Оксана часть 1

   
 

          Дверь в кабинет директора, тяжёлая, крашенная коричневой масляной краской, с громким стуком распахнулась, и в проёме, нарушая тишину, возникла девочка. Она была небольшого роста и  худенькая; старенькое  ситцевое платьице,  болталось на ней, как на вешалке. Две русые, утром туго заплетённые косички, уже потеряли свой вид  и оттопыривались непокорными прядями. Всё её естество, от взъерошенных волос до  босых в царапинах ног, дышало такой неукротимой жизненной силой, что тишина кабинета, казалось, содрогнулась и отступила.
- Марья Ивановна!  Это не я,  честное слово,  не я разбила стекло в коридоре! - Выговорила она на одном дыхании, не сделав ни малейшей паузы для приветствия. И подняла на директора лицо. Лицо её было покрыто милыми веснушками, а  огромные, светлые,  не по-детски серьёзные цвета голубого неба глаза, глядели с такой открытой правдивостью, что усомниться в ней было невозможно.
Вслед за девочкой, тяжело дыша, вкатилась в кабинет Лидия Петровна, воспитательница, женщина добросердечная, но вечно раздражённая множеством неисполнимых обязанностей.
- Оксана!  Как  ты смеешь врываться без разрешения? Немедленно извинись! А стекло… - она перевела дух, укоряюще подняв палец, - стекло, милая моя, разбил футбольный мяч.  Но кто, позволь спросить, гонял мяч внутри помещения, вопреки вчерашнему предупреждению?               
Мария Ивановна,  директор, женщина с усталым, строгим лицом, но с неизгладимыми следами прежней доброты в уголках глаз и губ, лишь слегка пошевелила бровями. Она не позволила себе улыбнуться, но в глубине души её коснулось, то знакомое нежное чувство, которое всегда вызывала в ней эта девочка.  От Оксаны, как от малого, вечно движущегося вихря, исходила какая-то особая, беспокойная сила, нарушающая спокойный, унылый порядок детского дома.               
- Спасибо, Лидия Петровна. Я сама поговорю с воспитанницей, - произнесла она ровным, начальственным голосом.
 Когда дверь за Лидией Петровной закрылась, в кабинете воцарилась  особенная, тягучая тишина, которая возникает между взрослым и ребёнком. Мария Ивановна молча указала взглядом на жёсткий стул, стоящий перед столом.      
- Присаживайся,- сказала она, и в голосе её прозвучала не столько строгость, сколько утомлённость.
 - Опять твои проделки? Опять этот твой неугомонный дух, заставляющий тебя и твоих сообщников, Витьку и Светку, изобретать новые  способы нарушения тишины и порядка?
Вся стремительность мгновенно оставила Оксану. Она плюхнулась на стул, и тонкая её спина сгорбилась под грузом внезапно нахлынувшего сознания не только сегодняшней, но и всей своей безысходной вины.
- Не я одна… - прошептала она,- мы все играли. А мяч… он сам, нечаянно…
- Мяч, Оксана, редко бывает нечаянным, - перебила её Мария Ивановна с такой спокойной, неопровержимой логикой, против которой нечего было возразить. – Когда в него бьют ногой в четырёх стенах, он летит и разбивает. Завтра, после занятий, ты отправишься помогать Петру Алексеевичу,  разбирать хозяйственную кладовую.  Тебе всё понятно?
- Да… понятно, - беззвучно выдохнула Оксана.
 Но вдруг  она  подняла голову, и в её ясных глазах, ещё минуту назад потухших, вспыхнул  живой,  жадный, болезненный интерес. – А новенькие… в субботу приедут?
И тут сердце Марии Ивановны сжалось острой, привычной болью. Оксана, эта «старая» воспитанница, пробывшая в стенах детского дома дольше всех (не по летам, ей всего одиннадцать лет, а по сроку пребывания), с неизменной, трогательной и страшной надеждой ждала каждого нового ребёнка.  Как будто в тайниках своей сиротской души она ждала не просто друга, а чудо – что за очередной дверью появится, наконец, частица её собственной, навсегда утерянной, кровной жизни.
 - Приедут, голубушка, - сказала директор, и голос её смягчился против воли. – Мальчик и девочка.      
-Хорошо, - коротко и просто ответила Оксана.   
И, словно получив главный, нужный ей ответ, она сорвалась со стула и стремительно понеслась к выходу. На пороге она вдруг обернулась. И всё её веснушечное, милое лицо  преобразилось, солнечной улыбкой, которая имело удивительное свойство на миг делать незаметными все печали и тяготы окружающего мира.
- Я пойду… я извинюсь перед Лидией Петровной.  Поверьте,  я не хотела разбивать стекло.
Дверь захлопнулась, и стремительный топот её босых ног затих в коридоре. Мария Ивановна долго сидела в неподвижности. Потом её взгляд упал на лежавшую перед ней серую картонную папку. Она потянулась к ней, раскрыла. Там был один-единственный, чисто переписанный лист.
