Эмоциональная жажда глава 8

Глава: Орган в бетонных джунглях

Утро в «Седине» началось беззвучно. Хранитель в старинном костюме подал им завтрак — безмолвный жест серебряного подноса с простой едой. Плату — «неповторимый звук» — Кассиопея отдала, коснувшись камертоном хрустального бокала на конторке. Звук получился прозрачным, одиноким, словно падающая снежинка. Хранитель кивнул, удовлетворённо, и в его серебряных глазах мелькнуло нечто вроде признательности.

— Самое громкое место, — прошептал Игнац, когда они вышли на холодный улицы. — Это может быть что угодно: завод, транспортный узел, рекламный экран…

Но Шёпот уже вёл их. Его лисьи уши, настроенные на потоки памяти, улавливали не физический шум, а иное — акустический резонанс, след, оставленный в пространстве словами из стены. Зверь двигался уверенно, минуя широкие проспекты с их оглушительным рёвом, сворачивая в переулки, где громкость измерялась не децибелами, а плотностью накопленной человеческой тоски.

Они вышли на гигантскую площадь, мощенную серым плитняком. В центре её высилось здание, парадоксальное в своей архитектуре: древний, поросший резным каменным кружевом готический собор был буквально прошит насквозь стальными балками, стеклянными переходами и неоновыми трубками. Это была Городская Консерватория. Табличка у входа гласила: «Центр акустических исследований и синтеза памяти». Гул от сюда исходил чудовищный — не только снаружи, где на ступенях толпились студенты с цифровыми скрипками, но и изнутри, откуда лилась какофония репетиций десятков оркестров, наложенная на пронзительный вой генераторов звуковых частот. Это и было самое громкое место. Громкое до физической боли.

Шёпот, прижав уши, указал мордой на главный портал. Орфей жался к ногам Кассиопеи.

Внутри царил хаос звука. Лифты из прозрачного пластика сновали между переплетениями старых арок и новых ферм. На стенах висели портреты великих композиторов рядом с динамическими схемами звуковых полей. Их, чужаков в поношенной одежде с диковинными зверями, сначала не замечали, потом обходили стороной.

Они искали Настройщика. Спрашивали — кричали в грохоте — у студентов, у техников. В ответ — пожимание плечами. «Настройщик? У нас тут все что-то настраивают. Частоты, интерфейсы, мозговые волны».

И тогда Кассиопея достала камертон. Не ударяя, она просто подняла его в воздух переполненного звуками атриума. И случилось необъяснимое. Металл, отозвавшись на общий гу;л, задрожал, но не издал своего чистого тона. Вместо этого вокруг них на мгновение образовался пузырь тишины. Звуки снаружи стали приглушёнными, далёкими. Несколько человек поблизости в изумлении обернулись.

Из лифта вышел мужчина. Высокий, в безупречном тёмно-сером костюме, с лицом аристократическим и уставшим. Его волосы были седыми, а руки — длинными, с тонкими, нервными пальцами пианиста. Он не шёл — словно плыл сквозь шум, который, казалось, обтекал его, не касаясь. Его глаза встретились с глазами Кассиопеи, затем перешли на камертон.

— Вы принесли его, — сказал он. Голос был тихим, но он прозвучал ясно, сквозь все слои гула, как если бы мужчина говорил прямо у них в ушах. — Идите за мной. И ваших… спутников тоже.

Он повёл их не в шумные классы, а вглубь, по потайной лестнице за стеной с гербами, вниз, под землю. Шум консерватории остался наверху, сменившись глубокой, прохладной тишиной. Они спустились в зал, который заставил их замереть.

Это был старый, подкупольный зал собора, сохранившийся в самом сердце перестроенного здания. Витражи были заменены матовыми стеклоблоками, но в центре, уходя в тёмную высоту потолка, высился колоссальный орган. Тысячи труб — оловянных, деревянных — сплетались в металлическое дерево. Но к нему вели не только клавиатуры, а ещё десятки щитов с мерцающими экранами, шлейфами проводов и акустическими излучателями. Орган был гибридом: древний духовой инструмент и современный синтезатор космических масштабов.

— Меня зовут Маэстро Альтаир, — сказал мужчина, подходя к органу. Он провёл пальцами по клавишам, не нажимая, как бы лаская их. — Я настраиваю не только инструменты. Я настраиваю тишину между звуками. А в этом городе её почти не осталось. Ваш камертон… он из «Седины», да? Он слышал голоса стен.

Кассиопея кивнула, не в силах вымолвить слово перед этим величием.

— Зачем он вам? — спросил Альтаир, и его взгляд стал пристальным, тяжёлым.

Игнац, преодолевая благоговение, выступил вперёд. Он коротко, скупо рассказал о лесе, о Реке, о поиске дома, который больше не дом, о звуке, который нужно услышать. О том, что звери — часть пути.

