Сценарий для Вечности

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Арсений Кинопуговкин сидел в своей редакции, похожей на свалку технологических трофеев и творческого бессилия. На столе, как памятник непробиваемой банальности, лежал сценарий «Слеза ангела». История страдающего гения, которого не понимали. Арсений допил холодную, горькую гущу из чашки с надписью «Режиссер — это диагноз» и с отвращением отшвырнул папку. Листы разлетелись, как испуганные птицы. Тишину студии, давящую и абсолютную, разорвал его собственный голос, хриплый от бессонницы и разочарования: «Банально! Всё это уже было! Кому нужны эти слезливые сказки? Нужна… Правда. Голая, окончательная, без дураков!» Обычный мир для него перестал существовать. Он исчерпал его до дна.

Идея пришла не как озарение, а как удар под дых. Он физически почувствовал тошнотворный восторг. Ад. Не метафорический, не нарисованный. Реальный. Документальный фильм из самого сердца небытия. Метод перевоплощения, который он боготворил, достигал своей логической, безумной кульминации. Чтобы снять ад — нужно в нем оказаться. Настоящим. Это был не просто зов — это был рёв сирены, заглушающий голос рассудка. Он увидел титры, саундтрек, дрожь камеры в руках оператора, который сам горел в пламени. Это было гениально. Это было самоубийственно. Это было единственно возможным.

Разум, тот жалкий осколок самосохранения, попытался взбунтоваться. Это безумие. Преступление. Тебя упрячут в психушку. Но Арсений уже говорил с этим внутренним голосом на равных: «Психиатрия? Это всего лишь другая локация. Менее эпичная. Нет, мы идём до конца. Мы должны почувствовать материал кожей. Иначе это ложь. Искусство не терпит лжи!»

Его наставниками стали не люди, а сама идея, обретшая плоть в лице его верной, изможденной команды. Он созвал их — своих рыцарей круглого стола, заваленного бумажными стаканчиками.

· Валера, оператор, человек, чей глаз видел мир только в кадрах и ракурсах, выслушал, поправил очки и пробормотал, глядя на лампу: «Интересно… Какое там падающее освещение? Безельный, надеюсь, свет. Инфернальный. Нужно взять фильтры… может, свои».

· Степан, звукорежиссер, для которого мир был симфонией из скрипа половиц и шума вентиляции, зажмурился от предвкушения. «Первородный крик. Необработанный стон. Фундаментальный звук отчаяния… Да, это надо записать в чистоте. На плёнку. Цифра не передаст глубины».

· Маруся, ассистентка, девушка с глазами, в которых смешались преданность и безумие, уже не слышала аргументов «против». Она видела, как её кумир, её пророк, рвётся к новой истине. Она открыла блокнот с единорогом на обложке и вывела: «Список. Нести в преисподнюю: 1. Power Bank (2 шт). 2. Влажные салфетки (антибактериальные). 3. Договор с совестью (подписать в одностороннем порядке)».
  Идея Арсения нашла не просто последователей — она нашла адептов. Они стали её проводниками, её жрецами.

Подготовка была мистическим ритуалом. Они изучали не боевики, а Данте, Босха, теологические трактаты. Пачкали сажей объективы для «аутентичности». Репетировали «естественные» реакции ужаса. Их «павильоном» стала пустая гигантская студия, где когда-то снимали патриотические мюзиклы. Последний земной кадр. Камера на штативе, таймер. Они встали в кадр — не как жертвы, а как первооткрыватели. Лица — не трагические маски, а сосредоточенные, почти рабочие. Арсений посмотрел в объектив, этот стеклянный глаз, который станет вратами в новую реальность, и кивнул. Это был сигнал.
Тишину, густую, как смола, разрезал не выстрел. Разрезал чёткий, сухой хлопок, прозвучавший как точка в конце предложения. Финал был поставлен. Занавес над их земным существованием упал без аплодисментов. Они переступили порог. Сознательно, добровольно, с батареями для техники и бесконечной верой в следующий, самый главный кадр. Их приключение только начиналось, но чтобы начать его, им пришлось совершить самое радикальное монтажное склеивание — между жизнью и тем, что за её гранью.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Сознание вернулось к Арсению не резко, а как проявляется фотография в чанке с проявителем — медленно, деталь за деталью. Не жар пламени, а прохлада стерильного воздуха. Не скрежет, а тихий гул, похожий на работу серверов. Он открыл глаза. Перед ним был не огненный провал, а бесконечный зал в стиле «необанк», где вместо окон — витражи со схематичными изображениями добродетелей. Воздух пах озоном после грозы и… пылью архивных папок. Классическая музыка (где-то на грани слышимости) не вдохновляла, а навевала сонливость. Это был полный анти-Ад. Это было так неклишированно, что вызывало панику.

