Один шаг

       Лето  выдалось на редкость засушливым. Знойная  южная ночь не приносила прохлады. От раскалившейся за  день земли исходил сухой жар. Его подхватывал легкомысленный степной ветер-гуляка и превращал в затяжной изнуряющий суховей. Он бесчинствовал в чистом поле: прочёсывал низкорослую пшеницу, трепал стебли кукурузы и подсолнечника, не давал зёрнам наливаться жизненной силой. Люди ждали дождя, как спасения.

       Эмма плохо спала, ворочалась с боку на бок, тщетно пытаясь отыскать на простыне прохладное местечко. В соседней комнате тяжко вздыхала лежачая мать, что-то бормотала, гремела кувшином, звякала стаканом.

       Где-то вдали, за лесополосой, вспыхнула зарница, всколыхнула  чёрный небосвод, густо прошитый тяжелыми звёздами, похожими на драгоценные капли жемчуга. За тем – ещё одна, и ещё. Наверное, дождь, предназначенный для полей и огородов, теперь пролился  в горах. Перед рассветом оттуда в раскрытое  окно слегка потянуло свежестью. Сознание провалилось в короткий вещий сон.
 
       Едва над бескрайним полем вызолотилась полоска неба, по всему селу заголосили нахальные петухи, зазывая новый день. Эмма стряхнула с себя сонное оцепенение, энергично потёрла ладонями лицо и поднялась с постели. Она прибрала кровать, скинула ситцевую сорочку, вышла, нагая, на двор, умылась заготовленной с вечера колодезной водой и остатками окатилась  прямо из ведра с головы до ног. Затем женщина докрасна растёрла тело жёсткой холстиной и, радуясь пробуждению сил, вернулась в хату, чтобы одеться, выпить по городской привычке чашку крепкого душистого кофе и приняться за свои ежедневные дела.

       Мать вот уже два года была прикована к постели. О ней нельзя было сказать, что встала не с той ноги. Этим утром она, как обычно, проснулась не с того глаза. Дула губы, хмурила брови, пока дочь мыла её, причесывала, переодевала, меняла под ней выпачканное за ночь белье. Старуха с напускным одолжением выпила стакан свежего  свекольно-яблочного сока, демонстративно отказалась от сдобной булочки, заявив, что та недостаточно свежа. Эмма покорно промолчала и ушла замачивать бельё для стирки, поливать изнывающий огород, кормить глупых ненасытных кур, окучивать картофельные ряды.

       К десяти часам солнце поднялось высоко и безжалостно пекло спину. Эмма убрала тяпку в сарай, прошлась по грядкам со старенькой плетеной корзиной, в которой когда-то отец возил  в город для внуков нехитрые деревенские гостинцы. Она собрала  пупырчатые хрусткие огурчики, бокастые мясистые помидоры, сверху кинула парочку срезанных капустин и несколько крупных морковок. Эмма отнесла овощи в летнюю кухню и пошла за дом, в сад, который   отец заложил вместе со старшими сыновьями в тот год, когда она родилась. Девочка взрослела, а сад старел вместе с отцом. Нет отца, нет уж и деревьев тех. Уцелела только одна старая яблоня, вернее, новая, принявшаяся лет двадцать назад двумя привитыми стволиками из не выкорчеванного вовремя пенька.  Под ней папа незадолго до смерти построил из дубовых досок крепкую скамью и небольшой ладный столик с перекладиной под столешницей, куда можно удобно положить вытянутые усталые ноги. Теперь это место в саду было укромным уголком для его единственной дочери, где она отдыхала жаркими полуднями,   думала свои думы.

       Эмма удобно устроилась на скамейке, взяла со стола глиняную крынку, напилась  прохладной  воды. Потянулась всем крепким телом, ощущая, как бежит по жилкам кровь, выгоняет усталость. «Надо поискать в сарае прошлогодние рогатины», –  с нежностью подумала она, любуясь ветвями старушки-яблони, склонившимися от тяжести  плодов едва ли не до земли.
 