Альтаир слушал, не перебивая. Потом вздохнул.
— Ваш камертон — ключ. Но не к двери. К слушанию. Весь этот город, — он махнул рукой вверх, туда, где гудел новый мир, — построен на Забывании. Он заглушает прошлое, чтобы жить в вечном, шумном настоящем. «Седина» — одно из немногих мест-архивов. Но архивы — не актив. Они — склепы. Чтобы оживить звук, дать ему силу, его нужно не хранить, а… провести через сердце.

Он повернулся к органу.
— Ваш дальнейший путь лежит не сквозь шум и не сквозь тишину, а сквозь их границу. Вы ищете «Сердцевину Молчания» — место, где родился первый звук этого мира, прежде чем он был искажён. Только там ваш камертон обретёт истинный голос и укажет дорогу. Но будьте осторожны. Силы, которые правят городом, не любят тех, кто слушает слишком внимательно. Они…

Он не договорил. Внезапно, беззвучно, погас свет. На мгновение воцарилась абсолютная, слепая тьма. Послышался испуганный взвизг Орфея, шипение Шёпота. Кассиопея инстинктивно схватила воздух там, где секунду назад стоял лисокрылый зверь — и схватила пустоту.

— Орфей! Шёпот! — крикнул Игнац.

Свет вспыхнул вновь, мерцающий, аварийный. Они были одни в подземном зале. Звери исчезли. На полированном каменном полу, где только что стоял Шёпот, лежала одна его перьевидная шерстинка, переливающаяся блёклым золотом. И больше ничего.

Маэстро Альтаир стоял бледный, его аристократическое спокойствие исчезло.
— Они здесь. Служба акустической безопасности. Они почуяли резонанс вашего камертона. Забрали зверей. Они — живые проводники памяти, для таких служб они ценнее любой технологии.

Паника, острая и холодная, сжала горло Кассиопеи. Она бросилась к лестнице, но Альтаир перехватил её.
— Бесполезно! Их уже увезли через служебные тоннели. Вы их не найдёте, если будете искать вслепую.

— Что же делать? — голос Игнаца дрожал от ярости и беспомощности.

Альтаир задумался на секунду, его взгляд бегал по клавишам органа.
— Служба хранит… «коллекцию» всего необычного в акустическом Арсенале, на нижних уровнях под старым вокзалом. Туда не попасть просто так. Но… — Он посмотрел на камертон в руке Кассиопеи. — Но ваш ключ может открыть не только уши. В «Седине» вы слышали о «музыке тишины». Она существует. Это не мелодия, а паттерн, код. Если я сыграю определённую последовательность обертонов на органе, я смогу создать временный «слепой» участок в их системе наблюдения. Очень короткий. Минут пятнадцать. Вам нужно будет найти Арсенал, проникнуть внутрь и вывести зверей. После этого бегите. Ищите «Сердцевину». Это ваша единственная надежда.

— А вы? — спросила Кассиопея. — Они поймут, что это вы помогли.

Уголки губ Альтаира дрогнули в подобии улыбки.
— Я Настройщик. Я слишком ценен для того, чтобы меня просто уничтожить. Меня… перенастроят. Но у меня ещё есть время дать вам шанс. Запоминайте. Координаты Арсенала…

Он нацарапал что-то на клочке старой нотной бумаги. Потом устремил взгляд на орган.
— Идите. Когда услышите, как я начну играть «Реквием по Тишине» Берлиоза… но в обратной тональности и с квартовым сдвигом — это будет ваш сигнал. Система на пятнадцать минут ослепнет. Теперь идите!

Они выбежали из подземного зала, сердце колотясь в такт нарастающему ужасу и решимости. Потеря зверей была невыносимой. Они были не просто спутниками. Они были частью их самих.

Наверху, в грохочущей консерватории, они прислонились к холодной стене, ожидая сигнала. Кассиопея сжимала камертон так, что металл впивался в ладонь. Игнац бормотал про себя координаты, проклиная весь этот город бессонных, воровских огней.

И тогда сквозь всеобщий шум прорвалась Музыка. Не просто звуки органа, а нечто всеобъемлющее, печальное и могучее. Мелодия, которую знал весь мир, зазвучала наизнанку, став призрачной, зыбкой, пронизанной тревожными, нечеловеческими обертонами. Это была не игра. Это было заклинание.

Огни консерватории на миг померкли. Надзирающие камеры на стенах замерли, их красные огоньки погасли.

— Пошли, — прошептала Кассиопея. — У нас пятнадцать минут, чтобы вернуть нашу тишину.

И они ринулись в холодные сумерки города, на поиски Арсенала, где в клетках из звуконепроницаемого стекла томились два сердца, без которых их путь терял всякий смысл.