мемуары

МЕМУАРЫ
Александр, сын Евгения Петровича, давно подкалывал отца:
- Тебе, отче, нужно сесть за мемуары! А то блондишься из угла в угол как маятник Фуко, тоску наводишь!
Евгений Петрович, полтора года назад вышедший на заслуженную пенсию, внутренне вновь согласился. Но, по старой привычке, возбудил себя на противоречия и контрдоводы:
- Отстань! Поработал как мало кто! Имею право ничего не делать! Настоелозил ты мне со своими советами!
Сын, регулярно навещающий отца, оставшегося в одиночестве после трагической смерти жены, засобирался, оставив на кухне пакеты с продуктами из «Пятерочки» - и отбыл на своей любимой «Весте» к своей любимой семье. Евгений Петрович вновь остался один. И опять, как всякий раз после отъезда сына, услышал усиленный стук настенных часов – те били словно в барабан. Мементо мори, - подумал пенсионер. Надо всё-таки сесть за воспоминания. Иначе память сожмется тихохонько – и ничего из нее уже не выдавишь. Как из использованного тюбика зубной пасты.
- Кстати, Сашка не забыл ли купить «Лесной бальзам»?, - вдруг мелькнула шальная мысль, перебившая все остальные. И Евгений Петрович зашаркал шлепанцами по линолеуму на кухню. Там он долго разбирал Сашкины, точнее, «Пятерочкины», пакеты, сортируя, куда что. Сосиски отправились в холодильник. Следом последовали сыр и бананы. Кефир был поставлен в центр кухонного стола. Предполагалось выпить его на сон грядущий. А вот и зубная паста. Ну, слава богу, всё на месте.
- Ах ты, дьявол, забыл привет-то передать Наське!
Наська, Настасья, Анастасия Сергеевна – это жена Александра. Сына. То есть – невестка Евгения Петровича. Они с ней то ладят, то не очень. Наське, честно говоря, весь Евгений Петрович, совокупно с его потрохами и учеными регалиями, глубоко пофиг. Девица она самостоятельная. И от свёкра ничего никогда не ожидавшая. А вот Евгений Петрович с самого начала их знакомства (еще когда Сашка только влюблялся в эту соседскую, по подъезду, девчонку) имел немало претензий к «сыночкиной» избраннице. Чтобы она уважала его. То есть – Евгения Петровича. И чтобы интересовалась его не только физическим состоянием (как глубоко больного, в сущности, человека), но и любопытствовала по поводу его научных изысканий и трудов.
- Отче, вот нахрена Настасье все эти твои гляциологии и карсты сдались?, - всегда вышучивал его сын. – Она же все-равно ни черта в этих геологиях не поймет! Вот родим сына, тогда и втюхивай ему про стратификацию слоев и методы определения возраста пород методом радионуклидного анализа.
Евгений Петрович на полном серьезе огрызался. Он никак не мог поверить, что на этой планете есть кто-то (особенно среди близких и родственных ему людей), кому не интересны, даже не так – кому абсолютно не интересны его исследования. И вообще – геология. Как так можно? Мыслимо ли? Вот покойница Люба, царство ей небесное, уж на что недалекого ума была женщина, сказать честно, всю жизнь в бухгалтерии кем-то там (Евгений Петрович точно никогда и не знал) проработала, и то – завсегда выспрашивала у любимого мужа о его пристрастиях. И, заметьте, не о женщинах-соперницах, а о новых взглядах на вопросы тектоники Земли.
- Или, может, делала вид, что любопытничала, - соглашался иной раз сам с собой Евгений Петрович, когда вспоминал свою Любушку. – Да хоть бы и так. Но – имела какой-то человеческий, теплый подход. Показывающий сразу и безоговорочно, что другой человек ей небезразличен. И даже затмевает собой собственное эго. Не то, что нынешнее племя. Которому, кроме себя самого, более ничего в этом мире не интересно!
………
За мемуары Евгений Петрович угнездил себя ровно 22 апреля в 18.30. В день рождения Ленина. Так уж получилось. Когда в большой коленкоровой тетради он вывел ручкой на первой странице это число, сразу Ленин и вспомнился.
А потом новоявленного мемуариста отвлек принципиальный вопрос:
- С сегодняшнего дня начинать воспоминания? И таким Макаром двигаться в глубь прожитой (что уж тут греха таить, почти в шаге от Вечности, да, да…)… Либо идти классическим путем, проверенным многими поколениями прославленных мемуаристов: рождение, пеленки, улыбка мамы, первые новогодние праздники, Крещение, детский сад, бесштанное детство, юность, далее – по расписанию… Как-то скучно и тривиально!