Рядом, на таких же неудобных прозрачных креслах, материализовалась его команда, ошарашенно трогая себя и сохранившуюся аппаратуру. Их объединяла одна мысль: «Где съемка?». Врагом выступил не демон, а чиновник. Мужчина в сияющих, но слегка потертых на локтях одеждах, с табличкой «Климентий. Окно 13/6». Он листал их досье — светящийся планшет — с выражением глубокой профессиональной усталости.
— Кинопуговкин Арсений, группа «Метод правды»… А, так это вы. — Он вздохнул так, будто они опоздали на тысячу лет. — Ну что ж, ваш… «художественный жест» рассмотрели. Комиссия по этике и эстетике признала его актом радикального творческого поиска. По совокупности идейной цельности и… скажем так, бескомпромиссной формовки нарратива, вам присвоен статус «Лучезарных искателей». Прямое распределение в предрайскую зону «Вдохновенных созерцателей». Поздравляю.

Это был момент истины, который обернулся катастрофой. Их «наградой» должен был стать Ад — место съемок. Вместо этого им вручали вечный покой. Арсений почувствовал не праведный гнев, а творческую ярость, леденящую и абсолютную.
— Рай? — его голос был тихим и страшным, как шелест крыльев летучей мыши. — Вы что, с ума сошли? У меня концепт! У меня группа! Нам нужен контраст! Нам нужна боль, грязь, диссонанс! Ваши сияющие лужайки и тихие арфы — это смерть драматургии! Это конец истории!
Он не кричал. Он излагал диагноз. Валера молча обнял свою камеру, как единственного союзника. Степан зажал уши, пытаясь уловить в этом помещении хоть один интересный звук — и не мог. Маруся смотрела на Климентия с немым укором, будто он отменял премьеру.

Климентий, видя, что стандартные протоколы не работают, попытался наставить их на путь истинный, став соблазнителем.
— Поймите, здесь — гармония. Вечный покой. Блаженство. Вам больше не надо бороться, искать, страдать.
Это была самая страшная фраза, которую Арсений слышал в своей первой и второй жизни. «Не надо искать». Он посмотрел на свою команду и увидел в их глазах отражение собственного ужаса. Они были не жертвами обстоятельств, а добровольцами. Их союз скрепляла не любовь к покою, а жажда «того самого кадра». И это было испытание — предать свою главную идею ради комфорта вечности. Они его прошли, даже не сговариваясь.

Арсений пошел ва-банк. Он начал не кричать, а… режиссировать. Он указывал на безвкусные витражи, говорил о плохом свете, обвинял предрайский саунд-дизайн в вторичности. Он требовал встречи с «главным продюсером», говорил о нарушении творческих договоренностей со Вселенной. Его одержимость была настолько яркой, настолько неуместной в этом месте тишины, что Климентий запаниковал. Такой скандал мог испортить вечную статистику удовлетворенности. Чиновник, озираясь на дверь с табличкой «Начальство», сдался.
— Тише! Хорошо! Нарушаю все инструкции! Но только как документальная экспедиция! Под надзором! И если накосячите хоть в чем — не в котел, нет, это банально. В архив. На вечное хранение в формате нечитаемой кашицы! Помянете меня… — он горестно посмотрел на них, — нет, вы точно не помянете. Никто так не поминает.

Их телепортировали. Настоящий Ад обрушился на них не жаром, а информационной лавиной. Это был город-цифровой кошмар, техногенный карнавал. Не котлы, а конвейеры персональных рекапитуляций, где демоны в идеальных деловых костюмах с планшетами управляли потоками душ. Не грубое насилие, а изощренная виртуальная реальность, где грешники заново проживали ключевые ошибки в миллионе вариаций.
— Валера! Свет! Он… он идет снизу, от раскаленных потоков данных! — завопил оператор, рыдая от счастья, наводя объектив на летающие небоскребы из черного обсидиана и энергии.
— Записываю… базовый фон — это гул квантовых печей, поверх — модулированный крик… нет, не боли, а бесконечного повторения! — Степан был в экстазе.
Они снимали. Безумно, дерзко, гениально. Арсений руководил, ловил души для импровизированных интервью, выстраивал кадры из хаоса. Они получили свою Награду — не спасение, а идеальный материал.