       Ночной сон не шёл из головы. Женщина праздно сложила руки на животе и начала мысленно выстраивать подробности видения. Вот стоит она возле калитки, а по улице мимо едет красивая бричка, запряжённая гнедой лошадкой. Под дугой малиновым звоном разливается колокольчик. Это отец приехал в гости. Он держит в руках туго натянутые вожжи. Новая, бисером расшитая тюбетейка лихо сдвинута на затылок. Папа счастливо улыбается.
     – Здравствуй, дочка! Вот и свиделись.
     – Здравствуй, папочка! Как ты там живешь без нас?
     – Хорошо живу, дочка. Там я счастлив.
     – Что же ты маму к себе не забираешь? Я с ней совсем измучилась.
     – А зачем она мне там нужна? Я женился на хорошей тихой женщине. Она меня любит. Я знаю, тебе с матерью тяжело. Брось всё, дочка, перебирайся ко мне. Тоскую  без тебя.
     – Я тоже по тебе тоскую. Но не могу  пока туда уйти. Видишь? – Эмма достала из-за ворота платья висящий на цепочке большой медный крест.
     – Да оторви ты его и брось. Для чего  такую тяжесть носить? Открой калитку и ступай ко мне. Всего один шаг надо сделать.
     – Нет, отец, нельзя мне так  просто уйти. А как же девочки мои? Леночка? Эльвира? Леночка осенью привезет мне свою дочку. Перед Новым годом ей рожать второго ребёнка.
     – Я знаю. Это будет мальчик. Назови его моим именем.
     – Хорошо, папа, пусть это будет Ринат. Только бы зять согласился.
     – Ну, что ж, дочка. До свидания. Позаботься о себе.         
     Отец хлестнул кобылку и умчался в свою другую жизнь.

       Эмма крестика не носила с роду. Она погладила  под воротом платья маленький, красноватого золота полумесяц с умостившейся на рожке звездочкой. Это подарок бабушки Гули.  Глазами поискала на ближайшей ветке яблоко, что показалось спелее, протянула руку, сорвала самое краснобокое, обтёрла его подолом  и надкусила кисловатый недозревший бок. Припомнила, как почти три года назад, перед операцией, отнявшей  правую грудь, отец так же во сне упрашивал ее перейти жить к нему. Тогда он тоже говорил, что надо сделать лишь один шаг, что это совсем не страшно. Она знала, что в левой груди теперь тоже зреет твердая опухоль. На следующей неделе должна приехать племянница с мужем, чтобы заменить её тут на время обследования в клинике. Младшая дочь Эльвира  и зять Михаил уже об этом побеспокоились. Такие замечательные дети! Только в ЗАГС их никак не загонишь. Взяли нынче моду – гражданский брак! Детей не торопятся заводить. Может, по-своему они правы?

       Эмма поднялась со скамьи, через ягодник пошла в дом, мимоходом  складывая в передник сорванные ягоды. Пора  проведать мать. Она снова помыла её, переодела в чистое, подала больной большую миску свежей малины со сливками. Себе отрезала ломоть хлеба и налила в кружку молока. Пока мать завтракала с выражением явного одолжения на лице, Эмма сидела рядом на стуле и смотрела на фотопортрет отца в скромной деревянной рамке, висящий на стене.
     – Ну, что ты опять на него уставилась? Снова беседуете? – язвительно усмехнулась мать.
    – Снился,  – спокойно отозвалась Эмма и вкратце пересказала ей свой сон.
     – Вот скотина такая! – возмутилась старая Зульфия, узнав, что покойный муж не желает видеть её рядом с собой на том свете.
     – А чему тут удивляться? Ты сорок шесть лет на этом  свете  тиранила отца. Пусть хоть там от тебя отдохнёт.
     – Выродилась ты на мою голову такая умная! – закричала Зульфия на дочь. – Иди! Иди вон отсюда! К своему папочке иди со своей отрезанной сиськой! Туда вам всем и дорога!
     – Машаллах! Да что ж ты такая злая? За что  божье наказание: любвиу тебя в сердце нет?
     – На вас с отцом всю истратил. Иди! – мать махнула рукой в направлении двери и отвернула лицо к стене, давая понять, что продолжать разговор не намерена.
     – Да я-то пойду…

     Зульфие было пятнадцать лет, когда умерла  бабушка. До того дня бедная старушка пролежала восемь месяцев парализованная. Она часто плакала, целовала руки своей невестке, которая заботилась о ней, как о малом ребёнке, и причитала:
     – Почему Аллах не берет меня к себе? Зачем я так страдаю и мучаю тебя, моя деточка? Уж помереть бы скорей, развязать тебе руки, Гульнур.
       «И правда,  – думала ревнивая Зульфия. – Мать совсем не обращает на меня внимания, возится и возится с этой провонявшейся бабкой».