Евгений Петрович грыз ручку и никак не мог выбрать подходящий вариант.
- Хорошо. Возьмем детство. Что я из него помню? Да ничего толком и не помню! О чем тут повествовать-то? Вон у того же Ленина и няньки какие-то были, и куча братьев с сестрами, которые могли бы, если случись такая необходимость, или приспичит, поведать Владимиру Ильичу о сопливых и туманных его же годах. Где тот «бегал по утрам в сад нарвать сирени» (вспомнилась, однако, вот песня детская про Ильича!). А у Евгения Петровича, увы, не было в детстве ни нянек, ни сестер с братьями. Да и сейчас не появилось. А память ничего предложить путного не может. И он опять вспомнил про использованный тюбик зубной пасты. Надо Сашке другую марку заказать. Что-то «Лесной бальзам» испрохудился. Не тот! Жидкий какой-то и запах горчичный…
Евгений Перович пошлепал на кухню. Там он занялся приготовлением себе чашечки густого кофе. Все уважающие себя мемуаристы, - думал рассеянно он, - пили кофе для взбодрения сил. И, причем, сами же себе его и готовили. Входящая служанка в накрахмаленном фартучке с подносом в руках, на котором сверкают серебром кофейник, молочник, сахарница, щипцы…, что там еще?, - короче, вся эта сцена вторжения постороннего персонажа в рабочий кабинет занятого умственным трудом человека сбивает последнего с толку. С мысли. Уж лучше я сам себе это чертово кофе сварю! Или – чертовый? Тут Евгений Петрович, везде и всюду в своей деятельности как ученый, любивший дотошность и уточнения, задумался вновь над вопросом – какого рода кофе? И почему до сих пор ученые (!!) так и не определились, черти, окончательно с ним?
……….
Александр, он же Сашка, сын, прекрасно был осведомлен о давней и закоренелой «дружбе» папы с Леванцовым. Фамилию эту поминали в семье все, даже, возможно, кошка Мара, (жившая довольно долго и счастливо, в последние годы), каждый божий день! Леванцов служил у Евгения Петровича этаким антагонистом. Альтер-эго. Как Гендель – у Баха. Как Вагнер – у Верди. Как Рахманинов – у Скрябина. Как Чернышевский – у Набокова. Как Троцкий, наконец, у Сталина! Короче, шибко не любил наш Евгений Петрович этого задрыгу и прохвоста (как он его частенько называл в сердцах) Леванцова.   
Вот и сегодня сын приволок и нарочито сунул под нос отцу газетенку. Районные ведомости. Газетку эту частенько приносили в Сашкин офис, на Покровской. Там, в газетенке, отчеркнута была Сашкиной рукой небольшая заметочка. Под названием «Юбилей знаменитого ученого». И написана она была про задрыгу и прохвоста. Леванцову вдруг исполнилось 65! Евгений Петрович аж вздрогнул от охватившей его ненависти!
Музыка была второй большой страстью Евгения Петровича, особенно – бельканто, опера! Первой страстью была, понятное дело, геология. Но и тут, в этой второй мирной сфере жизни, в музыке, противник наносил ответные удары: Леванцов обожал джаз. Везде они расходились во мнениях. И не просто расходились! А – противостояли. Как Кутузов – Наполеону. Как Дарвин – архиепископу Кентерберийскому. Евгений Петрович уже приучил себя всюду находить пары известных личностей, бывших когда-то враждующими сторонами. Причем, себе он отводил более прогрессивную роль. А прохвосту доставалась роль послабее. И в битве при Каннах Евгений Петрович, несомненно, чувствовал себя Ганнибалом. На боевом слоне. Хотя, он прекрасно это знал, в итоге славного карфагенянина хитрые и подлые римляне все-таки уделали. Ушатали, - как иногда говаривал на своем офисном слэнге сын Александр.
Возбужденный Евгений Петрович вновь развернул газетенку, нашаривая ногами навздёвыши под кухонным столом – и стал по пятому разу рассматривать заметку.
- Что за журналистка такая, эта П.Овсиенко? Наверняка, купленная! Они все там продажные. Сунул этот прохвост ей денег – и, пожалуйста, ему запели дифирамбы! Скажите-ка: «замечательный наш ученый, гордость Н-ска»! Знали бы они, эти журналюги, какие финты отбрасывал эта знаменитость! Стыд и срам!