Когда за ними пришли стражи — существа из сгущенного административного мрака, — группа не сдалась. Они отчаянно защищали свою «пленку». Арсений кричал: «Еще дубль! Всего один дубль!», когда его уже тащили прочь от фантасмагоричного вида на Лаву-дата-центр. Это была битва за право завершить свою историю.
Их доставили обратно в Канцелярию, но теперь они были другими. Они несли в себе отснятый ад. Климентий и другие чиновники, просмотрев фрагменты, замерли. На их лицах был не ужас, а профессиональная зависть и шок.
— Это… беспрецедентно, — прошептал Климентий, глядя на идеальный кадр, где демон-менеджер с усталым лицом попивал кофе, наблюдая за мучениями в монитор. — Такой… мотивационный ролик для нарушения метафизических параграфов. Такая динамика… Такого нет у нас.
В этот момент родился новый замысел, новая цель, новый вызов с дороги назад.
— Нельзя оставлять это без ответа, — сказал старший чиновник, и в его глазах загорелся не праведный свет, а огонь конкуренции. — Вы получаете второй шанс. Жизнь. Возвращаетесь. И снимаете ответный фильм. Про наше. Про красоту покоя, тишины и вечного блаженства. Мы должны выиграть этот фестиваль.
Их отправляли назад, в жизнь, но уже с четким техзаданием от самой Вечности. Их Путешествие превращалось в бесконечные съемки.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Их вернули. Это было сделано не с ангельским трепетом, а с видом сантехников, устраняющих последствия чужого безобразия. Арсений очнулся от того, что на него капала вода с потолка его же студии — протечка, которую он так и не починил перед своим… уходом. В груди ныла та самая дыра, но теперь в ней было не больно, а как-то неуютно, словно забыл надеть что-то важное. На столе, придавленная чашкой с засохшим чаем, лежала визитка: «Небесная Канцелярия. Климентий. Персональный куратор. Возврат в течение гарантийного срока». А рядом, поблескивая, как кусок угля с того света, лежал безымянный жесткий диск.

Мир встретил их не как воскресших праведников, а как артистов оригинального жанра, вернувшихся из самого ангажированного гастрольного тура в истории. Фильм «Ад: Непридуманная история» взорвал все, что могло взорваться. Богословы рвали на себе рясы, психологи писали диссертации, а бабушки у подъездов судачили: «А я всегда знала, что там паровое отопление и бесов бюрократия!». Арсения носили на руках, но эти руки часто были липкими от канопэ с икрой на приемах. Его лицо мелькало на всех экранах, а в зубах застревали вопросы вроде: «Скажите, а в Аду есть Wi-Fi? И если да, то пароль хотя бы восьмизначный?».

Сначала он купался в этой славе, как кот в сметане. Ему дарили яхты (которых он боялся), замки (где было сыро) и «полную творческую свободу» (что на языке продюсеров означало «сними еще один такой же, только про чистилище, и чтобы больше экшна»).

Он попытался. Снял мелодраму «Любовь в палате интенсивной терапии». Актеры рыдали так, что заливали грим, но Арсений в монтаже зевал. Все это было жалкой пародией на настоящую муку. Героиня переживала из-за измены, а он вспоминал грешницу, вечно моющую посуду, на которой мгновенно прорастает новая, еще более жирная пища. Земные страсти казались ему теперь истерикой из-за сломанного ногтя.

Затем был военный блокбастер «Штурм высоты 203.3». Взрывали тонны пиротехники, но звук был какой-то… плоский. Не чета тому гулкому, смачному ВЖУХУ, с которым в Аду открывались врата в очередной личный кошмар. Подвиг солдата, закрывающего грудью амбразуру, вызывал у Арсения лишь один вопрос: «А что у него там в вечной петле? Небось, эта амбразура снова и снова?».