       Теперь, когда болезнь позвоночника уложила старую Зульфию в постель, когда  усыхающие скрюченные ноги не носят по земле, она и думать не хотела о спасительной смерти. Ни разу в мыслях не мелькнуло чувство вины перед дочерью, которая после перенесённой онкологической операции, облучения и химиотерапии два года назад, сама едва живая, приехала за ней ухаживать. Ни тени благодарности, ни материнской жалости не было в её отношении к дочери, которая оставила в городе хорошую работу, квартиру, детей и внучку, а им тоже необходима поддержка и помощь. Дочь обвинила её в нелюбви. «А почему я должна их любить?» – роились в больном мозгу больные мысли.

     Восемнадцатилетняя Зульфия  любви лишилась по суровой воле родителей, по старинной мусульманской традиции решивших её судьбу, не спрашивая согласия дочери. Она, единственный ребёнок в семье, заласканный в детстве и эгоистичный, с болезнью  бабушки мгновенно утратила  привилегированное положение любимицы.  Ей ли не знать о любви! С Ванечкой Соколовым они просидели за одной партой семь школьных лет. Влюблённая с детства в светловолосого умного доброго и весёлого одноклассника, девочка привыкла чувствовать прикосновения его плеча, радость спокойствия, когда шли в школу и из школы, держась за руки… А потом Ваня уехал учиться в Казань на нефтяника, но обещал через три года вернуться и жениться на красавице Зуле. Но вместо свадьбы была война, забравшая любимого навсегда… Эту единственную любовь  она пронесла в сердце сквозь несчастливую судьбу!

     Отец, образованный человек, директор книжного магазина, словно с ума сорвался перед войной. Видно, чувствовал, что рано оставит их с матерью безутешными сиротами, предвидел, что грядёт неминуемая кровавая бойня на долгие годы. Он с одержимостью охотника, преследующего дичь, искал для любимой Зульфии хорошего работящего жениха, которому без сомнений и тревог мог вручить своё сокровище – единственную дочь.

     Ринат Надыршин, на которого пал выбор Мусы, приходился ему не кровным, но дальним родственником по линии мужа троюродной сестры. Парень после ветеринарного техникума  работал  в одном из колхозов, неподалеку от  их маленького Мензелинска, в густонаселенном нефтяными вышками местечке. Выбор на Рината упал не случайно, с детских лет он был увечным на одну ногу после перенесённого полимиелита. Что отец рассчитал верно, выяснилось через день после свадьбы, двадцать второго июня одна тысяча девятьсот сорок первого года, когда к военкоматам потянулись суровые молчаливые очереди мужчин, сопровождаемые женскими воплями и стенаниями.

     Зульфия с первого взгляда невзлюбила  мужа-калеку. Однако это не помешало ей ровно через девять месяцев покорно принести ему сына, через год – второго. А зимой сорок четвертого, в самую стужу, она с двумя малыми детьми, снова беременная, с матерью, оплакавшей жестокую похоронку, отправилась вслед за мужем на Кубань, поднимать разрушенное боями и оккупацией сельское хозяйство. Молодой коммунист Надыршин разместил свою хлопотную семью в осевшей на бок мазанке с земляным полом и рьяно возглавил восстававший из пепелища колхоз «Путь к Коммунизму», верховодя иссушёнными без мужской руки казачками и охочими до петушиных драк подростками. Весной Зульфия разродилась недоношенной мёртвой девочкой. Так безрадостно началась её жизнь в этом благодатном краю.

     Весной сорок пятого вернулся с фронта бывший председатель, герой- танкист, с обожжённым изуродованным лицом и  пустым правым рукавом гимнастерки. Ринат без сожаления освободил для него пост и занялся любимой  работой на скотном дворе.

     Новый саманный дом для семьи ветеринара, просторный, светлый, с большой русской печью,  ставили всей станицей. Это было в сорок восьмом году, когда старший, Равиль, пошёл в первый класс, Мусу водили в колхозный детсад, двухлетний Шамиль путался в просторной мамкиной юбке, не отходя от неё ни на шаг, а Зульфия, бледная и грузная, носила пятую по счёту беременность. Поля были сжаты, дышали щедрым распаханным чернозёмом. Станичники шумно, с размахом играли свадьбы. А между свадьбами всем гуртом круто замешивали глину с кизяками и свежей соломой пополам, ставили видные богатые хаты, чтобы жизнь в них налаживалась сытая, счастливая, полная ребячьих голосов.

