда, оставив после себя каменное дно, вросшее в фундаменты небоскрёбов. Воздух пах застоявшимися чернилами и солью из пустоты.

На закате он нашёл её у Западного Шпиля, похожего на сломанную иглу, безуспешно пытавшуюся зашить небо. Девушка сидела на троне из обломков, и её образ был диссонансом всему, что осталось от прежнего мира. Она была совсем юной и походила одновременно на ангела из разбитого витража и на забытую светловолосую куклу. Личико её было нежным и странно чистым, будто пыль забвения не решалась коснуться этих линий. Но главное — глаза. Огромные,  цвета тёмного аметиста. В них не было юношеской наивности, лишь тихая, древняя сосредоточенность, как у монаха, переписывающего священный текст. Она прижимала к груди Шар — матовый, фарфоровый, величиной с её голову. Внутри что-то переливалось, словно нефть в лунном свете. Она казалась его естественным продолжением — хрупким сосудом для невысказанной тайны.

— Что ты хранишь? — спросил он голосом, похожим на скрип несмазанных ворот.
— Тишину, — ответила она, не глядя на него. — Внутри — последняя тишина мира. Когда она лопнет, начнётся Шум. И всё исчезнет.
— От кого охраняешь?
— От них.

Девушка кивнула в сторону улицы. Наступал Час Сбора.

Из дверей, из трещин в тротуарной плитке, из пустых глазниц витрин поднимались Они. Все одинаковые: в длинных, до земли плащах, с лицами из мокрого картона. В руках у каждого — сачок на длинном древке. Они выходили синхронно, будто подчиняясь незримому камертону, и занимали места.

В каньонах бывших проспектов рождались Рыбы. Они не летали — они парили, как обрывки прокрученной киноплёнки, излучая тусклый, мерцающий свет. Это были не животные. Это были кристаллизовавшиеся осколки снов, забытых последними людьми перед тем, как мир опустел.

Тени в плащах начинали свой танец. Медленный, ритуальный. Они ловили Рыб сачками. Из каждой пойманной добычи они выцеживали в стеклянные склянки на поясах крошечную, тёмную каплю — инк. Сущность сновидения.

— Они что делают? — прошипел Хранитель, чувствуя, как леденящая волна поднимается к его горлу.
— Собирают чернила, — так же тихо сказала девушка. — Из снов. Чтобы дописать мир. Чтобы он стал законченным, логичным. Пустым. Мой Шар — это последний непрописанный сон. В нём ещё есть чистые поля. Незнакомые слова. Они хотят его дописать. Поставить точку.

Одна из Теней замерла. Повернула безликую голову. Её картонный взгляд упал на Шар. Не на девушку — именно на Шар. Существо сделало шаг в их сторону.

И Хранитель сделал то, для чего был рождён его импровизированный меч. Он встал между ними. Не только ради девушки. Ради этой последней незаконченности. Ради чистого листа в книге, которую жаждали закрыть.

В ту ночь он не просто  сражался — он ломал тишину. Его движения не были боем. Это был скучный, методичный разбор чужого механизма. Он  бился с тенями и  уничтожал их сачки. Его арматура, тупая и тяжёлая, ломала древки с сухим треском, рвала сети, и вместо крови из прозрачных тел исторгался тихий шепот — обрывки фраз, останки тех самых снов: «…помнишь запах дождя на асфальте…», «…обещала вернуться к…», «…кофе был слишком горьким…». Он не защищал, он мешал собирать. Он был помехой в отлаженном ритуале, живым гвоздём в скрипучей машине забвения. Это была тяжёлая работа - Они перли и перли на верную гибель, не считаясь с потерями.

Он отбился. На рассвете Тени растворились, как и Рыбы. Девушка гладила Шар.

— Они придут снова, — сказала она. — Они должны закончить сюжет. Ты — новый персонаж. Непрописанный. Ты нарушаешь канву.

