Трагический конец академии высокого освоения средс

Из цикла «Антикоррупционные байки» (подражание М.Е. Салтыкову-Щедрину) 1 часть Опять-таки, спешу уведомить почтенную публику, что весь вышеизложенный сказ, от первой до последней буквы, есть чистейшая выдумка и плод праздного воображения. Все упомянутые в оном повествовании лица, учреждения, должности, а также золотые унитазы, престарелые ящеры и откаты в связанном виде — суть вымышлены. Все совпадения с действительностью, с лицами известными, а также с фактами, зафиксированными в протоколах, —  исключительно случайны и происходят по закону вероятности, коварному и непредсказуемому. Ежели же сия невинная байка кого-либо из читателей задела или, не приведи Господь, попала в него точь-в-точь, — то сие следует рассматривать не иначе, как случайность прекурьёзную и досадную, подобную той, что приключается с иным бедолагой, когда ему, без всякого злого умысла, падает на макушку с некоего балкона гнилой помидор. Умысла в том нет, а конфуз и пятно — имеются. Так и здесь. И вот, сказ о том, как Академия освоения средств в коррупционном пламени сгорела, а чиновная знать в тюремной синеве процвела. Академия высокого освоения средств  (сокращённо: АВОСЪ) — наследница ВШОС и её производная, создана была для цели высокой, а именно: оформлять освоение казённых денежных знаков как высшее достижение народного духа и канцелярской практики. Но конец она имела препечальный и поистине трагический. Ибо сгорела она. Правда, огонь был не простой, а коррупционный. Долгое время судьба АВОСЪ была окутана дымом не столько пожара, сколько туманом слухов, лестничной тайны и распоряжений, — и никто толком ничего не знал, а вернее, не хотел или не умел разуметь. Но явились журналюги, народ настырный и до всякой простоты охочий, кои, размениваясь на мелкие героики, прорвались в приёмную к самому Ректору. Обложили его со всех сторон микрофонами, а один, самый нетерпеливый, приставил аппарат к горлу ректора, глядя на чиновника так, будто уже вынес ему газетный приговор. Ректор, человек бывалый, прославленный своими знаменитыми очками а-ля Лаврентий Палыч, выдержал недолгую паузу и, как всякий  чиновник, сдался. На вопрос, что же с АВОСЪ приключилось, ответствовал бесстрастно, словно о погоде: «Она сгорела». Тут же пошёл шорох о жертвах. Жертвы, как оказалось, были, но не те, что от огня, а от коррумпированного духа, покоробленных схем и привычки питаться не по чину. Первой жертвой пал старейший директор Института подготовки и управления кадрами для освоения средств  Херихор Упанишадович Камасутров, занимавший должность свою со времён Милинды II, и даже, пожалуй, Тутмоса. Высокая комиссия, возглавляемая незабвенным Носорогом Ганнибалычем, вскрыла в подведомственном Херихору Упанишадовичу зоопарке, — созданном, даром не поминайте, для сбора средств, — не зверинец, а целую систему хозяйствования. Фишка была проста и прямолинейна, как чиновничья логика. В зоопарке, на балансе коего числились трёхсотлетние крокодилы, черепахи, змеи и даже один Птеродактиль, приметили, что старым особям одно есть нельзя, другое можно только чуть-чуть, а третье не положено вовсе. И вот, пользуясь сим зоологическим правилом, Херихор Упанишадович с подельниками заказывал на казённый счёт невиданные количества мяса, молока, рыбы и даже икорки заморской, кои делил между высшим руководством с немецкой пунктуальностью и азиатской щедростью. Правозащитники, трогательные люди, возопили: «Помилуйте! Не в этом ли, мол, самая суть освоения средств?!» Но возмущения не помогли. Херихора Упанишадовича уводили в наручниках двое молодцов, ликами похожих на фараоновых стражников. Его верная делопроизводительница Назик Ярославна, служившая ему верой и правдой много столетий, голосила и взывала: «Ироды! На кого