     Четвертый сын, Зинур, огласил свое появление на свет серьезным мужским баском в новом доме. Зульфия долго не могла оправиться после родов, словно лопнула внутри какая-то долго звеневшая струна. Она редко, лишь по нужде, поднималась с высоко взбитых перин и подушек, согнувшись в пояснице, медленно двигалась по комнате. О детях заботилась бабушка Гульнура в белоснежном переднике с татарским орнаментом, с покрытыми  цветастым платком серебряными косами. Большую часть домашних забот, не чураясь и женских, выполнял Ринат. Он корил себя за то, что по его прихоти молодая жена не успевала набираться сил между родами, что постоянные беременности вынули из неё все здоровье.

     Зульфие помогла подняться на ноги старая бабка Лымариха. Целый месяц, по по одному, ей известному, распорядку, водила она черноглазую «татарчу» в баньку. Ритуал излечения состоял из заваривания чудодейственных трав, которые расслабляли сознание и тело, распаривания колючих можжевеловых и хлестких дубовых веников, которыми, не щадя молодую нежную кожу, хлестала до изнеможения, приговаривая невнятные то ли молитвы, то ли заклинания. Затем цепкими узловатыми пальцами перебирала выпирающие позвонки  занемогшей молодки, которая от боли исходила криком до потери сознания. Однако через пару недель Зульфия поднялась с постели и взялась за кухонные дела.
     Что-то изменилось в ней с той поры, словно вместе с банным паром выхлестался и улетучился покорный наклон головы. Будто вместе с кожей на можжевеловых колючках осталось смирение, а ретивость в работе прилипла к дубовым листьям и была смыта в шайке с кипятком. Она властвовала теперь над всеми домашними с гордым разворотом плеч и стала замечать, как под дерзким зырком её глаз Ринат отводил растерянный взгляд, полный сострадания и раскаянья. Она перестала беспрекословно подпускать его к себе в постели, отвергая даже самые нежные и невинные ласки. Она завела тайный листок с цифрами, который прятала за пёстрой картонкой с отрывным настенным календарём, где строго отмечала дни своих женских недомоганий, чтобы ненароком не ублажить ненасытного постылого мужа в неугодный день. Так научила старая Лымариха. Она и кое-какими другими премудростями поделилась с молодой «татарчой», но Зульфия твердо решила, что рисковать больше не станет. Однако спустя два года она опять понесла.

     Июньским сочным полднем, когда на дальнем лугу косили с мужем сено для своей коровы, он, вырыв в стогу «норку»,  уложил Зулю отдохнуть в тени. Разомлевшая на солнышке, она задремала, и  Ринат, обуреваемый желанием и нетерпением, подогретым её стройными белыми ножками и полной мягкой грудью, мелькнувшей в расстегнутом вороте ситцевой рубахи, буквально силой взял её прямо на охапке свежего душистого сена.

     Она невзлюбила ребёнка с первых дней, когда окончательно убедилась, что он будет вопреки её яростному нежеланию и страху перед очередными родами. Первый раз в жизни ей пришлось каждый месяц ездить в районную больницу и наблюдаться у настоящего врача. Рожать было строго-настрого велено там же. Но схватки начались за неделю до положенного срока, и, пока  тряслись на телеге по просёлочной дороге, ребёнок начал прокладывать себе дорогу на волю. Там, на телеге, среди сырого месива мартовской земли, на холодном ветру, Ринат принял в  мозолистые натруженные руки их дочь. Он быстро скинул с себя одежду, в нательную рубаху укутал девочку, перетянув пуповину шнурком от кисета, накидал на жену с малышкой поверх своего старого полушубка солому. Так он, по пояс голый,  и мчал по раскисшей дороге, нахлестывая кобылу, целый километр до больницы. Истекающую кровью жену с новорожденной спасли вовремя.

