Попаданец. Моонзунд. Я изменил приказ. Глава 2

Адмиралтейство, 29 сентября 1917 года

Мундир жал, как клетка.

Андрей застегивал пуговицы гимнастёрки перед трюмным зеркалом на борту «Славы», и каждый жест давался с трудом — не от неловкости, а от ощущения чужеродности. Тёмно-синяя ткань с двумя золотыми полосами на воротнике, галун на рукавах, указывающий на ранг… Всё это принадлежало другому человеку. Тому, чьё тело он занял. Тот Соколов носил этот мундир с лёгкостью, с той непринуждённой уверенностью, что приходит с десятилетиями службы. А он — историк, привыкший к джинсам и свитерам, — чувствовал себя актёром в костюме чужой эпохи.

— Товарищ капитан, лодка ждёт, — доложил юнга у двери каюты.

Андрей кивнул, поправил фуражку. На ленте — красная косынка, символ новой власти. Революция не пощадила даже форму морских офицеров.

Лодка качнулась на волнах Рижского залива, увозя его от гигантского силуэта «Славы» — 7-тысячетонного броненосца береговой обороны с четырьмя 305-миллиметровыми орудиями. Корабль, обречённый по учебникам на гибель через восемнадцать дней. Андрей смотрел на его башни, и в памяти всплывали архивные фотографии: обугленная палуба, крен на правый борт, лёд на поручнях…

Он уйдёт под воду в одиннадцать часов сорок семь минут. Триста двенадцать моряков погибнут.

Голос в голове звучал как цитата из монографии. Холодная, безжалостная статистика. Теперь — не статистика. Люди. С именами. С женами вроде Катьки. С детьми, которых он ещё не видел.

Петербург встретил его туманом и дождём. Город был другим — не тем, что он знал по экскурсиям и архивам. Здесь не было туристов с фотоаппаратами у Исаакиевского собора. Вместо них — патрули с винтовками, возбуждённые толпы у газетных киосков, листовки, развевающиеся на ветру. На углу Невского группа солдат с красными бантами на шинелях останавливала прохожих. Временное правительство дышало на ладан, но ещё держалось — как раненый зверь, не желающий признавать близость смерти.

Адмиралтейство выглядело так же величественно и угрюмо, как на открытках начала века. Шпиль с корабликом пронзал низкие тучи. Но у входа стояли не часовые в касках, а матросы с винтовками Мосина — члены Центробалта, «государства в государстве», контролировавшего флот.

— Документы, товарищ капитан, — потребовал матрос с густыми усами и красной лентой через грудь.

Андрей протянул назначение от Бахирева. Матрос изучал бумагу минуту, потом кивнул:

— Проходите. Но имейте в виду: Совет матросов наблюдает. Любые контрреволюционные действия…

Он не договорил. Взгляд говорил сам за себя: расстрел без суда.

Коридоры Адмиралтейства пахли воском, старым деревом и тревогой. Офицеры в мундирах с красными лентами спешили по своим делам, перешёптываясь. Кто-то смотрел на Андрея с любопытством — новый штурман Моонзундской группы был в центре внимания. Кто-то — с недоверием. Революция научила всех подозревать друг друга.

Кабинет Бахирева находился на втором этаже. Адмирал сидел за массивным дубовым столом, заваленным картами и телеграммами. Александр Васильевич Бахирев — герой Цусимы, ветеран русско-японской, теперь командующий обречённой группой. Андрей видел его портреты в архивах, но живой адмирал был другим: уставшим, с глубокими морщинами у рта, с глазами, в которых читалась не решимость, а тяжесть невозможного выбора.

— Соколов, — кивнул Бахирев, не вставая. — Садитесь. Вы знакомы с обстановкой?

— Так точно, товарищ адмирал. — Андрей сел, стараясь держаться естественно. — Немцы готовят операцию по захвату Моонзундского архипелага. Их дредноуты уже в Данцигской бухте.

Брови адмирала взметнулись.

— Откуда вам известно о дредноутах в Данциге?

Проклятье. Ошибка. В открытых источниках сентября 1917 года эта информация ещё не значилась. Разведка докладывала об «усилении немецких сил», но не о конкретных кораблях.

— Перехват радиограмм, товарищ адмирал, — выкрутился Андрей, вспомнив, что настоящий Соколов служил в разведотделе флота. — До моего перевода на «Славу». Система «Север» ловила шифровки кригсмарине.

Бахирев пристально смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул — медленно, неохотно.

— Ладно. Допустим. Но даже если Люцов и «Кёниг» идут к Моонзунду — что нам остаётся? Ставка требует удерживать архипелаг любой ценой. Транспорты с островов ещё не эвакуированы. Тысячи солдат, артиллерийские парки…

— Разрешите высказаться? — Андрей сделал паузу, подбирая слова так, чтобы они звучали как профессиональное мнение, а не пророчество. — Удерживать архипелаг силами имеющихся кораблей — самоубийство. Но мы можем выиграть время другим способом. Не фронтальным боем в проливе, а манёвром.

— Манёвром? — Бахирев усмехнулся горько. — На чём? У нас два старых броненосца, несколько эсминцев и минные заградители. У немцев — эскадра дредноутов.

— На знании вод, — твёрдо сказал Андрей. — Ирбенский пролив — узкий, извилистый, с многочисленными мелями. Немецкие линкоры осадкой девять метров не рискнут идти в узкости днём, если не будут уверены в чистоте фарватера. Мы можем создать иллюзию минной опасности. Перегруппировать силы так, чтобы прикрыть не сам пролив, а выходы к островам. Дать транспортам уйти, а потом…

— Потом что? — спросил Бахирев тихо.

