Коаны как звезды 1

     Коан — это короткое повествование, вопрос или диалог. В практике дзэн коан - философская задача, используемая в виде алогизма и парадокса, чаще всего доступная интуитивному пониманию. Можно сказать, что большинство коанов содержат в себе гуманистические положения и идеи. Они направлены на глубокое взаимопонимание людей, а также людей и природы, живой природы. Коаны, благодаря своей необычной форме изложения, способствуют снятию штампов и стереотипов, новизне мышления и чувствования. Вследствие этого, они имманентны человеческому сознания, способствуют его развитию, просветлению. Если коаны возникли на заре разумного человечества (в Китае и Японии), то можно полагать, что они наделены качествами архетипов, то есть субстратной бессознательной составляющей. Архетип — врожденные модели поведения, присутствующие в коллективном бессознательном. Они также представляют собой собирательный образ, который вызывает подобные друг другу ассоциации, эмоции, чувства у людей. В этой работе мы проследим, как дзэн-коаны в какой-то степени бессознательно, а также с интенциями активного творческого сознания отразились и определенным образом развились в текстах художественной и иной литературы разных авторов и разных времен. Есть желание увидеть, как эти яркие сгустки мысли, словно звезды, послали свои живительные лучи в лучшие произведения человеческой мысли.  В работе будут представлены фрагменты текстов — коанов  и разных жанров литературы, а также умозаключений автора этой работы..

     Сначала остановимся на труде «Плоть и кость дзэн» [6, список литературы приведен в продолжении  «Коаны как звезды 2»].
.
     I.  «БЕЗДВЕРНАЯ ДВЕРЬ» — его первая часть. В Введении говорится:
   
    «… Сам коан является ответом, а когда же, наконец, (1) нужный ответ найдут — к тому времени уже умер дзэн» [6, с. 100].
   
    В словах (1) заключена очень негативная черта ограниченного, стереотипного подобия сознания: люди ПРИВЫКЛИ к строгим, однозначным ответам на вопросы. Иначе попираются их спокойствие, удобная рутина существования. А дзэн между тем как бесконечный путь самосовершенствования  умирает. В этом смысле приведенное высказывание имеет свойство положительного, Человечного архетипа.               

     Идея его оживает во фрагменте романа А.А. Некрасова: «(2) Привычка мешает человеку стать Человеком. (2) Привычка — (4) это вязкое болото для Творца. Старайтесь (3) Не думать, (3) Не действовать, (3) Не жить по привычке!» [5, с. 101].               

     Привычка как самоограничение, боязнь новизны — об этом эмоционально говорит автор-повествователь. Экспрессивность стиля призвана растормошить «человека в футляре», освободить Человека-Творца. Заглавные буквы здесь вполне приравнивают личность к божественной инстанции. Экспрессия бытийности (не быта), скорее всего, и приходит к автору из Бытия в приемах анафорического повтора (2), (3); метафоре (4); императивной, побудительной модальности последнего предложения.   

     1. Ученик (монах):
     «- Подчинен ли просветленный закону причинности (кармы)?
     Ответ-заблуждение старика, ищущего просветления:
     - Просветленный не подчинен закону причинности.
    Мастер Хякудзе:
     - Просветленный един с законом причинности. <...>
    Подчиняться или нет?
Две грани у кости игральной.
Подчиняться или нет?
И то и другое — ошибка» [6, с. 107 — 108].

     Если причинность и просветленный едины, то и следствия, переходящие в новые причины, будут позитивны, светлы. Но если причинность едина с непросветленным? В.А. Березин в качестве эпиграфа к VI главе своего романа приводит слова Жана де Мариллье: «Всякое желание войны, по сути, есть желание переменить нынешнее состояние самым простым способом. При этом ни один государь никогда не знает, что приобретет, а что потеряет в итоге» [1, с. 82]. Этот эпиграф задает доминантный смысл главы и во многом всей книги. Желание войны направлено на уничтожение, на исчезновение сострадания. Вероятный результат под вопросом. Однако правило бумеранга по отношению к тому, кто развязал войну, обладает наибольшей вероятностью. В этой ситуации причина и следствие, скорее всего, обратимы. 