В отчаянии он снял комедию «Кот Шредингера, или Кто съел сметану?». Публика хохотала. Арсений плакал в гримерке, потому что понял: настоящий, метафизический ужас отнял у него способность смеяться над чем-либо меньшим, чем абсурд бытия.

А его команда, его верные Пепси-колы из банки с адским кофеином, тихо выдыхались.

Валера, чей глаз был точнее лазерного дальномера, стал похож на заблудившегося крота. Он тыкал объективом куда попало, снимая рекламу слабительного («Почувствуйте облегчение, сравнимое с выходом из преисподней!» — съязвил он как-то мрачно). Врачи, посмотрев снимки его сетчатки, разводили руками: «У вас там… узоры. Как будто вы долго смотрели в очень сложный, очень злой калейдоскоп».

Степан, ловивший шепот тени, теперь постоянно переспрашивал: «Что? Кто? Где?». Он путал звук кипящего чайника с сигналом пожарной тревоги, а смех внучки — с плачем. Единственное, что он слышал четко, — это навязчивый внутренний звон, который он в шутку называл «звоночек из прошлой командировки».

Маруся, когда-то готовая идти за Арсением в самое пекло, теперь воевала с более реальными демонами: подростковым максимализмом дочери, радикулитом мужа и ценой на гречку. Ее блокнот с единорогом превратился в свод законов выживания в садовом товариществе «Рассвет». Она смотрела на Арсения с усталой нежностью, словно на дорогую, но совершенно бесполезную в хозяйстве вазу.

Годы текли, как вялый суп. Слава стала похожа на старый, жмущий тапок. Награды покрылись пылью. Арсений стал чем-то вроде памятника самому себе, которого все уважали, но обходили стороной, чтобы не накликать «странностей». Идея снять фильм про Рай теперь казалась не подвигом, а симптомом. Как предложить голодному человеку нарисовать аппетитный бутерброд.

Он умирал не героически, а нелепо — от осложнений после банального гриппа, подхваченного на вручении очередной пожизненной премии «За вклад в непостижимое». Вокруг стояли золотые человечки по имени «Оскар», безмолвно ухмыляясь. И в этот момент Арсений Кинопуговкин, великий визионер, понял главную вещь. Он променял шанс снять величайший фильм всех времен и измерений на… это. На коллекцию позолоченного ширпотреба и пожизненный абонемент в скуку.

Последней его мыслью была не молитва, не воспоминание о любимых. Это был четкий, ясный, профессиональный вердикт: «Конец — полная лажа. Режиссерская неудача. Требуется пересъемка всей второй серии».

И чернота, которая накатила, была не концом. Это был знакомый скрип, звук откатываемой назад пленки. Его снова вели в ту самую, до боли знакомую приемную. На сей раз не как смелого экспериментатора, а как двоечника, который прогулял весь семестр и теперь явился пересдавать экзамен по вечному блаженству. С пустыми руками, но с жутким, невыносимым зудом в душе — зудом неснятого шедевра.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Очнулись они не плавно, с отчётливым чувством дежавю, знакомым каждому, кого внезапно будит будильник посреди самого интересного сна. Тот же белый холл, те же пластиковые кресла, от которых затекает всё, даже душа. Тот же запах — смесь озона, ладана и антисептика. Только теперь по стенам были развешаны плакаты: «Чистилище — твой шанс всё обдумать!» и «Не торопись с выбором! Подумай о вечности!».

Арсений тут же полез в карман — и вытащил смятую земную визитку Климентия. Рядом, кряхтя, поднималась команда. Валера инстинктивно щурился, ища камеру. Степан прислушивался к гудению вентиляции. Маруся сразу же потянулась к блокноту, но он оказался пуст. Земные списки остались там.

И тут их взгляд притянул гигантский экран, занимавший всю дальнюю стену. На нём, в потрясающем 16К разрешении, с идеальным, леденящим душу звуком, шёл их фильм. «Ад: Непридуманная история».

— Эй, — хрипло произнёс Валера. — А это моя цветокоррекция! И мой ракурс! Без спроса крутят!

В зале, заполненном полупрозрачными, растерянными душами, стояла гробовая тишина. На лицах новоприбывших застыли выражения леденящего ужаса и нездорового любопытства. Одна душа в пижаме с зайчиками прошептала другой: «Я же говорила, что надо было чаще в храм ходить! Смотри, какие у них там процессоры!»

