О жалости

Эссе

В связи с крупным событием культурной жизни – фестивалем «Жалкое лето», проводимым в ДК ГЭС-2, я решил обдумать феномен жалости на примере собственной жизни.
Известно, что дети жестоки; я это подтверждаю на своем примере: я мучил кошку и с садизмом целыми сотнями уничтожал вредных насекомых: не только мух и комаров, но майских жуков; мне даже птичку не было жалко. Когда я увидел мертвое тельце воробушка, залетевшего к нам в комнату, и разбившегося об оконное  стекло в попытках вылететь наружу, мне его не было жалко: - я лишь испугался столь быстро и необратимо наступившей смерти.
Кода умерла моя бабушка Мария Николаевна, которая меня любила, на ее отпевании в церкви,   несмотря на строгие замечания со стороны взрослых, мы с моим двоюродным братом Толиком (нам было по семь лет) затеяли под ее гробом игру в салочки.
Лишь один факт моей биографии противоречит общему выводу о моей безжалостности в детстве. Мама утверждала, что в 1942 году, в свои три года, увидев, как она плачет, я всегда ей говорил: «Мама, не плач! Папа скоро приедет!» Хотя такое проявление  жалостливости вроде ставит под вопрос мои предыдущие утверждения, в этом деле я проявляю скепсис, ибо такого совершенно не помню.
В детские годы мне была чужда даже жалость к себе, ибо я помню лишь один-единственный случай ее проявления. Когда я пошел в первый класс, то на первых порах  испытал острое чувство несправедливости из-за того, что вместо гулянья теперь приходилось сидеть на уроках и выполнять домашние задания. Однако, быстро уразумев, что жалость, направленная на себя, - ослабляет, я решил, что в жестких школьных условиях жизни я себе ее позволить не могу.  А если даже себя не жалко, то что же говорить о других?
Когда мой одноклассник Кирилл Герценберг, с разбегу ударившись лбом о радиатор центрального отопления, рассек кожу до кости, и кровь залила ему лицо, то было очевидно, что ему больно и страшно; тем не менее, наблюдая за ним до приезда Скорой помощи, я не испытал к нему ни малейшей жалости.
А однажды на большой перемене я без всякой причины подставил ножку пробегавшему мимо Чувакову, и он растянулся на полу, оглянувшись на меня с удивлением и укоризной, а мне его не было ничуточки не жалко.
Так дальше и повелось в моей жизни.
Однако мой характер сильно изменился в период от середины 60-х до конца 80-х (в возрасте от 25 до 50 лет). Я тогда стал как-то неестественно жалостлив; - жалостлив по любому поводу. В засуху 1972 года я жалел изнывающую от жажды природу, я был готов прослезиться при взгляде на любую травинку, обреченную на неизбежное высыхание. Я сочувствовал бездомным собакам и беременным кошкам. Меня трогала до слез  мелодия, вымучиваемая  нищим, пытавшимся заработать хоть какие-нибудь крохи фальшивой игрой на гармошке.
Мне даже было жалко Лёнечку Брежнева, скончавшегося в 1982 году. Инстинктивно я чувствовал, что с ним уходит целая эпоха, в которой до этого протекала наша жизнь, и мне ее было жалко, несмотря на всю ее жалкость (феномен жалкости нуждается в отдельном рассмотрении).
Но вот что интересно: достигнув своего пика в сорокалетнем возрасте, моя способность испытывать жалость стала падать: сначала медленно, а после пятидесяти – очень быстро.
Сейчас я уже плохо представляю, что это такое. Бессильны даже патентованные средства: роман Ф. Достоевского «Бедные люди» и рассказ Л. Толстого «После бала».
Конечно, я пытался найти объяснение открытому мной феномену. Сначала я принял гипотезу о близости жалости и любви («Ты меня не любишь, не жалеешь…»)
Но мое обращение к опубликованным научным данным не выявило корреляции между жалостливостью и уровнем тестостерона в крови.
И тогда я остановился на следующей гипотезе: чувство жалости выработано в нас природой  для облегчения рождения, заботы и воспитании детей, и появляется в репродуктивном возрасте, а по его истечении – умирает.
                Июль 2025 г.