     Выписались  через две недели, обе здоровые и красивые. Но красота дочери, которая тонким носиком с резными чуткими ноздрями, чёрными глазами и высокими изящными скулами пошла в их с матерью породу, не растопили материнских чувств в душе двадцативосьмилетней Зульфии. Она продолжала не любить ребёнка, рожденного против желания, тем более, что малышка росла постоянно на руках отца. Он приходил с работы, сажал дочку на плечи и уходил на подворье, где она играла с самодельными отцовскими  игрушками, пока он управлялся с бесконечным огородом и многочисленной живностью: небольшой отарой овец, коровой, телятами и несчетными ватагами кур, гусей и уток. Желанное и любимое до боли лоно жены закрылось для Рината навсегда. От вечно брюзжащей, сварливой, он уходил с головой в работу, в хозяйство и в воспитание детей, покорно вёз на своих плечах этот обширный груз, не жалуясь, не ропща, не выискивая виновных.   

     Жена же демонстративно перестала принимать участие в его тяготах, ограничилась лишь заботой о том, чтобы вёдерный казан и кастрюли всегда были полны пищей. Недостаток женской ласки пыталась восполнить детям бабушка, стараясь делать вид, что не замечает пробежавшего между дочерью и зятем отчуждения. Глубоко под сердцем таила она свои печали, осуждала себя за то, что позволила Мусе скоропостижно и бездумно выдать замуж единственную дочь без любви и согласия, приговорив девочку к пожизненному несчастию. В то же время укоряла себя в неверности  воле погибшего мужа, которому некогда давала клятву быть покорной ему до последнего вздоха. Эта противоречивая тоска разъедала изнутри тело женщины, сотрясала живые здоровые клетки, сбивала их в кучу, закручивала в прочные узлы, которые расползались мерзкими кривыми щупальцами в ней, отравляли нутро. В пятьдесят шестом году, когда внучке миновало пять лет, она отметила  свои пятьдесят два года и на другой день слегла. Через два месяца бабушки не стало.
 
      За два года лежания в одиночестве смерть не удосужилась навестить Зульфию. Ей ничего не оставалось делать, как ежедневно и ежечасно прокручивать, словно заезженную киноленту, свою неладно  склеенную жизнь. Только наверняка она не могла сказать, когда милое личико с высокими тонкими скулами и резным носиком, так характерными для их рода по женской линии, превратилось в высокомерную  маску с ненавидящим прищуром чёрных глаз и печатью стервозности. Она знала, что после того, как истинное супружество их кончилось, муж находил себе утеху на стороне, но оттого больше и больше привязывал к себе детей безграничной отцовской любовью и преданностью. А душа женщины всё  каменела и каменела, отдаляясь от детей. А в нынешнем лежачем положении –  и вовсе отторгала: вот ведь, какие хорошие! Не бросили меня на произвол! Я плохая мать! А они такие замечательные! Сыновья деньги шлют! А эта! Само милосердие! Чуть живая, а туда же, смотрит за мной так, как я за ней никогда не смотрела…

     В комнату вошла Эмма, внесла  стопку чистого белья и уличный пыльный зной.
      – Что это ты с обедом не торопишься? Хочешь, чтобы я с голоду подохла? –  буркнула Зульфия. Истерики и оскорбления, по большому счету, она старалась придерживать на языке после того, как приехавший их проведать старший сын Равиль, видя неприкрытые издевательства немощной матери, сурово цыкнул: «Если ты не прекратишь так обращаться с моей сестрой, я прикажу ей уехать отсюда и бросить тебя!» Тогда старая Зульфия струхнула, ведь после смерти отца Равиль остался старшим мужчиной в семье, слово которого становилось законом для младших. Привычка жить по своим законам осталась, но  потоки нападок на дочку ослабели.