Арсений, забыв обо всём, смотрел на экран как заворожённый. Чёрт возьми, это был шедевр! Каждый кадр — боль, каждый звук — откровение. И на фоне этой гениальной мрачности их земные мелодрамы казались жалкой мазнёй.

Именно в этот момент из двери с табличкой «Курирование вечного блаженства. Очередь сюда» вышел Климентий. Он выглядел ещё более измотанным, чем в прошлый раз. На его светящихся ризах висела маленькая табличка: «И.О. Начальника отдела распределения. Не спрашивайте о вакансиях».

— А, Кинопуговкин, — вздохнул он, увидев режиссёра. — Снова вы. И группа в сборе. Ну что, вкусили прелестей земной славы?

— Где наш сиквел?! — рявкнул Арсений, тыча пальцем в экран, где как раз демон-логист с грустью рассказывал о проблемах с поставками раскалённых углей. — Мы договорились! Фильм про Рай! Я не видел ни одного дубля!

Климентий смерил его взглядом, полным бездонной, накопленной за тысячелетия усталости.

— Вы были живы, дорогой мой! Целых сорок три года! Что вам мешало? Небесная Канцелярия выдала предоплату — возвращение. Ждали от вас творческий отчёт. А вы что сняли? «Любовь в палате №6»! — Чиновник с отвращением сморщился. — Вы нарушили условия метафизического контракта.

— Так дайте камеру сейчас! — не унимался Арсений. — Мы здесь! Мы готовы! Прямо сейчас отснимем всё, что надо!

Вокруг начала собираться толпа душ. Возник ропот: «Дайте им камеру! Интересно же!». Кто-то крикнул: «А в Рай экскурсии есть? А сувениры?»

Климентий, видя, что ситуация выходит из-под контроля (а в отчёте о ЧП придется писать пояснительную на сорока свитках), махнул рукой.

— Ладно! Но только документальный репортаж! Без художественных вымыслов! И под моим строгим надзором! И если хоть один райский житель пожалуется на беспокойство… я вас отправлю не в Ад, а в вечный архив — оцифровывать грехи четвёртого тысячелетия до нашей эры!

Их снова телепортировали. Но не в зону ожидания, а прямиком в Эмпиреи. Сектор «Непорочного блаженства», подсектор «Тихая радость», лужайка № 777.

Рай встретил их… идеальным молчанием. Не гробовой тишиной, а мягким, бархатным звуковым вакуумом, в котором даже собственное дыхание казалось навязчивым шумом. Воздух был прозрачен и чуть сладок. По изумрудным холмам, на которых никогда не увядала трава, неспешно прогуливались фигуры в белых одеждах. Они улыбались. Все. Всегда. Один и тот же, спокойный, умиротворённый smile.

— Камера, мотор! — скомандовал Арсений, пытаясь вдохнуть в себя энтузиазм.

Валера поднял камеру и тут же опустил её.
— Арсений… Свет. Он… он везде. Он равномерный. Нет теней. Нет объёма. Всё плоское, как… как открытка.
Он попытался снять крупный план улыбающегося праведника. Получилось странно: лицо было красивым, но абсолютно невыразительным, как у куклы.

Степан, надев наушники, покрутил ручками своего аппарата.
— Фон… тишина. И… лёгкий перезвон, видимо, от тех арф, что за холмом. Один и тот же аккорд. Без модуляций. Без диссонансов. Это… это как один звук, длящийся вечность.
Он выглядел так, будто его пытали монотонией.

Маруся подошла к одной из блаженных теней.
— Извините, мы снимаем документальный фильм. Скажите, а что вы здесь чувствуете? Чем занимаетесь?
Тень мягко улыбнулась.
— Чувствую блаженство. Занимаюсь блаженством. Всё прекрасно.
— А… а конфликты есть? Неприятности? Может, сосед по облаку арфу не ту настраивает?
— О, нет. Здесь всё совершенно. Всё гармонично. Мы все любим друг друга.
— А что вы любите друг в друге? — не сдавалась Маруся.
— Всё, — ответила тень, и её улыбка стала ещё немного шире и так же пуста.