     2. Учитель Госо: «Когда вы встречаете на дороге мастера дзэн, вы не можете заговорить с ним и не можете взглянуть на него молча. Что же вы сделаете?» [6, с. 134].

     Если видеть в мастере загадку-парадокс, то лучшая тактика — внутренняя речь, обращенная в глубь «Я». Это  есть не молчание и не говорение.

    3. Учитель Сюдзан, протянув вперед свой жезл, сказал: «Называя это жезлом, вы противоречите его подлинности. Не назвав это жезлом, вы отвергаете факт. Так как же вы хотите это назвать?»
     Мумон: «Утвержденья с отрицаньем слиты воедино». [6, с. 138 — 139].

 Можно сказать нечто третье: в руках Сюдзана одно из тысяч, его символизирующих. Во всеединстве вещи, предметы только вероятны и загадочно связаны друг с другом. А утверждение и отрицание — всего лишь иллюзии. Есть только процессы переходов от одной крайности к другой.

  В романе А.А. Некрасова [5], написанном от первого лица, автор-повествователь ставит перед собой задачу познать именно всеединство, снимающее ограничивающие крайности — противоположности: «… я давно мечтал о создании цельной картины мироздания, … чтобы в нем было место всем знаниям и чтобы они не противоречили, а жили согласованно, дополняя и развивая друг друга» [5, с. 14]. Каким же образом такая задача возникла в сознании автора? Вероятно, она пришла из волнообразной структуры мирового смыслового континуума благодаря интерференции с ним авторских ментальных устремлений. И каков же ключ к решению задачи? «И тут помогла Любовь! Все соединяющая, самая сильная и мудрая энергия… Любовь помогла мне соединить несоединимое… Как только открываются новые глубины любви и высОты знаний, противоположности исчезают и легко соединяются!» [5, с. 14]. Любовь как энергия высшего измерения, глубокого видения единства сущего, а также величайшее чувство настраивает стиль повествования. В результате и возникают восторженные восклицательные предложения. В них — высшая радость от контакта с вселенской мудростью, сметающей все противоречия, надуманные прагматическим человеческим разумом ограничения, противоположности. Есть только безграничный ПРОЦЕСС  творения, создания. Это в высшей степени синонимично ЛЮБВИ.

    4. Мумон:
    «В осознании мгновенном время постижимо.
Время беспредельное — это словно миг.
И сумевший охватить мига беспредельность
осознает и того, кто это постиг» [6, с. 141].

     Быт меркантильный — это дурная временная бесконечность повторений. Миг озарения — точка выхода в бытийность духа, в истинную бесконечность как беспредельность.

     5. Ученик мастеру Кэмбо:
     «- Все будды… вступают на единственный путь нирваны. Где же начало этого пути?
     Кэмбо ответил:
     - Вот здесь. — Поднял посох и начертил им в воздухе фигуру».
     Мумон: «Еще не сделан первый шаг, а ты уже у цели.
Еще не открывался рот, а сказано уж все.
И ярче молнии должна быть вспышка озаренья,
Чтоб можно было увидать, откуда выйти в путь» [6, с. 141 — 142].   
 
     Путь просветления, Дао может начаться в любое время, в любом месте. Это внутренний, духовный путь, будь ты хоть на краю пропасти.
    В романе В.С. Березина создан уникальный образ… Урода. Для него, человека с духовной направленностью, лишнего в эгоистическом мире, живущем по надуманным установкам, озарение приходит в застенках заточения.
«Через некоторое время он стал заполнять недостающие места в воображаемых. Те книги, которые сочинял… теперь, выходили лучше прочитанных в детстве. Он создавал вокруг себя мир, полный движения и света. Даже война и смерть выходили похожими на игру. Вот крохотные человечки со смешными мечами отправляются в поход, вот трубит страшный боевой слон, отчего-то похожий на свинью, … а вот чудесные птицы сидят на ветвях и предсказывают будущее. <...> И все это было настоящим, куда более реальным, чем мокрые стены из известняка» [1, с. 40]. Вот вам и пропасть, как и застенки Петропавловской крепости для Н.Г. Чернышевского. Урод - для властей, свободный творец - для истинной экзистенции. Он пополняет Вселенную доброй сказкой-фантазией. Она снижает, обнуляет иронией жестокий мир войны и смертей, делает именно его уродливым, никчемным. Адекватные средства здесь - «крохотные человечки» вместо войнов, «смешные мечи», боевой слон-свинья. Полностью отторгает этот уродливый мир появление птиц-предсказательниц. Возможна фигура умолчания. Что птицы предсказывают? Это вопрос к читателю, уже направленному сказочной модальностью повествования. Вполне вероятно, что в Уроде пробуждается Будда и архетипическая ментальность коана 11 проникает в стиль и смысл романа.   
 