— Потом уйти самим. Не стоять до последнего снаряда на мели, как требует приказ Ставки.

В кабинете повисла тишина. Только тиканье настенных часов и шелест дождя за окном.

— Вы понимаете, что говорите? — наконец произнёс адмирал. — Это не тактическое предложение. Это отказ от выполнения приказа.

— Это сохранение кораблей для будущих боёв, товарищ адмирал.

— Будущих боёв? — Бахирев встал, подошёл к окну. — Каких боёв, Соколов? Вы видите, что творится в Петрограде? Временное правительство падает. Советы берут власть. Через месяц может начаться гражданская война. А вы говорите о «будущих боях» с немцами…

Он обернулся. В его глазах читалась не злость, а усталость человека, который слишком много знает и слишком мало может изменить.

— Но вы правы насчёт одного. Пролив — ловушка. Я это чувствую. Но приказ есть приказ. И я не могу его оспорить без веских оснований.

Вот оно, — подумал Андрей. Момент истины.

— Основания будут, товарищ адмирал. — Он встал, подошёл к столу, развернул карту Рижского залива. — Разрешите показать?

Бахирев кивнул.

Пальцы Андрея скользнули по карте — неуверенно вначале, потом увереннее, вбирая в себя память тела моряка. Он показал мели у Вормси, течение у Кассар-Вика, глубины у мыса Рона.

— Здесь, — ткнул он в узкость пролива, — немцы пойдут на рассвете семнадцатого октября. Они пойдут колонной, дредноуты впереди. Первый залп будет в десять двадцать три по московскому времени. Цель — «Слава». Правая башня выйдет из строя третьим залпом.

Бахирев побледнел.

— Откуда вы знаете время атаки?

— Не знаю времени, — поправился Андрей, чувствуя, как пот градом катится по спине. — Но знаю тактику немцев. Они всегда атакуют на рассвете, используя свет в своих интересах. И всегда бьют по флагману первым. Это не пророчество, товарищ адмирал. Это анализ. Я изучал все морские сражения этой войны. Их шаблоны предсказуемы.

Адмирал молчал. Долго смотрел на карту, потом на Андрея.

— Вы странный человек, Соколов. Раньше вы не проявляли такого… проницательного ума. Служили тихо, без инцидентов.

Он знает, — с ужасом понял Андрей. Он чувствует разницу.

— Революция многое изменила во мне, товарищ адмирал, — сказал он тихо. — Как и во всех нас. Раньше я молчал. Теперь понимаю: молчание ведёт к гибели кораблей.

Бахирев долго смотрел ему в глаза. Потом вздохнул.

— Ладно. Вы — мой штурман. Ваша задача — навигация. Тактика — моё дело. Но… — он сделал паузу, — если у вас появятся «предчувствия» насчёт немецких манёвров — докладывайте лично. Без свидетелей.

Это был компромисс. Доверие на грани подозрения. Но это был шанс.

— Есть, товарищ адмирал.

Выходя из кабинета, Андрей почувствовал, как дрожат колени. Он прошёл коридорами Адмиралтейства, мимо портретов адмиралов прошлого — Нахимова, Макарова, Рожественского. Их глаза, казалось, следили за ним. Кто ты такой, чтобы менять историю?

На лестнице он столкнулся с группой офицеров. Один из них — молодой капитан с орденом на груди — окинул его взглядом и процедил:

— Соколов? Говорят, вы предлагаете бросить Моонзунд без боя. Трусость теперь в моде?

— Не трусость, а расчёт, товарищ капитан, — ответил Андрей, узнав по интонации типичного «старого флота», не принявший революцию. — Лучше сохранить корабль для будущих побед, чем пустить его на дно ради показной храбрости.

Офицер покраснел.

— Показная храбрость?! Мои предки сражались при Гангуте!

— И погибли зря, когда этого можно было избежать, — тихо сказал Андрей. — История не помнит тех, кто умер красиво. Она помнит тех, кто выжил, чтобы победить.

Он прошёл мимо, чувствуя на спине взгляды. В коридоре его догнал другой офицер — старше, с уставшим лицом.

— Не обращайте внимания на Глуховского, — сказал он тихо. — Он из тех, кто верит в «честь до гроба». А я… я видел Цусиму. Знаю цену красивым жестам.

— Вы там были? — спросил Андрей.

— На «Орле». Под огнём японцев двенадцать часов держались. Потом сдались. И благодарен судьбе за это. Живы остались. Жёны, дети… — Он помолчал. — Вы правы, Соколов. Иногда отступление — высшая форма мужества.

Они вышли на улицу. Дождь усилился. Андрей смотрел на мокрый асфальт, на силуэты прохожих под зонтами, на красные флаги над зданиями.

Я здесь, — думал он. В самом сердце катастрофы. В теле чужого человека. С знанием будущего, которое нельзя никому рассказать.

Но впервые за два дня он почувствовал не панику, а решимость. Он не бог. Не спаситель. Просто человек с картой будущего в кармане. И шансом изменить хотя бы одну страницу этой карты.

Мундир всё ещё жал. Но теперь — уже не как клетка. Как доспехи.

И он знал: завтра, на борту «Славы», начнётся его война. Не с немцами. С историей.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.