Арсений ходил по идеальной траве, и в нём копилось отчаяние. Он пытался снять «драму»: подбежал к двум праведникам, беседующим у ручья с мёдом.
— Вот скажите, — загородил им дорогу камерой Валера, — у вас есть разногласия? Споры?
— О, нет, — сказал один.
— Мы всегда согласны друг с другом, — добавил второй.
— А если один захочет пойти направо, а другой налево?
— Тогда мы пойдём прямо, — хором ответили они и рассмеялись лёгким, абсолютно беззлобным смехом, от которого захотелось плакать.

Они отсняли материал. Час. Два. День. Небесное время текло медленно, как мёд из того райского ручья. В монтаже (им выделили небольшое светящееся облако со столом) всё выглядело ещё хуже. Получился длинный, прекрасный, невероятно скучный ролик о всеобщем счастье без причины и цели. Ни одного конфликта. Ни одного развития. Никакой истории.

Климентий, посмотрев черновой вариант, тяжело вздохнул.
— Ну что? Убедились? Гармония. Совершенство. Вечный покой.
— Это не покой! — взорвался Арсений. — Это консервация! Это… это вечный выходной в очень хорошем, но бесконечно повторяющемся санатории! Где драма? Где развитие? Где… где сюжет?!
— Сюжет? — переспросил Климентий, искренне не понимая. — Дорогой мой, сюжет — это для тех, у кого есть время. А здесь у нас — вечность. Зачем усложнять?

И в этот момент Арсения осенило. Он посмотрел на свою команду: на Валеру, тщетно искавшего тень; на Степана, тоскующего по хоть какому-нибудь скрежету; на Марусю, пытавшуюся вести диалог с улыбкой. Они были созданы для поиска, для борьбы, для преодоления. Их стихия — не результат, а процесс. Даже если этот процесс — съёмка ада.

— Так, — тихо сказал он. — Я понял. Мы снимали не о том. Мы снимали про обстановку. А надо… про её отсутствие.

Климентий насторожился.
— Что вы имеете в виду?

— В Аду есть всё: технологии, эмоции, движение, карьера, даже скука там динамичная! — Арсений заговорил всё быстрее, в его глазах зажёгся забытый огонь. — А здесь… здесь есть только фон. Идеальный, но фон. Наша драма, Климентий, не в том, что тут хорошо. А в том, что тут слишком хорошо, чтобы в этом был смысл! В этом и есть конфликт! Между вечным блаженством и потребностью души… чесаться!

Чиновник уставился на него, словно тот заговорил на забытом языке демонов. Потом медленно, очень медленно, он начал кивать.
— Так… Чесаться… Потребность… в усложнении… — Он задумался. — Вы знаете, у нас действительно была жалоба. Один новоприбывший, бывший сценарист. Он жаловался, что ему… скучно. Мы думали, это дефект партии души, отправили на дополнительную очистку. А вы говорите, это… норма?

— Это потенциал! — воскликнул Арсений. — Вы же хотите конкурировать с Адом? Так дайте не статичную картинку! Дайте… процесс! Дайте им возможность не просто быть, а делать! Создавать! Пусть даже их творения будут тут же растворяться в сиянии — важен акт творения!

Лицо Климентия озарилось странной, неуверенной мыслью. Как будто он тысячелетиями смотрел на небо и вдруг задумался, а что у него за спиной.
— Гм… Создавать… Музыку? Но у нас уже есть вечный хор.
— Нет! Музыку, которой нет! Которая рождается и исчезает!
— Стихи? Но все стихи уже написаны.
— Стихи из одного слова! Слова, которого нет!

Вокруг них начало собираться небольшое облако любопытных праведников. Они молча слушали, и на некоторых лицах, среди неизменных улыбок, промелькнуло нечто похожее на… интерес.

— Вы предлагаете, — медленно проговорил Климентий, — внести элемент… несовершенства? В Рай?
— Я предлагаю внести элемент выбора, — сказал Арсений. — Пусть маленький. Пусть иллюзорный. Выбрать травинку построже. Решить, петь сегодня утром или молчать. Нарисовать на облаке палкой рисунок, который сдует ветер. Это и будет их история. Маленькая. Но своя.