В графе «Сведения о родителях» - прочерк. В графе «Особые приметы» - пусто. Вверху, было выведено «Отказная».  Поступила из  Дома малютки «Колокольчик». И имя «Оксана». Без отчества. Без фамилии. И, глядя  на эту тощую папку, вмещавшую всю судьбу живого человека. Мария Ивановна почувствовала, как тяжёлая тоска, знакомая всем, кто причастен к этому месту, медленно и холодно наполняет её сердце.

В общей столовой, в густом воздухе, насыщенном запахом горохового супа и десятков детских голосов было шумно. Оксана, уже помирившись с Лидией Петровной, сидела за столом.  Рядом с ней сидели её единственные и неизменные союзники: скромный, худой Витя, с глазами, вечно устремлёнными куда-то внутрь себя, и огненная, рыжеволосая Светка.
- Ну что, давай рассказывай, директриса сильно ругала?- спросила Светка, набивая рот макаронами.
- В кладовую, к Петру Алексеевичу, - с деловитой бодростью ответила Оксана, и в голосе её не было и тени раскаяния. – Он  всегда рассказывает интересные истории и про то, как служил на флоте. Это интереснее, чем мыть полы в спортзале.
- Тебе, Оксанка, всё интересно, - хмыкнул Витя, не отрываясь от своей тарелки, – кроме математики.
- Ой, отстань ты со своей математикой! – Оксана сделала гримасу. – Лучше расскажите, кого вы больше ждёте: мальчика или девочку?
- Мальчишку, -  не задумываясь, выпалила  Светка. – С девчонками возни больше.
-А я…  Я  бы девчонку, -  тихо, почти шёпотом произнёс  Витя. – Сестрёнку хочу.
Оксана посмотрела на него, и вдруг что-то знакомое,  тёплое и в то же время мучительно-колючее подкатило к самому горлу, сдавив его.  Она так хотела сестрёнку.  Или братика.  Или просто… маму. Ту, которую она никогда не видела, но иногда представляла себе перед сном: добрую, пахнущую  чем-то домашним, и непременно с такими же косичками,  как у неё.
- Ладно! – вдруг громко сказала она, резким движением вскочив со скамьи, как будто этим движением желая отогнать и сладость, и горечь этой мечты,  -  кто со мной? Я покажу, где вчера нашла птичье гнездо с яйцами! Только  тихо, а то Лидия Петровна опять  переполошится!
 И снова она, эта маленькая, хрупкая командирша  помчалась вперёд, увлекая за собой верную свиту.   Косички её как победные флажки, развевались за спиной.
 Она хохотала  громче всех, выдумывала новые игры, мирила поссорившихся малышей и грудью вставала на защиту обиженных. Казалось, в этой хрупкой девчонке бился моторчик неутомимой жизнерадостности.
Но когда наступал вечер и в длинной спальне гасили свет, погружая всё в ровный полумрак, Оксана лежала на своей жёсткой койке, не двигаясь, и глаза её, широко открытые, были устремлены в потолок, где таинственно шевелились тени от уличного фонаря.
От соседней койки донёсся приглушенный шёпот Светки:
 -  Оксанка, а  ты свою мамку  помнишь?
Тишина. Потом тихий, совсем не бойкий голос:
- Нет. Не помню.
- Жаль, - просто, без всяких утешений сказала Светка.
- Да, -  отозвалась Оксана ещё тише, так что слово это почти потерялось в темноте. - Очень  жаль.
И в этой краткости, в этой сдержанности детского горя, не знавшего ни жалоб, ни слёз, заключалась вся безмерная и тихая трагедия их существования.
Она закрыла глаза, сжимая в руках  старую,  куклу  Машу,   подаренную ей когда-то волонтёром. Она уже  не помнила лица того человека, сделавшего ей подарок много лет назад.  Но она помнила,  всем  своим существом  одно важное, выстраданное правило: надо бежать вперёд, надо хохотать громче всех, надо шуметь, выдумывать, защищать малышей и быть первой во всех затеях. Как будто этой неутомимой деятельностью, этим вихрем, поднимаемым  вокруг её маленькой персоны, она могла заглушить ту первоначальную, леденящую тишину, то пустое, беззвучное место, с которого началась её жизнь. Она могла заполнить его лишь движением и громким смехом – единственными средствами, данными ей в удел.
Она была просто Оксана.  Без роду, без фамилии.  Но с двумя густыми косичками и с таким большим  сердцем, в котором хватало любви на весь  этот многоголосый, шумный детский дом. И она ни за что,  ни под каким видом не  покажет, что иногда, эта любовь так сильно болит.
«Завтра, - думала она, уже ощущая приближение тяжёлого, беспокойного детского сна - будет новый день». 
И в этом простом утверждении заключалась вся её детская, непоколебимая вера.  Завтра будут новые шалости, новые открытия, новые друзья. А там, в смутной дали будущего, которое представлялось ей ослепительно ярким и непременно счастливым, отыщется, наконец, и её собственное, единственное место в мире. Оно должно было отыскаться. Иначе – и она не смела, додумать эту мысль до конца – иначе вся её бойкая, шумная, отчаянная жизнь была лишена смысла. Кукла выпала из ослабевших рук и беззвучно утонула в складках  одеяла.