Евгений Петрович ударился в воспоминания. И – удивительное дело: с трудом припоминая многие эпизоды своей долгой жизни, хоть из детства, хоть из студенчества, хоть из бытовой семейной жизни с почившей Любушкой, все склоки и битвы с противником своим он помнил до мельчайших деталей. Кто кому что сказал. Кто как выразился относительно другого на Ученом Совете. Кто как прошелся по теории противника в статье в журналах «Природа» и «Ученые записки Н-ского университета». До буквы! До запятой! Как топили друг у друга аспирантов (как слепых котят) при защитах! Всё помнила удивительная на свою избирательность память Евгения Петровича!
С чего всё началось? Да, кажется, никогда и не начиналась эта вражда. А – существовала всегда. Еще только родившись (в один год! Как Гендель и Бах! Как Вагнер и Верди!), они еще в яслях, пуская пузыри и тиская каждый у своей мамки титьку, уже ненавидели друг друга. И, казалось, сведи их судьба в одном родильном доме, в одной барокамере, укокали бы они друг друга погремушками (или чем там еще?). Или удавили подгузниками.

…….
Если люди цапаются и собачатся, то обычно одно из трех: либо это родственники, либо соседи (по подъезду, по дачам, по коммуналке), либо – коллеги по работе. У Евгения Петровича и Леванцова было последнее. Коллегами они были давно. И, следовательно, вражда была застарелая, истоки которой были уже не видны ни тому, ни другому, так как терялись в тумане профессиональной и преподавательской деятельности этих двух ученых.
Была даже (что совершенно удивительно в свете сегодняшнего состояния дел) общая статья в одном научном журнале. Дружный (тогда еще) коллектив авторов выдвигал в статье смелую гипотезу происхождения знаменитого озера Светлояр. В воды которого, как известно даже гуманитариям, ушел целый город – град Китеж! Зачем ушел? Не от хорошей жизни, конечно. Чтобы не достаться врагу. После этой статьи, впрочем, два автора (всего их значилось пятеро) резко повернули каждый в свою сторону – и больше уже никогда не сходились на доброй почве. Только с сабельками в руках, поднявши забрало. Были это, как вы догадываетесь, наши герои – Евгений Петрович и его вечный оппонент Леванцов.
Когда Евгений Петрович, мусоля ручку, размышлял о вступлении к своим будущим мемуарам, Леванцов не терял даром времени тоже. Параллельным курсом, словно враждебная канонерка, он навострился на свои воспоминания. Как обычно бывает в нашей жизни, мысли великих людей рождаются разом, одновременно – и вновь приводят к спорам: кто был первым? Как Маркони и Попов. Как Яблочков и Эдисон. Как Беркли и Юм. Как Ньютон и Лейбниц.
…….
Охлаждение в отношениях Евгения Петровича с коллегой Леванцовым в свое время еще более усилилось благодаря оледенению. Как и положено по всем законам физики: там, где оледенение – там и охлаждение. Дело в том, что на число эпох знаменитого Валдайского оледенения коллеги-ученые смотрели по-разному. Евгений Петрович придерживался взгляда, что де их было всего две – максимальные льды в Калининской стадии (70 тысяч лет назад) и чуть поменьше – в Осташковской стадии, двадцать тысяч годочков до сегодняшнего денька.
Леванцов же, прохвост и известный путаник, считал до семи! Эка куда замахнулся! Дескать, мы лучше вас иных знаем тонкости – и выделим для точности аж целых семь периодов. Да, был, согласен, говорил Леванцов оппонентам, и теплый промежуток – Брянский интергляциал. Но относительно его продолжительности и времени начала и окончания оба «крупных геолога» вновь ярились-матерились  и вцеплялись друг другу в лацканы пиджаков.
Словом, последнее оледенение на Валдайской равнине окончательно развело бывших соратников по углам.
- Десять тысяч лет назад! И никаких поблажек!, - кипятился в научных спорах и статейках Евгений Петрович.
- Двенадцать! А то и все тринадцать! Никак не менее!, - взрёвывал Леванцов везде, где только возможно, обзывая (тайно, конечно!) оппонента дураком и дилетантом.
Таким образом, само время поссорило Евгения Петровича со Святославом Никифоровичем. Хотя, честно признаться, никоим образом ни один из них даже представить не смог бы всё величие хотя бы одного тысячелетия! Ежели бы у них кто-то осмелился спросить. Не по силам это человеческим. Жизнь-то свою, годков 60-70, еще кое-как можно было взвесить, оценить, обозреть, дать осмысление, затолкать, наконец, в мемуары…
………..