Наступила пауза. Климентий что-то быстро набирал на своём светящемся планшете, бормоча: «Протокол № 777-бис… Запрос на апробацию модуля «Ограниченный креатив» в секторе «Б»… Риски: возможное возникновение чувства неудовлетворённости… Противовес: предотвращение жалоб на экзистенциальную тоску…»

Наконец он поднял голову.
— Комиссия рассмотрит. Возможно… возможно, вы не просто документалисты. Возможно, вы… консультанты. По усложнению рая. На испытательный срок. Без права на вечное блаженство, разумеется. Только срочный трудовой договор.

Арсений посмотрел на своих друзей. В глазах Валеры вспыхнул огонёк — он уже прикидывал, как снять рождение и исчезновение чего-либо. Степан потирал руки, думая о преходящем звуке. Маруся открыла блокнот и вывела: «Пункт 1: Предложить праведникам вариант облака. Хотя бы два».

Это был не Ад. Это была не Земля. Это был вызов посложнее всех предыдущих — внести искру хаоса в сердце абсолютного порядка. И впервые за долгое время Арсений Кинопуговкин почувствовал, что следующий кадр будет по-настоящему интересным.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Работа «консультантами по усложнению» оказалась страннее, чем съёмки в Аду. Им выдали временные пропуска – светящиеся жетоны с надписью «Креатив. До востребования» – и выделило место в райском Бэкстейдж-офисе: беседку из облаков с видом на Вечный Источник Неиссякаемого Вдохновения (который на деле был просто очень красивым фонтанчиком).

Первым делом Арсений созвал райский креативный отдел. Это оказались три блаженные тени, которые вечно пели в унисон и называли друг друга «Согласие», «Гармония» и «Безмятежность». Арсений попытался провести мозговой штурм.
– Давайте придумаем что-то новое для развлечения душ! – предложил он.
– О, – сказало Согласие. – Но разве созерцание не есть высшее развлечение?
– А если добавить элемент игры? – не сдавался Арсений. – Например… облачные крестики-нолики?
Тени мягко засветились от недоумения.
– Но для игры нужен проигравший, – заметила Гармония с лёгкой грустью. – А здесь все выигрывают всегда. Это негармонично.
Валера, наблюдавший за этим, прошептал Степану: «У них даже конфликта интересов нет. Сплошной конфликт бесконфликтности».

Маруся, как самая практичная, решила начать с малого. Она предложила праведникам в секторе «Тихой радости» выбрать вид своего личного облака: пушистое или более воздушное. Это вызвало небольшой, но заметный переполох. Одна душа, бывшая при жизни дизайнером, три дня носилась между Небесным Архивом и Отделом стандартизации форм, требуя вариант «с перламутровым отливом». Климентий, заваленный первыми в истории Рая жалобами («соседнее облако блестит и отвлекает от блаженства»), был в полуобморочном состоянии, но сквозь зубы признал: «Процесс пошёл».

Степану удалось внедрить идею «переменного звукового ландшафта». Теперь по утрам арфы играли чуть бодрее, а по вечерам – чуть задумчивее. Некоторые праведники стали отмечать: «А сегодняшний вечерний аккорд был… с ноткой чего-то нового. Почти меланхолии. Очень приятно».

А Валера, наконец-то, нашёл свою драматургию. Он начал снимать «исчезающие шедевры»: как праведник из собственного сияния лепит фигурку невиданного животного, а через миг она тает в воздухе. В его кадрах была грусть, быстротечность и красота мига – всё то, чего Рай так старательно избегал.

Но вскоре команда столкнулась с неожиданной проблемой. Их собственные «новшества» начали им самим казаться бутафорскими. Всё это было похоже на игру в песочнице, где нельзя построить ничего выше куличика. Им стало скучно. Арсений впал в творческую тоску, наблюдая, как созданный им же «Клуб любителей изменяющихся облаков» за полвека небесного времени так и не принял ни одного внятного решения, вечно увязая в дружелюбных дискуссиях.

Именно в этот момент к ним в беседку явился гонец. Но не от Климентия. Существо было одето в идеально скроенный пепельно-серый костюм, а в петлице у него мерцала булавка в виде крошечного, стилизованного пламени. Он представился:
– Менеджер проектов Нижних Студий, Легион. Вас приветствует княжество. Мы наблюдаем.

Он выложил на облачный стол тонкий планшет из тёмного кристалла. На нём сияла презентация.
– Нам понравился ваш подход. Внести хаос в порядок – это по-нашему. Мы хотим предложить кооперацию. Совместный проект. Ремейк вашего же фильма про Ад, но с новым углом: «Ад: как система мотивации через творческое преодоление». Смешанная команда. Наши специалисты по страданию, ваши – по драматургии. Это будет прорыв.