Они пошли вглубь города. Хранитель понял свою новую роль. Он охранял не девушку. Он охранял возможность другого финала. Пока Шар цел, мир можно закончить по-разному. Можно вписать хоть одну строчку не о тоске, а о чём-то ином. О чём — он не знал. В этом и был смысл.

Очередная битва отгремела. Последняя Тень растворилась с тихим шуршанием календарного листка с первыми лучами солнца. Хранитель прислонился к стене, и его тело цепенело от напряжения. Не боль — пустота. Та пустота, что звенит в ушах, когда крик уже вырвался, а эхо не вернулось.

Сон накрыл его, как волна мазута — густой, тяжёлый, без сновидений. Это был не отдых, а отключение.

Очнулся он не от звука. От тишины в ее губах.

На его шее, в ложбинке между ключицей и воротником плаща, горела точка — влажная, живая. Это был её поцелуй. Медленный, исследующий, как будто она читала пальцами по губам тайную надпись на его коже.

Он хотел пошевелиться, сказать что-то, но ладонь девушки легла ему на грудь — нежно, но с непререкаемой силой.
— Ш-ш-ш, — выдохнула она, и её дыхание пахло озоном после молнии и чем-то древним, как пыль на забытых книгах. — Ты хранил Тишину. Дай мне теперь… утешить Шум.

Её пальцы, тонкие и холодные, скользнули по его поясу, нашли пряжку, а под ней — простую пуговицу на вытертых штанах. Ткань сдалась с тихим шорохом. Потом — кожа, и прохладный ночной воздух, коснувшийся того места, где сконцентрировалась вся его усталость и всё его немое желание.

Он зажмурился, увидев на потолке-небе вспышки — не Рыб, а далёких, неуправляемых звёзд. А потом он почувствовал.

Не тепло. Отсутствие холода.

Её губы были нежными, но движение — решительным, как учение. Её язык не ласкал — он расспрашивал. Он водил по тайным письменам его плоти, считывая каждый нерв, каждую дрожь, переводя язык мышечной памяти на своё молчаливое наречие.

Он, видевший конец света, не видел теперь ничего. Только тьму за веками и её волосы, рассыпавшиеся по его животу шелковистой, живой тенью. В ушах стоял белый шум — не из Шара, а изнутри, нарастающий гул, в котором тонули стоны Города, скрип его старых сапог, само течение времени.

Девушка, не смотря на юность, знала сокровенное искусство. Она взяла его целиком, до основания  — не в рот, а в ту самую Тишину, которую оберегала. И в этой священной, беззвучной пустоте родился новый звук. Не крик, а глубокий, сдавленный стон, вырвавшийся из самой сердцевины его существа, из той части, что не была закована ни во что, кроме собственного износа. Он был похож на звук ломающегося льда на давно мёртвой реке.

А потом она поднялась, встретила его взгляд. Губы её блестели в полумраке не чужим светом Рыб, а своим, сокровенным. Девушка приложила палец к его губам, повторяя его жест.
— Теперь твой шум — тоже часть Шара, — прошептала она. — Он не прописан в их книгах. Он наш.

И он понял. Это был не только  акт принятия,  благодарности и утешения. Это был ритуал. Она не просто приняла его плоть. Она приняла его хаос, его несовершенный, ржавый, яростный шум жизни и вплела его в нерушимое молчание Шара. Создала баланс. Заложила в сердцевину последнего непрочитанного сна — пульсирующую, тёплую, живую тайну.

Теперь они были связаны не долгом. Связаны алхимией. Он охранял её Тишину. А она хранила теперь его Шум. И где-то в фарфоровой глубине Шара, среди белых полей, зажглась новая, неведомая Теням звезда — сделанная из смеси стали, семени и тихого, человеческого стона.

С тех пор он мешал Сбору ночами, а вечерами, после сна, она дарила ему утешение,  ласку своих губ и языка.