Было ли детство у Евгения Петровича? Конечно, было. Куда его деть? Но ничего выдающегося он так и не мог вспомнить, как ни силился. В мозгах всё вертелась дурацкая детская песенка про маленького Ленина: «тут он сам, по складам, выучился чтенью»… И Евгений Петрович постоянно отвлекал себя на размышления – откуда это биографы узнали, что Володенька сам, да по складам? Кто им сказал? Какими документами это подтверждено? Ведь мемуаров Ленин так и не удосужился накропать, хотя и настрогал неподъемную массу собрания сочинений. Евгению Петровичу подумалось вдруг, что автобиография вождя была бы куда более ценна для истории и для всего человечества, нежели скучнейший «Материализм и эмпириокритицизм». Или – скажем, «Один шаг вперед, два шага назад». Или – «Как нам реорганизовать Рабкрин».
- Вот ведь ерундой какой люди занимались!, - искренне думалось Евгению Петровичу. - Всё ушло в гудок. В пар!
И он неожиданно для себя (так, что даже испугался) сообразил, что и его научные изыскания никому не нужны и никто их более (аспиранты давно закончились, Любушка уж два года как в земле сырой лежит) не прочтет! Уж Наська-то – точно!
……..
Как ни силился Евгений Петрович, октябрятские и пионерские детство и юность плохо давались ему. Хотя и были вполне его собственными. В голову лезли всякие нелепости вроде песенок и стишат:
«Наши первые слова – Ленин, Родина, Москва!».
- Вот же забодал меня Ленин! Как втемяшили мне его в голову. Не начинать же мне свои откровения с этих «первых» слов!?
Про второго вождя пролетариата так вообще ничего не помнил своего личного Евгений Петрович. Всё ему вложили в мозги на блюде готовым. Впрочем, так же как и про Ленина. Но этот-то хотя бы был до сих пор окрашен во вполне позитивные тона, в отличие от Сталина, так как рождение и прочие младые годы Петрович пришлись на суровое осуждение культа личности. Да и книги, как на подбор, советовала общая политика государства типа Улицкой, Яхиной, Гинзбург, Шаламова, Солженицына и братьев Вайнеров заодно. А уж в них такой монстр рисовался, что и не приведи господи!
И решил Евгений Петрович в своих мемуарах держаться как можно дальше от политики. Ничего путного в ней он не видел. Обязательно даже нашелся бы кто из друзей, резко закритиковавший бы (и даже бы смешавший самое его с известной субстанцией) автора за любую его позицию по жгучим вопросам современности – кто виноват в развале, раздрае, разбое, разрухе и прочее, и прочее…
Итого, с какого бы боку ни заходил Евгений Петрович к своему новому зачинанию, все ему мерещился исключительно Леванцов, всё вставали перед глазами картины застарелой вражды и боевых стычек.
- Да что же это такое? Неужели об этом противостоянии и писать? Более и нечего?
Вспомнилось Евгению Петровичу, как на последнем заседании Ученого совета, когда провожали его самого на заслуженный отдых и пели всевозможные дифирамбы, Леванцов сидел набычившись, надувшись как мышь на крупу – и ни слова не проронил. О померших – либо хорошо, либо – молчать (подумалось тогда новоявленному пенсионеру, глядя на соперника). А ведь тот почти на год младше! Еще дров в Институте наломает – о-го-го! И сколько еще инсинуаций подпустит по поводу Евгения Петровича!
………
В Институте все, конечно, знали о непримиримой вражде двух ученых. Кто-то откровенно посмеивался над ними – старые маразматики! Кто-то серьезно воспринимал их соперничество, говоря строго и весомо – это принципиальность! Были ли на самом деле принципы? А как же? Конечно! Если ты «родил» теорию, то и стой за нее до конца! Ищи новые аргументы в её пользу. Не обращай внимания на несоответствующие ей факты! Будь последователен. Неумолим. Беспощаден! Уж не флюгеру же уподобиться уважаемому исследователю!
Вот, скажем, аспирант Леванцова, некто Глухарский, такую понес околесицу на защите, что Евгений Петрович, как член Диссертационного совета, ну никак не смог смолчать! В пух и прах разнес он вымыслы и домыслы, исходившие из стана врага. И пусть черный шар, который он решительно вкатил в урну для голосования, был единственным среди прочих шестнадцати белых, он явно поступил по справедливости. Принципиально! Да-с! Это другие, малосведущие члены, смалодушничали… Налили тут, понимаешь, мёда целую бочку! А мы вот ложечку возьмем – да дегтю! Чтобы впредь этаким Глухарским, поющим не думая, без собственных мозгов, под чужую дудку «известного ученого», неповадно было!