     II. ДЕСЯТЬ БЫКОВ (вторая часть: стадии осознавания)

     «Бык — это извечная первооснова жизни, это истина в действии. Десять быков... последовательные этапы осознавания ищущим своей настоящей природы» [6, с. 147].

     6. Мастер Какуан:
    «Скитаясь по пастбищам этого мира, …
Я стараюсь найти быка.
Вдоль безымянных рек, по запутанным тропам
Я в горах пробираюсь далеких.
Мои силы уходят, нет мочи терпеть.
Не могу отыскать быка».
«...Лишь из-за отрыва от истиной своей природы я не могу найти его. <...> Страх, алчность, зло, добро с пути меня уводят» [6, c.148].

  Рассказ В.М. Шукшина «Непротивленец Макар Жеребцов», вероятно, отражает смысловую архетипичность этого коана, особенно слова «зло, добро с пути меня уводит». В коане зло и добро теряют свою антонимичность, так как они относительны и являются жесткой дихотомией. В речи повествователя «Всю неделю Макар ходил по домам и обстоятельно (1)… учил людей добру и терпению» [9, с. 28] наречие (1) маркирует излишнюю старательность самозваного мессии. Какова же реакция? «Старухи обижались» [с. 28, там же]. Идентично: «… Ты приехай к нему [к сыну] … да сядь вместе с ним. <…> Поговорить надо, убедить человека». «Иди ты!..» Излишне навязываемые добрые намерения, поучения как раз и ведут в ад. Добро, наверное, не превращается в зло, когда оно умеренно и органично обычной экзистенции обычных же людей. Поэтому-то они и обижаются, мало того, могут и по физиономии… Такие Макары, скорее всего не непонятые одиночки, а просто отщепенцы от реальной жизни. С позиции коана это легко проясняется.

     7. «Чувствую быка.
Кто слышит шум, тот может осознать его источник. Как только все шесть чувств сольются воедино, то входишь во врата. А лишь войдешь - и голову быка заметишь! <...> Легчайшее, неотделимое от самого себя» [6, с. 150].
Истинное осознание питается чувствами. Освободить их полностью означает освободить себя. И тогда просветление — это легко, органично.

     8. «Бык превзойден.
Быка мы взяли лишь как временный предмет.
Это как связь у кролика с капканом и как у рыбы с сетью. <...> Чистого света дорожка одна сквозь бесконечное время струится» [6, с. 154].
 
  Путь просветления, самосовершенствования бесконечен. Остановка — ограниченность, застой, догма.

     9. «В миру.
Босой, в распахнутом халате
                средь мира людей пребываю.
Лохмотья мои запылились,
                а сам я блаженствую вечно.
И магия мне не нужна, чтоб жизнь удлинить. И теперь
предо мной оживают деревья...» [6, с. 157].

     Простота, очищение от всех потребностей «телесного низа», соединение с живой природой открывают путь к вечности. «Распахнутый халат» - метафора душевной и духовной открытости. «Оживают деревья» - признак живого мироздания, возможности творчества, творения или со-творения, со-творчества, что изоморфно самой природе.