ты меня покинул, Херихорушка?!» . А советница Херихора по вопросам качества распила и гуманности отката, так, без всяких слов и причитаний, сразу упала в обморок, сотрясая при этом своими телесами внушительными всё здание Академии. Старик же, не дойдя до автозака, рассыпался ещё на лестнице, ибо эпоха его давно утекла в вечность, и натура оказалась хрупка от многих лет и столетий. Надзирающим органам ничего не оставалось, как взяться за остальных. И гребли всех без разбору. Одних — за золотые унитазы, других — за бассейны, на дне коих хранились сундуки с сокровищами. Чем больше сырости, тем больше сокровищ, как тут же выяснилось. Повязали и директора Института инновационного развития по кличке Боров, который превратил университетский пруд в болото, ибо принял болотную жижу за лечебную грязь, что, как доложили компетентные лица, вовсе не одно и то же. Дошла очередь и до самого Ректора с Проректорами. «Я торжественно заявляю», — сказал Ректор, сверкая очками, — «что брал исключительно по принуждению, если только свяжут и начнут пихать деньги в карманы. У меня даже объявление на входе висело: «Принимаем откаты только в связанном виде по безналичному расчёту». После чего, как всякий чиновник, показавший, что умеет держать лицо, добавил: «Всё, больше без адвоката ничего не скажу». Сей коррупционный скандал не прошёл даром. В криминальной среде атмосфера заметно улучшилась: интеллектуалов в тюрьмах оказалось столько, что они завели там свои порядки. Наколки теперь делали не по воровской удали, а по количеству опубликованных докладов и статей и, о, диво, по объёму и качеству распила и откатов. Наибольшее почтение вызывали те, кто умел выдать абсолютно подлинный фальшивый диплом. А наипаче презирали тех, кто «быкует», то есть напирает на свои прежние звания и заслуги, кои уж не в чести. Смотрящим по камере и по зоне, как правило, становился академик или профессор, весь синий от наколок — метрик его преступной карьеры. Авторитет его был непререкаем. И если попадал в камеру бедолага-аспирант за простую дачу взятки, профессор-сокамерник, ссылаясь на академический устав, командовал: «Извольте занять своё место под шконкой!» Ибо прежний академический этикет в новых условиях соблюдался столь же строго, как и всякая другая суровая традиция, — и за грубое выражение могли спросить куда строже, нежели того требует государственная канцелярия. Какова же мораль сей грустной и отчасти поучительной басни о Высшей школе освоения средств? Мораль, любезный читатель, проста и горька, как редька, сдобренная слезами: Всякое учреждение, поставленное для цели высокой, но занимающееся исключительно освоением средств, неминуемо сгорает от пожара, коему имя — Коррупция. И при том сгорает не по вине огня простого, а по причине: Чинопочитания и Страха: Ибо никто не смеет задать вопрос, отчего триста лет живущий крокодил требует на пропитание бочонок заморской икры, и предпочитает молчать, дабы не оказаться в числе жертв. Своеобразия Логики: Ибо в отечестве нашем давно уже принято считать, что болотная жижа и лечебная грязь — суть одно и то же, если только таковое заключение подписано начальством. Неустранимости привычки: Ибо даже в тюремных застенках, куда попадают академики и профессора, они не оставляют своих чиновных привычек, а лишь преобразуют их в новый, тюремно-академический этикет, где почёт высчитывается не по заслугам, а по объёму распила и откатов. И выходит, что сущность наша, чиновничья и просвещённая, есть субстанция прехрупкая, как директор, рассыпавшийся на лестнице, но при том предолговечная. Ибо сгоревшие учреждения оставляют после себя лишь синих от наколок смотрящих, которые суть живое свидетельство о том, что освоение средств есть процесс непрерывный и вечный....

Источник: https://www.nashasreda.ru