Помнится, Глухарский тогда на банкете, уже после разгоряченных дискуссий, все лез выяснить точку зрения Евгения Петровича. «Прояснить» - как он сам говорил. Евгений Петрович брезгливо отодвигал его плечом, наполняя свой бокал шампанским, а после даже здороваться перестал! Вот это – принципиальность! А Глухарский все наскакивал этаким глухарем на току:
- Нет, уважаемый профессор, уж вы изложите ясно свои тезисы! Будьте любезны! В чем несогласие? Ведь факты же явно противоречат вашим утверждениям!
- Не те факты, значит, нашарил, братец!, - хотел сказать нахалу Евгений Петрович. Но – передумал. С годами сам поумнеет. Возможно. Нечего бисер метать!
Или вот еще одна некрасивая история была, помнится. Хотя, честно сказать, Евгению Петровичу ох как не хотелось её припоминать! Саднило сразу на душе! Очень некрасивая история! И всё из-за Охмылкина. Из-за любимого аспиранта. Ведь вырастил собственноручно! Выкормил, как выпавшего из гнезда несмышленого галчонка! Дал, так сказать, путевку в жизнь!
Поначалу аспирант Охмылкин был очень даже кстати Евгению Петровичу. Помогал истово и рьяно во всем. Впрочем, какая там помощь от аспиранта? Мелочи всякие! Поди, принеси, узнай, съезди вместо меня, набросай тезисы. Подавал большие надежды, надо сказать, этот Охмылкин! Успешно защитился. И всё – благодаря протекциям Евгения Петровича. Как сына родного растил!
И что же? Как отблагодарил этот баловень судьбы своего наставника? А – подложил свинью, самую что ни на есть крупную и грязную! Стоило только защититься, как тут же и переметнулся в стан врага. Подхватил идеи Леванцова. Накропал совместную статейку с ним, и все за спиной своего «отца родного», всё – из-под полы, из-за угла. Подленько! Просто, если уж честно говорить, взял – и предал! И при этом, как ни в чем не бывало, подходил на кафедру для бесед, здоровался, шутил, словно ничего и не случилось! Каков подлец, а?!
Сильно тогда Евгения Петровича скрутило. От такой людской неблагодарности. И когда дело дошло до присуждения доцентства этому подлецу Охмылкину, всю свою власть на кафедре и факультете, весь свой административный ресурс в Ученом Совете применил он тогда. И не дали Охмылкину доцентства! Ходил еще два года в ассистентишках, сопли утирал! А чтобы неповадно было так себя вести, понимаешь!
Вспоминая эти давние каверзы, вновь и вновь ярился Евгений Петрович, злобился на весь мир и внутри себя проговаривал не раз уже говоренные тайным внутренним голосом броские фразы и колкие слова. Как если бы вот встретились они сейчас, скажем, на Ученом Совете или в ректорате, так он бы всем этим цуцикам от науки, недоумкам в глаза бы всю правду и высказал! Ничуть не тушуясь и никакого политеса не соблюдая. Так как главное в ученом – принципиальность!
………
- Слушай, найди-ка мне эту Остапенко, - попросил Евгений Петрович сына по телефону.
- Овсиенко.
- Что?
- Овсиенко, её фамилия Овсиенко, - возразил спокойно в ответ Александр, мгновенно всё поняв. – Я её знаю.
- Вот и ладно! Пусть приедет ко мне на интервью, посули денег…
- Ох, отче, не живется тебе спокойно! Опять склочничать начнешь? Нервы не жаль?
- Остынь! Прошу тебя – найди журналистов, можешь и не её, эту дуру Овсиенко. Пусть кто-то другой напишет, у меня тоже скоро юбилей, между прочим, если ты забыл!
- Хорошо, хорошо! Иди выпей-ка кефира. Минут через пятнадцать перезвоню.
Ровно через четверть часа вопрос был улажен. Александр любил отца и был чрезвычайно пунктуален во всем, даже в мелочах. Бригада интервьюеров была готова выехать хоть завтра на адрес Евгения Петровича. Всё-таки авторитет крупного менеджера в уважаемой фирме и обещанные вознаграждения сыграли свою роль.
…….
Тем временем Евгений Петрович опять попытался усадить себя за мемуары. Он злился на себя.
- Какую-то паршивую статейку накропать – раз плюнуть было, а тут – полная засада!, ничего в голову не лезет!, - жаловался словно сам себе предстоящий юбиляр. Точнее, в голову лезло как раз очень много из прожитого, но почему-то все время главным действующим лицом в этих воспоминаниях выступал проклятый Леванцов. И он не давал ходу другим мыслям, всячески мешал что-либо путное сформулировать! Безобразие форменное!
- Прошлое заполнено этим прохвостом!, - горько и зло констатировал Евгений Петрович. – Ужель и в будущее мое он заползет змеей и всё там изгадит?