     Это архетипическое душевное и духовное состояние воплощается в рассказе   В.М. Шукшина «Чудик»: летя на самолете, он «…стал смотреть вниз. Горы облаков внизу. <…> Говорили, что «ах, какая красота!» Он вдруг ощутил глупейшее (1) желание: упасть в них, облака, как в вату. Еще он подумал: «Почему же я не удивляюсь? (2) Ведь надо мной чуть ли не пять километров»» [8, с. 118]. Фрагмент представляет собой несобственно-авторскую речь с элементами речи и мысли героя (факт авторской оптимальной эмпатии). «Распахнутый халат» перед живой природой как дзэн-символ проникает здесь в психофизическую модальность Чудика — его органическое слияние с природой. Отмечаем антитезу при сопоставлении реакций «всех» и Чудика. «Все» - носители стереотипных эмоций. Чудик по отношению ко  «всем» - странное существо с желанием слиться с облаками. Прилагательное в превосходной степени (1) можно осмыслить как признак состояния самопознания в необычной ситуации, радостную и ироничную рефлексию по отношению к своему открытию чудесного мира. Вопросительное предложение (2) как солилоквиум (обращение к себе), - скорее всего, риторическое вопрошание. Ответом может служить архетипическое, из коана, «а сам я блаженствую вечно». Не телесный Чудик, а его «Я» живет в вечности духовного праздника. Это для него органичный хронотоп. Какие тут вопросы... 

     Смысл этого коана многогранен. Так, запылившиеся лохмотья можно увидеть иносказательно во фрагменте о сущности ревности в романе            А.А. Некрасова: «Губительное чувство — Ревность. Глубочайшая проблема человечества. И в себе я вижу ее Исток...» [5, с. 62].               

     Сначала автор-повествователь видит ревность в масштабе человечества. Это уже высокий уровень распахнутости халата — души. И это первый этап осознания ревности как тех же лохмотьев. Такую масштабность хочется определить как истинно экзистенциальную смысловую градацию. Саму же градацию, вероятно, следует рассматривать как этапы процесса осознания, просветления. Следующий этап — это выход на вселенский уровень: «Каждый из нас несет в себе все, что есть в Мироздании. Как капля воды отражает суть всего океана» [5, с. 63]. А это уже выход в дзэн-всеединство. Недаром к автору приходит из этого всеединства прием сравнения с водным пространством (гидрокомпаратив). А автору этой работы приходит мысль о причине появления такого сравнения. Жизнь на Земле зародилась в воде, а значит, истоки всего богатства чувств, высших и низших желаний находятся там же. Но если осознавать вместе автором романа, то быстро озаряешься тем, что и океан родом из Мироздания. Этот процесс синхронен со словами: «В каждом есть ВСЕ от начала творения. Это нужно осознать и принять — тогда ты Человек!» [5, с. 63]. Просветляющая градация осознания приводит к сущностному сопоставлению: «Что появилось вперед — Ревность или чувство собственности?.. И вдруг меня осенило! Вот я сказал: «МОЯ Любимая» и увидел, что пропитался этим качеством собственности от людей»[5, с. 63]. Именно такая нарастающая градация просветления и дает понимание того, что все наши беды — от нашей ограниченности, замыкании нас себе, своем эгоцентризме. Отсюда всепроникающая ревность к чужим взглядам на МОЮ любимую, имуществу, достоинствам, успехам, карьерному росту, территориям, природным богатствам и т. д. В тупиковой деградации все взаимосвязано.          
         
     III. СОСРЕДОТОЧЕНИЕ

     10. «В этих полных нектара средоточенья сознанья
Ты представь себе… санскритские буквы —
Как буквы сперва, а потом утонченно, как звуки.
А потом уж, как самое тонкое ощущенье.
И тогда, их оставя, - свободным стань» [6, с. 163].

     Буквы и слова, составленные из них, более направлены к интеллекту. Звуки, предыдущие буквам, - это уже область слуховых ощущений, порождающих эмоции, чувства, например, при звукописи. Осознание на уровне ощущений гораздо свободнее интеллекта, ограниченного концепциями, различными усваиваемыми точками зрения.

11. «Чувствуй космос прозрачным присутствием, вечно живым» [6, с. 168].

12. «Когда ты ешь или пьешь — стань вкусом
Еды или питья и будь наполненным ими» [6, с. 169].
Метафора-иносказание творчества как эмпатического погружения в создаваемое произведение (по сути — погружения в себя).

13. «Прекрасный человек или простой
Предмет — смотри, как в первый раз» [6, с. 171].
Интенция к освежающему зашоренный, зашумленный ум остранению.