Соблазн был огромным. Ад предлагал то, чего так не хватало в Раю: масштаб, накал, настоящие, а не игрушечные проблемы. Валера уже представлял себе кадры, Степан – звуки. Но Маруся, всегда практичная, спросила:
– А что взамен? Вы же не из благотворительности.
Легион едва заметно улыбнулся:
– Взамен – доля в прокате. И… обмен опытом. Мы внедряем у себя элементы вашего «творческого беспокойства». А вы… получаете доступ к нашим экзистенциальным технологиям. Вы же видите, как вас тут ограничивают.

Когда об этом узнал Климентий, у него случилась ведомственная истерика.
– Сотрудничать с Нижними Студиями?! Это немыслимо! Это против всех протоколов! Они хотят дискредитировать нас! Они предлагают вам не творчество, а инструмент подрыва устоев!
– А что вы предлагаете? – спросил Арсений. – Вечно лепить куличики из сияния? Мы задыхаемся здесь от гармонии!
– Это испытание! – кричал Климентий. – Вы должны научиться находить глубину в покое!
– Мы нашли! – парировал Арсений. – Глубина в том, что покой без выбора – это тюрьма!

Спор прервал неожиданный шум. Оказалось, что праведники, уже вкусившие сладость маленького выбора, подслушали разговор. И – о ужас! – среди них нашлись те, кого идея совместного проекта с Адом… заинтересовала. Одна бывшая художница-авангардистка робко сказала: «А я бы хотела поработать с их светом… говорят, у них уникальное нижнее освещение». Другой, бывший инженер, добавил: «Технологии преодоления страданий… это же колоссальный вызов для конструкторской мысли!»

Рай стоял на пороге первого в своей истории мятежа – мятежа из любопытства.

Климентий, видя, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, пошёл на крайние меры. Он созвал экстренное собрание Небесной Канцелярии. После долгих дебатов, в которых участвовали и Арсений с командой, было принято соломоново решение.

– Мы не можем разрешить прямой кооперации, – устало объявил Климентий. – Но мы можем устроить… конкурс. Кастинг.
– На что? – насторожился Арсений.
– На лучший метафизический сценарий о природе выбора, – сказал Климентий, и в его глазах мелькнула искорка вызова. – Вы и ваши… поклонники из числа праведников. Разрабатываете концепцию. Нижние Студии – свою. Мы предоставим нейтральную локацию – Чистилище. И… испытательный полигон.
– Это ещё что такое?
– Новые души, – таинственно сказал Климентий. – Только что прибывшие. Ещё не распределённые. Им будут предложены на выбор сценарии, разработанные вами и… ими. Их решения, их путь станут воплощением ваших идей. Чья концепция окажется более убедительной, чей сценарий проживут добровольцы – та сторона и получит право на полномасштабную съёмку следующего шедевра. Вы – в Раю или в Аду. На ваш выбор.

Это был азартный, безумный и гениальный ход. Ад получал шанс легально проникнуть в процесс творения. Рай – возможность доказать силу гармонии через испытание. А Арсений и его команда – наконец-то, настоящую, большую, сложную ИСТОРИЮ, где ставкой была сама природа бытия.

Легион, выслушав, кивнул с профессиональным уважением:
– Принимаем. Готовим питч. Наши сценаристы уже скрежещут когтями от восторга.
– А наши, – сказал Климентий, смотря на вдруг загоревшиеся глаза бывших блаженных теней, – наши… начинают немного беспокоиться. И, кажется, в этом что-то есть.

Арсений посмотрел на свою команду. Валера чесал затылок, прикидывая, как снимать сам процесс выбора души. Степан бормотал: «Саундтрек к экзистенциальному кризису… да это же золотая тема!». Маруся в блокноте писала: «Пункт 1: Найти среди праведников бывшего пиарщика. Пункт 2: Выяснить, есть ли в Аду кофе-брейки».

Их скромная беседка превратилась в штаб революции. Тихой, творческой, но революции. Они больше не были просто документалистами или консультантами. Они стали драматургами Вечности. И предстоящая битва сценариев сулила быть эпичнее любого адского пламени.