Однажды, в особенно ясную — безлунную и беззвёздную — ночь, он увидел Её. Красивая женщина стояла на балконе разрушенного отеля, и её красота была подобна удару хлыста — яркая, властная, неестественная в этом сером угасании. Она была полной противоположностью хрупкой девушки. Пышные волосы цвета воронова крыла ниспадали тяжёлыми волнами почти до колен, обрамляя лицо с резкими, совершенными чертами — высокие скулы, тонкий нос, губы, изогнутые в вечной полуулыбке-полунасмешке. Её платье было того же глубокого чёрного, но оно струилось, как жидкая ночь, а не висело грубой тканью, как плащи Теней. Она была демоницей Лилит, сошедшей со страниц апокрифа, чтобы наблюдать за своим творением, за своими детьми, охотящимися на Рыб. В её глазах, холодных и пронзительных, как осколки зеленоватого льда, горел нечеловеческий интеллект и всепоглощающая воля. Она следила за Тенями, и её неподвижность была страшнее любой суеты — это была сосредоточенность абсолютной властительницы.

В её руках, тонких и бледных, с длинными алыми ногтями, покоился не инструмент ловца, а предмет, похожий на закрытую книгу с мерцающей перламутровой обложкой. Пальцы время от времени скользили по поверхности, и в такт этим движениям Тени на площади меняли рисунок хода, будто подчиняясь незримому дирижёру. Она была не ловцом. Она была Автором. Той, кто составлял фразу за фразой из выжатых капель, кто вписывал пойманные сны в единый, неумолимый Свод.

Хранителю открылась новая истина. Девушка с Шаром — не ошибка системы, а её ключевой элемент. Последний вопросительный знак, забытый Автором на полях почти законченной книги. Последняя трещина в отполированном до зеркального блеска кристалле её мира. Без этого знака, без этой трещины, Свод не мог обрести завершённость. Его нельзя было запечатать. И потому Тени не стремились просто уничтожить Шар. Они жаждали его прочесть. Растворить его тихую, хаотичную мелодию в своём стройном гимне порядку. Переплавить последнее «почему» в безликое «так есть».

Теперь у него был не просто враг. У него была дилемма, острее любой арматуры.

Он смотрел на спящую девушку, на её пальцы, доверчиво обнявшие матовую гладь Шара. Что он охранял? Надежду? Или же он, как последний страж, лишь поддерживал агонию, давал Автору время найти нужное слово, чтобы вписать и этот сон — их с девушкой сопротивление — в очередную главу о покорности?

Мысль, чёрная и вязкая, как инк, подползла к самому сердцу: а что, если разбить Шар самому? Выплеснуть его тишину в ночь, пока она ещё чиста, пока её не тронули перья-сачки и не запятнали чернилами-инком? Уничтожить последний вопрос, чтобы лишить Автора ответа. Превратить финал в немоту, а не в чужую, правильную фразу.

Но тогда — что останется? Только Свод. Книга без белых полей. Мир, в котором даже тоска по иному будет прописана, каталогизирована, разложена по полочкам как музейный экспонат под названием «Иллюзия выбора».

Его клинок, тяжёлый кусок ржавого мира, теперь тяготел к руке иным грузом — грузом страшного решения. Защищать ли эту хрупкую, обречённую ересь до конца? Или совершить последний акт милосердия и стереть её самому, сохранив от осквернения?

Он не знал ответа. Он знал только, что пока девушка дышит, а внутри Шара что-то переливается — лунной нефтью, несбывшимся сном, немой молитвой — у него есть причина стоять между порядком и хаосом. Даже если этот хаос — последний шёпот свободы в мире, который учится забывать само это слово.

А внизу, в каменных глубинах Города Отливов, уже шелестели страницы невидимого Свода, и воздух сгущался, готовясь к новому Часу Сбора. К новой попытке дописать историю до конца.