Моя Адиюх

Я стоял над обрывом. Казалось, что небо свалилось от головокружения в лазурь горной реки и, из последних сил барахтается, чтобы не утонуть. На другом берегу, на вересковой пустоши царило безмолвие. Мыс заканчивался высоким выступом похожим на перст научившегося удивляться ребёнка. Утёс покрытый белыми лилиями, выделялся посреди фиолетового моря вереска…

На выступ утром и вечером восходила девушка. И от неё невозможно было отвести взгляд. Её платье, будто облитое горячей кровью, горело в лучах зарева. Иногда её любовно укрывал туман, но облик колыхался в окутавшем её мареве. Но даже сквозь самую густую тьму незримое было зримо. Она была словно соткана из грёз, и призывала далёкий, но равный себе образ. И её руки светились, стоило ей их протянуть, словно осколки солнца.
А вокруг меня буйным цветом росли нанесённые ветром чертополохи. Тут и там. Худые, цепляющиеся за ноги.
Кто-то скажет, что невозможно долго смотреть на солнце. А я скажу, что не стоит  отворачиваться от солнца, чтобы смотреть на свою печальную тень. Ибо тоска подступает к горлу, и небытие приходит к порогу. И я тосковал. И глаза тосковали. Но узреть её, хотел не только я. Даже чертополохи тянулись к ней.
Приходил вслед за мной к обрыву мой старый, убеленный временем дед. Ему также, как и мне, не спалось. Но мне не спалось от молодости, а ему от груза мудрости.
– Выросшие в заброшенном, не политом соленным потом, поле, пустотелые чертополохи никого не спасут от голода и жажды, – ворчал мой дед. – Ибо они и есть голод и жажда. Они только высасывают последние соки уложенных в землю до воскресения людей.
– А живущим что делать? – спрашивал я.
Дед улыбался и отвечал:
– А живущим во спасение хочется любви.
Иногда светлорукая Адиюх, когда река мелела и чертополохи отцветали, вброд переходила реку. И ходила среди людей, словно парила. Она дарила отчаявшимся улыбки. И надежду.
Когда я встречался с её взглядом, я краснел и отворачивался. Но, даже под пытками, я никому не признался бы, что вижу её во сне.
– Будь доброй, Адиюх. Забудь сегодня про свою строптивость. День уйдёт, и никогда уже не будет у нас этого дня.
Она смеялась. 
– Хитрец, – шептала она и смотрела на меня огромными зелёными глазами, как на пасущегося дикого буйвола, выбивающего чёрными копытами из-под белого снега промёрзшую рыжую траву. И, может быть, догадывалась, что творилось в горячей, тёмной глубине меня. Но это было во сне.
Мне хотелось притронуться к её бесконечно невинным плечам, к нежной, струящейся белой шее. Запечатлеть и навеки запомнить её точёную, словно обрыв в глубокий, лунный колодец, спину. И хотелось броситься в немотствующую пучину своей растерянности. И плыть сквозь волны её, и одолеть её, и наконец, ухватившись за её спасительные светящиеся белые руки, выбраться на берег. Но даже в грёзах я не смел к ней прикоснуться. И волны уносили меня прочь от неё …
Мне казалось, что она чувствует моё одиночество … То, она смеялась, будто жизнь была всего лишь игрой. То, будто она узнавала себя в моём одиночестве. И мы смотрели друг другу в глаза, словно ненароком встретившиеся тысячеглазые стрекозы.
А зелёный омут реки, опоясывающий мыс, будто чёрный глаз страждущего циклопа, наблюдал за нами.
И я боялся. Боялся, что Адиюх, только видение. Шорох листьев, вослед мимо пролетевшего ветра. Недосягаемая тень минувшего. Невысказанная боль. Песня, сгинувшая в темных водах времени…
Но, более всего я боялся, что чертополохи перекинутся на вересковый берег. И жизнь на земле станет невыносимо пустой. 
– Адиюх, – шептал я, подходя к обрыву реки и ждал, что она меня услышит, и на том берегу засветятся её руки. Я знал, что она меня слышит. Сердце у неё было зрячее.

Луна уже исчезла с небосвода, но Адиюх не появлялась. Река за ночь вышла из берегов и затопила пустошь. Всю ночь я простоял над обрывом. Но и утром она не взошла на отрог мыса. И я в отчаянии окликнул птиц:
– О, птицы небесные, куда вы дели солнечную Адиюх?
Но невесомые птицы как ни чём ни бывало крыльями, играясь, вычерпывали остатки тьмы из хрустальной чаши утреннего неба.
Только ворон что-то прокаркал простуженно.

– О, Адиюх!
Никто мне не ответил. И я смолк, вслушиваясь в тишину. И простоял в оцепенении, пока солнце полностью не вышло из-за горизонта. И, наконец, когда рассвело, у меня вырвался шёпот:
– Адиюх.
И голос мой ожил и вознёсся. Но было ли это простое эхо? Или это было шуршание травы … или излом крыльев, или вскрик листьев, сорванных ветром с ветви ближайшего дерева. И, всё же, это было знамение.

Протянулся луч над поверхностью мутной, клокочущей воды. И я услышал голос:
– Иди. 
И я ступил на поверхность воды. И пошёл. Но, когда я достиг сердцевины омута, вернулось сомнение – тяжёлое, как кандалы. 
Но я снова услышал её голос:
– Ты сможешь! 
И я двинулся дальше к заветному берегу… На берегу стояла Адиюх. С протянутыми ко мне руками, несущими свет и спасение... 

А позади, за рекой, на высоком обрыве стоял мой седовласый дед. Мне казалось, что он улыбается.