А ведь Сашка, его любимый и умный сын, не так давно по-дружески советовал отцу, выставляя на кухне у него из пакета кефир и выкладывая пачки сосисок:
- Помирись ты, отче, с этим Леванцовым! Ну нельзя же всю жизнь враждовать! Вон даже Иран с саудитами помирились. Что ты уперся, как ребенок малый? Вы же съедаете друг друга изнутри на расстоянии!
- Отстань! Что ты понимаешь в этих отношениях? Ты многого не знаешь!
- Что тут знать? Вы уже оба – старики, очнитесь! Проживите старость достойно, в радости! Уймите свои гордыни… Встретьтесь, хлопните по стопарику водки и помиритесь!
Короче, поссорились с Сашкой. Остались недовольны друг другом. Евгений Петрович и тут проявил свою знаменитую принципиальность. Нельзя прощать обидчиков и недругов!
Но тут на стене вновь застучало в часах. Проснулся погонщик – и давай хлестать стрелки! Хоть снимай да выкидывай эти несносные часы! Сколько раз пытался Евгений Петрович тренировать себя не замечать их нервный стукоток, и всякий раз ничего не получалось. Часы словно таились и ждали подходящего момента, чтобы вдруг включить весь свой аларм – мементо мори, мементо мори, мементо мори!
Когда сын уехал, многозначительно хлопнув дверью, Евгений Петрович в растрепанных чувствах прошаркал к музыкальному центру, нашарил на полках диск с оперой Доницетти «Лючия ди Ламмермур» и поставил арию главной героини. Его всегда трогало за сердце знание того факта, что долгое время эта ария считалась почти невозможной для исполнения.
- А вот поют же!, - как-то злорадно думал Евгений Петрович, вслушиваясь в сотый раз в любимую музыку и смахивая подступившую сладострастную слезу. – Нужно идти вперед, бороться, верить! Покой нам только снится!
Ночью ему снилось, впрочем, опять про Леванцова.  Злосчастные часы он перед сном снял со стены и переместил на кухню.
………
Их давний закоренелый спор вылился в ряд статей, уже написанных строго порознь, где каждый отстаивал своё виденье проблемы Светлояра. Красивое озеро жило где-то посреди Нижегородчины своей тайной жизнью – и думать не думало, что на свете есть два «крупных ученых», которые собачатся не на жизнь, а на смерть из-за его, озера, происхождения!
Евгений Петрович, как истый любитель активностей, внезапностей, потрясений и революций, был сторонником метеоритной гипотезы. Скажем, летел себе по древнему небу метеорит – и решил вдруг упасть на просторы южно-русской тайги. Пропахал своим падением большую и глубокую яму, причем, в виде овала. В придачу, вокруг, по равнине было насыпано изрядно этаких же озер и озерков, поменьше размерами и не столь знаменитых. Что, конечно же, подтверждало взгляды Евгения Петровича:
- При сгорании в нижних слоях атмосферы каменистое тело рассыпалось на ряд фрагментов, которые, в свою очередь, веером и под одним и тем же углом вошли в соприкосновение с поверхностью планеты. Заметьте, все эти озера имеют одинаковый вывал в западной части и вытянуты в длину ровно параллельно друг другу.
Прохвост Леванцов, сторонник теории основоположника геологии Чарльза Лайеля (кстати, учителя другого Чарльза – Дарвина! В этом месте спора Леванцов поднимал указательный палец вверх, призывая в свидетели всех богов и боженят), считал, что Светлояр – карстового происхождения. То есть – весьма прозаического. Актуалист, стало быть (если наклеивать ярлыки на исследователей).
- Местность в данном географическом районе вполне подвержена карстовым явлениям. Зачем огород городить с метеоритом? Провалилась земля-матушка, постепенно, не сразу, подточили подземные воды подстилающие известняковые (палеозойские! Леванцов вновь понимал палец к небу!) породы – и вот, пожалуйте, образовались пустоты. Море Тетис и тут нам напоминает о себе!
- Нет, брат, шалишь!, - огрызался Евгений Петрович. – Так карсты не образуются, чтобы с одной стороны вывал был, а с другой – мелко! Они всё-таки ровненькие, правильные, просадка идет равномерно. А тут налицо асимметрия глубин!
- Да что ты знаешь, любезный, о карстах? Не твоя это тема, не суйся туда! Разбирается он тут как свинья в апельсинах! Вот мой коллега из Колумбийского университета, Рой Ходжесс, майку еще мне подарил, так  тот специально приезжал, смотрел, измерял цифровой рулеткой, и сразу же дал заключение – карст! И всё тут! Откуда только берутся эти метеоритами стукнутые люди, прости господи?!