     Эмма перестилала под матерью белье,  голос её звучал ровно, терпеливо, лишь легкое его дрожание выдавало бурную волну эмоций, оскорбительного всплеска которой она остерегалась: 
      –  Мы с тобой два года вместе. Никогда в жизни мы так долго не были наедине. И ни разу не поговорили по душам, как должны говорить мать с дочерью. Ведь и я уже полвека жизни отшагала. Тоже –  бабушка.  Я места себе не нахожу, когда долго не вижусь с дочерьми, не слышу щебета Линочки. Как только тридцать лет назад стал набухать в первый раз мой живот и наливаться молоком груди, я каждой клеточкой своей чувствую материнство, мне чудится, что не прерывалась пуповина, связующая меня с детьми.  Когда Еленку скрутил ревматизм, а трехмесячная Линочка плакала голодная, но отказывалась  брать в ротик резиновую соску, я приложила ребёнка к груди, и каким-то чудом, она вдруг  наполнилась настоящим молоком. Когда Розгин спился и бросил меня с детьми, ты знаешь, я им посвятила всю жизнь без остатка. Ты не протянула мне руку помощи тогда. Отцовскими стараниями мы выжили. Так вот я, став матерью тридцать лет назад, всё хочу спросить тебя: за что и почему ты не любишь нас, своих детей? Разве мы провинились перед тобой тем, что зачаты и рождены без любви и без желания? Папа так любил тебя, он так старался! Только за его преданность и чуткость ты должна была его полюбить безоглядно. Только за его самопожертвование и преклонение перед твоим словом, за нехитрое горячее сердце и неустанные труды для семьи ты могла быть благодарна ему и в благодарность рожать и растить ваших детей. Я не могу понять тебя, мама. Где ты спрятала свою любовь и доброту? Почему закрыто  сердце  от нас? Ведь должен же быть ключ даже к самому хитрому замку!          
     – Ты обед сегодня подашь, или разговорами накормишь? 
     – Ну, что же, не хочешь разговаривать – и не надо.
     – Не надо выставляться передо мной такой умненькой и добренькой! Подумаешь! Ах, какая ты замечательная мать! Ах, какая ты чудесная бабушка! По любви ты замуж вышла, по любви нарожала! Розгин тебя бросил! А когда б не бросил? Что, так и висел бы у тебя на шее? Так и колотил бы тебя по чём попало? А ты бы, правильная и верная такая, продолжала бы любить? Вот живешь, как знаешь, и живи, а меня не трогай! А не нравлюсь, какая есть, убирайся в свой город! Я тебя не звала и не держу. На все четыре стороны убирайся!
    
     После обеда Эмма перемыла посуду, стала готовить огурцы к засолке. Она была довольна, что в такую жару удается поддержать огород. Но неудавшийся  разговор испортил настроение. Да, она очень любила Розгина, но не сумела побороть его пьяные загулы.  Он ушел к опустившейся женщине, в  тот дом, где можно было пить беспробудно, едва заводилась в кармане копейка. Не надо было думать, что Леночка выросла из пальтишка и ботинок, а Элечку некому возить через весь город в музыкальную школу. Эмма каждую свободную минуту проводила с дочерьми. Девочки охотно доверяли маме свои секреты, не стеснялись её присутствия на ребячьих вечеринках, где она вместе со всеми веселилась, танцевала, словно тринадцатилетняя, шестнадцатилетняя, двадцатилетняя, всегда во всём им ровесница. 

     Как давно они не виделись! Целый месяц! У Леночки сильный токсикоз, сердечко слабенькое. Только бы выдержала! Зять Толик, славный мальчик, он так старается, бережёт девочек. В середине ноября Леночку положат в краевую больницу, последний месяц перед родами самый сложный. Эмме до этого срока просто необходимо успеть со своими делами. Скажут «надо резать» – пусть режут. Только бы быстрей! Она нужна им всем.  До середины ноября надо подняться, во что бы то ни стало. Три недели с матерью побудут племянница от брата Зинура, потом на месяц приедут Муса с женой. Если случится что, вызовут Шамиля, как-нибудь управятся сами. Письма им Эмма разослала заранее, в начале лета, и получила утвердительные ответы. Всё складывается удачно…

     За больничным окном – листопад. В открытую форточку тянет горьким дымком. Листья жгут. Эмма тоскливо дремлет под бормотание радиоприёмника. Отец и бабушка склонились над ней. «Уходи отсюда, дочка, – шепчет Ринат. – Иди ко мне. Открой дверь и сделай этот шаг». «Чему ты учишь девочку? – перебивает зятя красивая, чернокосая, как в молодости, Гульнур. – Ей  рано сюда. Лучше Зульфию позови». «Не могу, у меня другая жена». – «Ну что ж. Тогда ко мне пусть приходит. Эмма, собери ей вещи в дорогу, когда кончится зима и зацветет твоя яблоня в саду…»
     – Розгина, вам пора, – тронула пациентку за плечо медицинская сестра.
     Эмма сама зашла в операционную, с улыбкой легла на стол под готовые ярко вспыхнуть прожектора. Погружаясь в глубокий наркоз, она знала, что пройдет несколько часов, и она очнётся, откроет глаза, чтобы жить рядом с теми, кого она любит, кто её  ждет в этой жизни. И папа долго  не попросит сделать последний, один шаг.   

2000