Суббота в детском доме была тем днём, когда можно было расслабиться  от строгого  распорядка, ленивым бездельем. Но на этот раз произошло событие, внёсшее  в размеренную  жизнь  детского дома элемент тревожного и трогательного хаоса. Прибыли новенькие. Их было двое: мальчик Костя, лет пяти, худой и испуганный, который, казалось, окаменел в немом ужасе, и трёхлетняя Алинка, вопившая навзрыд так, что можно было оглохнуть, выражая этим криком весь ужас внезапно обрушившегося на неё мира.
И как всегда в водовороте детдомовской жизни, стихийным центром, вокруг которого утихомирилась  буря,  стала  Оксана, которой уже шёл двенадцатый год. Её неугомонная дружина   мечтатель Витя и огненная Светка, безропотно последовала  за ней, признавая её безоговорочное право на командование в подобных обстоятельствах.
- Перестань реветь, - сказала Оксана Алинке не то чтобы строго, но с таким властным спокойствием, что рёв  мгновенно сменился всхлипываниями. Ловкими, привычными движениями она принялась заплетать тонкие волосёнки малышки в такие же  косички, какие были и у неё самой. – С косичками ты принцесса. А принцессы не плачут. Они командуют.               
- Ко-командуют?- всхлипнула Алинка, заинтересованно глядя в зеркальце, которое Оксана ловко достала из кармана.
- Ага. Видишь вон того мальчика? -  Оксана кивнула на Витю, который пытался заинтересовать Костю конструктором. – Он  мой первый министр. А эта рыжая особа - придворный шут. Если будешь слушаться,  сделаю тебя фрейлиной.
Игра в королевство стала их общей тайной и лучшим лекарством от страха. Костя начал потихоньку улыбаться, а Алинка забыв про слёзы, неотступно следовала за своей « королевой».
 Но главное событие, которому суждено было перевернуть тихое течение этой жизни, свершилось через месяц.
 В детский дом с визитом прибыли благотворители  -  состоятельные люди.
Обычно такие посещения были тягостной обязанностью для всех: дети, вымуштрованные, пели скучные песни, гости старались улыбаться, а потом оставляли горы сладостей, от которых потом болели животы.
Но на этот раз всё пошло иначе. Мария Ивановна, с каким-то особым чутьём поручила Оксане провести гостей по саду. И девочка, не робея, вела свою экскурсию с таким азартом,  как будто это были владения её сказочного королевства.
- А вот здесь находится наш штаб, - серьёзно говорила она, показывая на старую беседку. – Тут мы проводим  важные миссии. Вот, на прошлой неделе, был  спасён  маленький  котёнок,  который забрался на высокое дерево, а назад   спуститься боялся.
 С большим интересом её слушала  одна супружеская пара Ирина и Андрей Соколовы. Оба они были немолоды, с умными, усталыми лицами, на которых лежала печать недавнего, ещё не изжитого горя, они потеряли единственную дочь. Они смотрели на эту девочку с её выгоревшими на солнце косичками и глазами, излучавшими недетскую энергию.
- И кто же  спас того котёнка? – спросила Ирина, и в голосе её прозвучала неподдельная нежность.
- Как кто? Я, конечно, - ответила Оксана. – Пётр Алексеевич помог, принёс лестницу,   и я по ней забралась на дерево, и сняла котёнка.  А потом  мы с ребятами его отмыли и теперь он наш детдомовский.  Живёт в котельной, мы все его подкармливаем.
 Андрей увидел, как ловко почти не глядя,  поймала она  мяч, залетевший со стороны шумной ватаги мальчишек, и как, рассмеявшись, метнула его обратно с криком: «Осторожнее вы там, не тревожьте кортеж!» В этом движении, в этой смеющейся команде было столько естественной, не вымученной силы и доброты.
- Целое государство у вас тут, - заметил он, улыбаясь.
- Самое настоящее, - уверенно заявила Оксана. 
И в этот самый миг взгляд её упал  на Алинку, которая, споткнулась и вот-вот готова была расплакаться. Оксана, бросив гостям на ходу: « Ой, извините!» стрелой помчалась к малышке, подняла её, отряхнула коленки и, что-то шепнув ей  на ушко, заставила смеяться.
Ирина незаметно,  чтобы никто не увидел,  смахнула слезу.
-  Смотри, Андрюш, какое тёплое сердечко у  этой девочки,   - тихо прошептала  она мужу.
- Да, я заметил и меня огорчает, что  этот маленький  человечек переживает большое одиночество, - также тихо ответил Андрей. – Видишь, как она с ними?  Она не просто заботится. Она  ищет  среди них свою семью.
В этих многих словах, произнесённых в тени старого  дерева, заключалась страшная и ясная правда всей жизни этой девочки. Правда, которую они, двое взрослых, несущих в себе  свою боль, увидели и поняли сразу, с первого взгляда.