Попаданец. Моонзунд. Я изменил приказ. Глава 3

Штаб Моонзундской обороны, остров Эзель, 30 сентября 1917 года

Карта лежала на столе, как диагноз.

Большой лист промасленной бумаги, расчерченный синими и красными линиями, с цифрами глубин, обозначениями течений, крестиками минных полей. Ирбенский пролив — узкая артерия между материком и островами, ведущая в Рижский залив. По обе стороны — острова: Эзель слева, Даго справа, между ними — Моон с его крохотными деревушками и каменистыми берегами. На карте всё выглядело логично, почти спокойно. Но Андрей видел не линии и цифры. Он видел смерть.

— Итак, господа, — адмирал Бахирев стоял над картой, палец его указывал на узкость у мыса Рона. — Немецкий десант высажен на южном берегу Эзеля. Наши части отступают к Капсэ. Задача флота — прикрыть эвакуацию сухопутных войск и не допустить прорыва врага в Рижский залив.

В кают-компании штабного катера, переоборудованного под командный пункт, собрались офицеры: командиры эсминцев, артиллеристы с береговых батарей, представитель Центробалта с красной повязкой на рукаве. Все смотрели на карту с разной степенью понимания. Кто-то видел тактическую задачу. Кто-то — последний шанс проявить себя перед лицом надвигающегося краха. Андрей видел расписание похорон.

— Силы неравны, — произнёс командир эсминца «Гром» капитан 3-го ранга Воронцов. — По разведданным, у немцев не менее восьми дредноутов, линкоров и крейсеров. У нас — два броненосца береговой обороны и горсть эсминцев. Это не бой. Это расстрел.

— Приказ Ставки — удерживать позиции до полной эвакуации транспортов, — отрезал представитель Центробалта — матрос с грубым лицом и пронзительными глазами. — Совет экипажей постановил: флот не отступит. Честь Балтийского флота!

Андрей сдержал стон. Честь. Это слово убьёт сотни людей. В учебниках, которые он читал в своём времени, Моонзунд называли «последним актом самоубийства старого флота». Не героизмом — самоубийством. Офицеры, цеплявшиеся за призраки былого величия. Матросы, верившие в революционную непобедимость. И ни те, ни другие не видели того, что видел он: цифры на часах, координаты залпов, время гибели каждого корабля.

— Разрешите, товарищ адмирал? — Андрей встал, подошёл к карте. Его палец лег на изгиб пролива у острова Вормси. — Здесь глубина резко падает с пятнадцати до восьми саженей. Мели тянутся почти на две мили в сторону Даго. Немецкие дредноуты осадкой девять метров не рискнут идти здесь в полную силу. Им придётся сбавить ход до восьми узлов, выстроиться в колонну.

— И что из этого следует? — спросил Бахирев, прищурившись.

— То, что мы можем использовать эту узость. Не стоять насмерть у мыса Рона, как предполагает диспозиция, а занять позицию здесь. — Палец Соколова скользнул к Кассар-Вику. — Течение здесь устойчивое — два с половиной узла на северо-восток. При отливе — три узла. Немцы, входя в пролив, будут иметь его в корму. Мы — в лоб. Это даст нам преимущество в манёвре.

В кают-компании наступила тишина. Офицеры переглянулись. Предложение звучало разумно — но противоречило утверждённому плану.

— Вы предлагаете изменить диспозицию без согласования со Ставкой? — холодно спросил представитель Центробалта.

— Я предлагаю адаптировать диспозицию к реальным условиям навигации, — парировал Андрей. — Приказ Ставки говорит «прикрыть эвакуацию». Он не указывает конкретную точку обороны. Моя задача как штурмана — выбрать позицию, где наши корабли смогут эффективно действовать. А на мели у Рона «Слава» станет неподвижной мишенью.

— Неподвижной мишенью он станет в любом случае! — вмешался Воронцов. — Против дредноутов у нас нет шансов. Рано или поздно — но мы проиграем этот бой.

— Проиграем бой — не значит проиграть операцию, — тихо сказал Андрей. — Наша цель не победа над эскадрой Люцова. Наша цель — выиграть время. Двадцать четыре часа. Этого хватит, чтобы эвакуировать последние транспорты с Эзеля. А для этого не нужно умирать красиво у мыса Рона. Нужно умереть умно — или, лучше, не умирать вовсе.

Он замолчал, чувствуя, как сердце колотится в груди. Каждое слово было шагом по лезвию. Слишком много «знает» этот Соколов. Слишком точно предсказывает поведение немцев. Слишком рационален в эпоху, когда честь ценилась выше жизни.

Бахирев долго смотрел на карту. Потом поднял глаза на Андрея.

— Почему именно Кассар-Вик? Почему не другие позиции?

Потому что там «Слава» сядет на мель в 11:47 17 октября. Потому что правая башня будет выведена из строя в 10:35. Потому что эсминец «Гром» взорвётся от попадания в котельное отделение в 11:02.

— Потому что там течение работает на нас, — сказал Андрей, глядя адмиралу в глаза. — И потому что оттуда можно быстро отойти к северному выходу из пролива, если положение станет критическим. У мыса Рона — тупик. Отступать будет некуда.

Бахирев кивнул — едва заметно.

— Завтра утром выйдем в море для разведки фарватера. Соколов, вы со мной на «Новике». Посмотрим эти глубины собственными глазами.

