Глава 12. Новый Мир

Сознание вернулось к нему не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием боли сквозь слой бесчувственной тьмы. Сначала боль была абстрактной — просто факт существования, как тяжесть или холод. Потом она локализовалась: раскалённый шар под ребрами, пульсирующий в такт едва уловимому сердцебиению. И ещё — странное, твёрдое давление под спиной, на уровне поясницы. Что-то круглое и неудобное вдавливалось в тело через ткань разгрузки.
Граната.
Память ударила обрывком: лицо Олега, искажённое яростью и бессилием, его быстрые руки, подсовывающие холодный металл под спину. «На посошок. Кто подойдёт — встретишь с музыкой.»
Он лежал на взрывном устройстве. Мысль была настолько чудовищной, что на секунду перебила даже боль. Любое неловкое движение, любой обвал, любая тварь, которая надумает покопаться в нём… Он замер, превратившись в одну сплошную тиски ужаса поверх боли.
Но вокруг царила тишина.
Тяжёлая, густая, поглощающая. Звук, который на Павелецкой никогда не прекращался — исчез. Его место заняла тишина огромной, только что опустевшей раны.
Потом ударил запах. Не привычная вонь пота, ржавчины и «царь-белка». Новая, ужасающая смесь: сладковато-приторный запах разложения, едкая химическая отдушка «Скорби» и под ними — густой, железный дух свежей и старой крови, смешанной с гарью. Воздух был неподвижен и отравлен.
Алексей, стараясь не шелохнуться, медленно повернул голову. То, что он увидел, не было Павелецкой.
Станция была опустошена. Но не просто разграблена. Она была преобразована.
Следы ожесточённого боя покрывали всё. Но среди хаоса уже проступал новый, органический порядок. Стены и опоры в самых тёмных уголках были оплетены пульсирующей биомассой, светящейся ядовито-зелёным. Она медленно ползла по бетону, поглощая обломки и останки. Там, где лежала груда тел, теперь колыхалась бесформенная масса, переваривающая старый мир.
И хозяевами здесь были они.
Химеры. Они не бесновались. Они медленно, почти ритуально перемещались по станции, как рабочие на гигантской ферме. Одни ползали по сводам, другие копошились в грудах «сырья», отпочковывая что-то новое. Это было зализывание ран огромного, только что родившегося организма. Станция превращалась в его логово.
Одна из тварей, костяной паук с обломком приклада вместо головы, проползла в метре от него. Пустые глазницы, светящиеся зелёным, на мгновение задержались на нём. И… проигнорировали. Тварь поползла дальше.
Он понял. Для них он был нейтрален. Умирающий кусок мяса, уже почти часть фона. Он не представлял угрозы. И, что важнее, он не был пригодным сырьём прямо сейчас. Его игнорировали так же, как игнорируют слегка тронутый гнилью плод, до которого доберутся позже.
Мысль не принесла облегчения. Под ним лежала граната. Его единственное оружие и его гарантированный конец, если он потеряет сознание и перекатится на неё. Он должен был уйти. Сейчас.
Двигаться было адом. Каждое смещение тела заставляло гранату давить на рёбра, посылая в мозг леденящий импульс: «осторожно, осторожно, осторожно». Он не полз — он отливался от пола, как слизь, стараясь сохранить спину неподвижной. Руки, слабые и дрожащие, цеплялись за выбоины в бетоне. Он волочился по завалам, обходя пульсирующие пятна, замирая, когда рядом проползала тень. Его маршрут не имел цели — просто отсюда. Вон из этого зала. Подальше от эпицентра, где граната могла принести хоть какой-то «прок» — и погребла бы его под обвалом.
И чудо, о котором он уже не смел думать, случилось. В самом дальнем углу, за грудой рухнувших лесов, он увидел дыру. Старый, заваленный служебный лаз, ведущий куда-то вверх. Не выход. Дыра. Последний шанс.
Подползая к ней, он совершил самый страшный в своей жизни манёвр. Медленно, мучительно, лёжа на боку, он вытащил из-под себя гранату. Холодная, ребристая поверхность была липкой от его же крови. Он убрал предохранительную чеку, вынутую Олегом. Теперь достаточно было ослабить давление на рычаг…
Он не стал оставлять её как ловушку. Это была не его месть. Это было его право на последний, чистый выбор. Сжав гранату в онемевшей ладони, прижимая рычаг большим пальцем, он втянул своё тело в узкий проём. Камень и арматура царапали рану, вырывая хриплый стон. Но он не отпускал рычаг.
Последнее, что он увидел, оглянувшись, была панорама станции-инкубатора. Пульсирующие стены. Копошащиеся тени. Новый мир, рождающийся в гнили.
Затем он пополз вверх по тёмной, тесной шахте, сжимая в руке холодную металлическую лилию смерти, которая теперь была единственным, что отделяло его конец от конца всего, что он оставлял позади. Она была тяжелее раны. Тяжелее усталости. Это был последний груз, который он тащил с собой из ада, и он не знал, выпустит ли он его когда-нибудь из руки, или так и умрёт, сжимая её в окостеневших пальцах.;