Любопытно, что оба участвовали в одной и той же солидной экспедиции, где было добыто множество артефактов и просто фактов (даже какое-то древнее бревно, точнее, его кусок, не иначе крепостной постройки самого Китежа достали водолазы со дна озера!). Но вот интерпретировали добытое каждый на свой лад. И у того, и у другого оппонента получалось всё гоже, гладко, что и комар носа не подточит. Потому за каждым из них тянулся целый шлейф поклонников, сторонников, доброжелателей и просто сочувствующих. Некоторые даже весьма агрессивно были настроены супротив команды противника! Однако всё это безобразие называлось очень красиво и даже величественно – научные школы.
………
- Вот ты, отче, натуральный вопрекист!, - как всегда подначивая, сказал ему как-то сын Сашка, разгружая на кухне очередные дары «Пятерочки». – Всё ты делаешь вопреки – и, как ни странно, у тебя хорошо получается!
Евгений Петрович решил, что последнее сын сказал только для того, чтобы несколько подсластить пилюлю. Утешить отца, так сказать.
Ему вспомнился этот, еще сталинских времен, спор литераторов и критиков по поводу внутренней мотивации создателей произведений искусства. Противостояние «вопрекистов» и «благодаристов». Так, часть из критиков считала, что настоящий, полноценный шедевр художник может создать только благодаря своему прогрессивному, правильному мировоззрению. Другие же утверждали, что создание шедевра происходит в результате внутренней борьбы «отсталого», порой даже реакционного, не до конца осознающего свою ущербность и несоответствие «идеям времени» художника. Вопреки, так сказать, своей сущности!
Вот, скажем, Достоевский. Или Лесков, -  размышлял тогда Евгений Петрович. – Кое в чем – махровые реакционеры! А ведь смогли же!
И он опять вспомнил любимую арию из Доницетти. Сашка, между прочим, говорил в свое время ему, что в «Пятом элементе» - культовом фильме Люка Бессона (который, однако, Евгений Петрович целиком смотреть так и не сподобился!) инопланетная дива Плавалагуна исполняет именно эту арию для землян. Евгению Петровичу исполнение не понравилось.
- Всё испортить норовят!, - зло думал он. – Не лезли бы уж грязными руками в святая святых – классическую музыку!
Именно тогда Сашка натолкнул его на мысль, что сам он, Евгений Петрович, крупный и заслуженный ученый, всегда шел к своим целям и одерживал победы вопреки обстоятельствам. Боролся! Не сдавался! Революционно мыслил. Не давал повода никому усомниться в своих растерянностях и сомнениях.  Настоящий «вопрекист»!
Не то, что этот прохвост Леванцов. Тот – только «благодаря». Благодаря своим связям, родственникам жены, своему конформистскому характеру, угодливости и изворотливости. Постоянному общению с «западом». Как он вечно хвастается этим своим колумбийским Ходжессом с цифровой рулеткой! Явно ведь надеялся протолкнуть статейку в «Journal of Geology».
- Нет, всё-таки Леванцов однозначно не заслуживает быть упомянутым в моих мемуарах, - окончательно решил Евгений Петрович. – Много чести дураку!
………
Выпив нервно стакан кефира, Евгений Петрович вновь вернулся к рабочему столу. Прислушался. Часов из кухни не было слышно, слава богу.
- Может, со студенчества начать? Ну его, детство! Что с него взять, у всех оно одинаковое! А, кстати, Ленин-то  как студент чем был знаменит? На кого, кстати, учился-то? Уж не на геолога ли? Что-то я в этом вопросе ничего не ведаю…
И тут зазвонил телефон. Сашка предупреждал, что через полчаса нагрянет группа телевизионщиков, для интервью.
- Только, отче, не надевай ты ради бога свой черный костюм с галстуком-гаврилкой! Будь проще! Послушай меня! У тебя есть прекрасный джемпер, с оленями, финский, его еще мать любила.
- Отвянь! Сам знаю что да как! Кто там едут-то? Небось одни дилетанты, у которых Солнце вокруг Земли крутится?
- А ты поласковей с ними! Повежливее! У них – своя работа. В мелочи не углубляйся, они их знать не обязаны. Лучше расскажи простым языком о своем пути в науку… Таблетки принял?
Евгений Петрович засуетился. Полез в шкаф, вытянул на свет божий костюм, галстук на резиночке, все честь по чести. Долго вертелся перед зеркалом. Сам он олень, Сашка! Умён не по годам! Отца будет учить! И вдруг с кухни услышал часы, будь они неладны!