     Коаны 11, 12, 13 озаряют человека видением удивительных моментов вселенского зарождения творческого начала. Этот человек — Чудик Шукшина, решивший разрисовать детскую коляску: «По верху  пустил журавликов — стайку уголком, по низу -  цветочки разные, травку-муравку, пару петушков, цыпляток. <…> Представлял, как будет приятно изумлена сноха, усмехнулся» [8, c. 121].               

     Речь повествователя настолько близка к душевному состоянию героя, что мы как бы видим и слышим, как Чудик шепчет: «Ага, вот по верху пущу журавликов...». Это единое (всеединое) ощущение радости от творчества. А для этого нужно чувствовать прозрачное присутствие космоса (10), быть наполненным своим творением (11),  смотреть , как в первый раз (12) на предмет творческого преобразования (остранение). Выделенная курсивом лексика и суффиксы с уменьшительно-ласкательным значением — знаки авторского исхода из мира бытовой меркантильности (сноха-то вовсе не была приятно изумлена) в истинный мир бесконечного вселенского творения.
   

     14. «По всем направленьям, вблизи и вдали,
Почувствуй себя — проникающим всюду» [6, с. 172].

     По мнению Д. Мельхиседека, во многом развивающего идеи дзэн в категориях бесконечного пространства и времени, «… мы действительно существуем во многих других мирах, даже если большинство из нас не осознает этого» [4, с. 21].               

     Возможно, в бытовой жизни существует множество людей, у которых бесконечные воображение, представления возникают неосознанно, исчезают, уступая место другим. Каким же образом можно осуществить для себя императив этого коана (13) и расширить свои ментальные способности? Один из продуктивных ответов на данный вопрос — творчество. Счастливые люди — писатели, художники и т. д. Они направленно создают свои миры и живут в них. Вселенная же настолько бесконечна и многообразна, что эти миры, скорее всего, подобны каким-либо ее конфигурациям, а также постоянно дополняют ее, расширяют. Кроме того, не обязательно быть композитором или скульптором и т. д. Можно лишь творчески относиться к своей жизни. И тогда возникнет счастливая возможность того, что ты впустишь в среду своего обитания множество прекрасных миров и даже мгновений. Мгновений, в которые вместится вечность.

     15. «Иллюзии лгут. Цвета разделяют.
Даже делимые неразделимы» [6, с. 173].
 
     Речь идет о взаимосвязи всех вещей, запутанности, нелокальности в том числе и психотелесной, что особенно выражено в истинно психологических произведениях.
     Д. Мельхиседек через века проносит это утверждение: «Полярное сознание заставляет нас думать, что мы находимся внутри тела и смотрим наружу, что мы каким-то образом отделены от того, что «вовне нас». Это чистой воды иллюзия. Такое восприятие кажется реальным, но в нем нет ни капельки истины. Это просто видение реальности, которое мы получили после Падения» [4,  с. 17].               

     Несомненно, речь идет об ограниченном, все разделяющем уме современного человека. О его выделении себя из всеединства природы. И это не что иное, как технологический и потребительский путь развития нашей цивилизации. Автор драматизирует такой «прогресс» в противопоставленной метафоре Падения. Вот и получается, что наш путь неоднозначен, если суметь увидеть его с позиции единой и гармоничной Вселенной.

     16. «Привязанность к телу отбрось, осознавая:
Я — всюду. Кто всюду, тот радостен вечно» [6, c. 174].
    
     Этот «золотой» императив — отправной пункт творчества любого истинного художника — слова, кисти, клавиш…  Творец проникает в многообразие миров, им и создаваемых. В них его бесконечная радость, а не в удовлетворении телесных потребностей.

     17. «Сознание любого человека
Как собственное ты воспринимай.
И так, отбросив о себе заботу,
- стань каждым существом» [6, с. 175].
    
     В коане заключено драгоценное правило как истинного общения, так и творчества. Иначе не создашь образы, в которые можно верить и которые будут эстетичны. Тем более что герои, персонажи — это грани самого автора, как и пейзажи, проникнутые его настроением, переживанием.