Совещание закончилось. Офицеры разошлись, обсуждая план. Андрей остался у карты один. Его палец скользнул по знакомому маршруту — от Ирбенского пролива к месту гибели «Славы». Он закрыл глаза и увидел не линии на бумаге, а реальность будущего боя:

17 октября, 10:23. Серое небо. Ледяной ветер с Балтики. «Слава» стоит на якоре у Вормси. В бинокль — силуэты немецких дредноутов. Первый залп — всплеск в двух кабельтовых от борта. Второй — ближе. Третий — попадание в правую башню. Взрыв. Пожар. Крики раненых…

— Товарищ капитан? — голос представителя Центробалта вывел его из видения. Матрос стоял у двери, пристально глядя на Андрея. — Вы часто бываете так… задумчивы перед картой?

— Навигация требует концентрации, — ответил Андрей, не поворачиваясь.

— Или вы что-то знаете, чего не знаем мы?

Холодок пробежал по спине. Он следит за мной.

— Я знаю море, — спокойно сказал Андрей. — Больше, чем некоторые. Это и есть моя ценность для флота.

Матрос помолчал, потом кивнул:

— Совет экипажей ценит профессионализм. Но не терпит тайн. Особенно сейчас. Помните это, товарищ капитан.

Он вышел. Андрей остался один с картой. И с мёртвыми, которых ещё не было.

Он провёл пальцем по линии пролива — от входа до точки гибели «Славы». Потом достал карандаш и в углу карты, где никто не увидит, сделал пометку: «17.10 — 10:23 — залп „Кёниг“». Мелкая, почти незаметная цифра. Для него — маяк во тьме будущего. Для других — просто пометка штурмана.

Но когда он поднял голову, взгляд упал на другой участок карты — севернее, у острова Даго. И в памяти всплыла деталь, которую он упустил в своих расчётах. Не в учебниках, не в монографиях — в одном из архивных дневников мичмана с «Славы», который он читал год назад в библиотеке Академии наук:

«…а старый лоцман с Даго говорил, что у мыса Пурку в отлив открывается фарватер метров в пятнадцать глубиной, но течением его заносит каждый сезон, и нынче, мол, там мель, а через год — чисто. Только местные знают…»

Андрей замер. Мыс Пурку. Северная оконечность Даго. Не на основных фарватерах. Не на официальных картах. Но если лоцман был прав… Если в октябре 1917 года там действительно была чистая вода…

Это меняло всё.

Немцы пойдут основным фарватером — они не рискнут неизвестными водами. Но русские корабли, зная о тайном проходе, могли обойти пролив с севера. Не вставать насмерть у Вормси. Не ждать гибели у Кассар-Вика. А ударить с фланга — или, если повезёт, вообще избежать боя и прикрыть эвакуацию с другого направления.

Он лихорадочно искал на карте мыс Пурку. Нашёл — крохотная отметка на краю листа. Глубины не указаны. «Опасно для плавания» — стандартная надпись для необследованных вод.

Но он знал больше. Знал из дневника мичмана. Знал из будущего.

Андрей сел за стол, взял чистый лист и начал чертить. Не официальную схему — набросок для себя. Фарватер у Пурку. Течение. Время прилива 17 октября. Ветер с северо-запада — будет мешать немцам, помогать своим. Если выйти в море ночью 16-го… Если использовать туман над проливом… Если…

Дверь открылась. Вошёл Бахирев.

— Ещё работаете, Соколов?

— Да, товарищ адмирал. Думаю, над альтернативными маршрутами.

Адмирал подошёл, заглянул через плечо. Увидел набросок у мыса Пурку.

— Пурку? Это же нехоженая вода. Лоцманы говорят — мели и камни.

— Лоцманы ошибаются, — тихо сказал Андрей. — Особенно когда боятся немцев больше, чем мелей.

Бахирев пристально посмотрел на него.

— Вы очень уверены в своих предположениях, Соколов. Откуда такая уверенность?

Андрей поднял глаза. Взглянул на адмирала — уставшего, измученного, но всё ещё цепляющегося за надежду.

— Из опыта, товарищ адмирал. И из желания, чтобы мои моряки увидели дома своих жён и детей. Не все войны выигрываются в открытом бою. Иногда победа — это умение уйти с поля боя живым.

Бахирев долго молчал. Потом кивнул:

— Завтра на «Новике» проверим и Пурку. Но если там мель — вы лично ответите за потерю эсминца.

— Отвечу, — сказал Андрей.

Когда адмирал ушёл, он снова склонился над картой. Палец лег на мыс Пурку. И впервые за три дня он почувствовал не безысходность, а проблеск шанса.

Карта проливов больше не была диагнозом. Она стала загадкой. А загадки, в отличие от приговоров, можно разгадать.

Он достал фотографию Катьки из кармана — ту самую, с косой. Посмотрел в её глаза.

Я вернусь, — подумал он. — Не тот Соколов, что ушёл. Но вернусь. И приведу с собой тех, кого история обрекла на гибель.

За иллюминатором штабного катера сгущались сумерки. Где-то в проливе шумел прибой. Андрей сложил карту и спрятал под рубашку — ту самую, с пометкой «17.10 — 10:23».

Время шло. Но теперь оно шло не только к катастрофе. Оно шло к выбору. И он, человек из будущего, впервые почувствовал, что может этот выбор изменить.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.