………
После интервью, которое прошло вовсе не так, как хотелось Евгению Петровичу, тот вышел на балкон покурить. С восьмого этажа были видны окраины города. Уже прилетели стрижи, и где-то далеко, в оврагах, за гаражами, отчетливо и бодро щелкал последний соловей. Снизу, с близкого парка, теплый ветерок волнами доносил на балкон запахи не то отцветающей черемухи, не то набирающей силу сирени. Евгений Петрович курил с затяжкой, назло своему Сашке:
- Это его происки! Это он, Сашка, настроил телевизионных тёток на подобный лад! Дуры!
Ему не понравились вопросы, которые задавали въедливые молодые девицы (отнюдь не тётки, честно сказать!). И оператор вел себя развязно, слонялся по углам, всё оглядывал стены, рассматривал внимательно картины и даже темное, невыгоревшее от солнца пятно, где вчера еще висели часы. Еще и сигарету стрельнул у хозяина!
Сын строжайше запретил ему курить, здоровье пошатывалось в разные стороны, но Евгений Петрович наловчился прятать от Александра сигареты в самые неподходящие места. Куда сын и не подумал даже заглянуть. Например, в пузатую настольную лампу, где снизу в керамике была дыра.
- Дураки! Ну что они понимают в науке? Как можно спрашивать о таких вещах? И, главное, ни слова о Леванцове! Ох и шельмец Сашка! Ага, нервы он мне бережет! А где же принципиальность в отстаивании своей позиции? Я могу гордиться тем, что ни разу не поступился принципами! Не то, что этот выскочка! Я же прекрасно помню его первые статейки – уж такую чепуху, такой вздор он городил насчет перехлеста мел-палеогеновых формаций!
И он вновь разгоряченно принялся вспоминать научные промахи и неудачи Леванцова. А тётки, между прочим, ушли недовольными тоже. Он их даже чаем не напоил! А вот рылом не вышли! Ну да и бог с ними! Сашка знает, как их подмаслить, выпишет им бонусов через фирму свою!
Какая-то пустота образовалась в этот момент на душе у Евгения Петровича. Стрижи с визгом носились вдоль балкона, перед его носом, пронзая и разгоняя запах черемухи-сирени, а ему было нехорошо. Задавив окурок в банке (и тут же вспомнив, что нужно её ополоснуть в туалете, саму банку спрятать, а окурок смыть в унитаз!), Евгений Петрович совсем погрустнел.
- Утрачен драйв, как говорит Сашка в таких случаях, - констатировал Евгений Петрович. – Черт, зачем я буду писать мемуары эти дурацкие? Кому они нужны? Да и я кому нужен со своими принципами?
Евгений Петрович прямо-таки ужаснулся этой внезапной мысли. Шагнув с балкона в квартиру, он вдруг услышал противные удары часов. Они торжественно и даже как-то вызывающе встречали его! Они издевались над ним! Они смеялись в лицо! Ноги сами понесли Евгения Петровича на кухню.
- Сейчас, сволочи, сейчас!, - злорадно шептал он, примеряясь снять часы с нового самореза, который еще вчера с трудом завинтил в старый дюбель на кухне. (Там раньше висела какая-то картина, которую купили они с Любушкой, когда плавали туристами до Валаама на теплоходе «Тургенев»). Купили, помнится, в Плёсе. Похоже, Левитан там был. Какой-то этюдик с осенью. И куда эта картина подевалась? Черт знает. После смерти Любушки всё куда-то в квартире полезло со своих насиженных мест в иные, непонятные, тайные локации, а порой и вовсе исчезало словно в небытие…
- Сейчас, сейчас… , - шептал Евгений Петрович, одновременно кряхтя и приспосабливая табуреточку под часы. – Идите-ка, милые, сюда!
С треском отодрал он пластмассовую задвижку, выскочили две батарейки - и бойко, с веселым стуком посыпались вниз, запрыгали по линолеуму. Часы печально смолкли. Циферблат с укором взглянул в лицо Евгению Петровичу. И только минутная стрелка еще билась в мелких судорогах на одном месте по инерции…
- Сейчас!, - кряхтя, тот слез с табуреточки. – Определим мы вас куда нужно!
И, завернув в пакет «Пятерочки», оставшийся после вчерашнего визита Сашки, Евгений Петрович ловко затолкал часы в самую глубину кухонной тумбы. Выкинуть рука всё-таки не поднялась.
А одна батарейка так-таки и закатилась неизвестно куда. Шарил её Евгений Петрович, шарил – да так и не нашел…