Глава 13. Реквием по человеку

Ползти. Единственный закон, единственный смысл. Тело, забывшее о командах мозга, двигалось само — тянулось вперёд на локтях и одном колене, волоча за собой другую ногу, мёртвый груз, наполненный раскалённым свинцом боли.
Боль была везде. Она жила в разорванных мышцах живота пульсирующим, горячим шаром. С каждым движением этот шар взрывался, рассылая по нервным окончаниям волны огня, которые добирались до кончиков пальцев, сводили челюсть, выжигали сознание. Инфекция. Он чувствовал её, как отдельное существо внутри себя — живое, ползучее, разъедающее плоть изнутри. Рану он боялся трогать. Боялся нащупать там не кровь и мышечную ткань, а что-то мягкое, гниющее, не своё.
Воздух, который он хватал ртом, был ледяным и обжигающим одновременно. Каждый вдох отдавался колющей болью в боку, каждый выдох выходил с хриплым бульканьем — в лёгких стояла жидкость. Кровь или гной? Не важно. Тело тонуло в себе самом.
Зрение отказывало. Мир распадался на пятна: чёрное мрака, серое бетона, ржаво-бурое собственного следа на полу. Пятна плыли, сливались. Ему чудилось, что тени на стенах не просто лежат — они следуют за ним. Ползут по шершавой поверхности синхронно с его жалким движением. Иногда в их размытых очертаниях проступали знакомые силуэты — сгорбленная спина Васильича, квадратная тень Орла с монтировкой, длинная, худая тень Капинина. Они молча наблюдали. Ждали.
И звуки… Звуки были хуже темноты. Сквозь непрекращающийся высокий звон в ушах пробивалось другое. Снизу, из чёрной пасти тоннеля, оставшейся позади:
Шлёп. Пауза. Шлёп. Скр-р-рах.
Мягкий, влажный удар о бетон. Пауза. Скрежет, будто кость волокут по наждаку.
Потом ещё:
Шур-шур-шур-шур.
Множественное, неторопливое шуршание. Как будто что-то большое, состоящее из множества частей, ползёт по стенам и потолку, осыпаясь мелкими камешками и каплями слизи.
Алексей замер, прижавшись к холодной стене, и затаил дыхание, что было равно самоубийству — без воздуха боль в груди вздувалась, грозя разорвать его изнутри. Шуршание на секунду стихло. Потом возобновилось. Ближе.
Это не было галлюцинацией. Это было реальностью этого тоннеля, этого Метро. Оно вынюхивало его. Выслеживало по каплям крови, по запаху страха, по теплу угасающей жизни.
Паника, холодная и липкая, обволокла мозг. Он рванулся вперёд с новой силой, и тело взвыло протестом. Что-то внутри — в том самом раскалённом шаре под ребрами — сдвинулось, перевернулось. Острая, режущая боль, такая, что в глазах побелело, ударила по позвоночнику. Он рухнул лицом в пыль, сдавленно застонав. Изо рта брызнула слюна, смешанная с чем-то тёмным и густым.
Шуршание прямо над ним стало громким, праздничным. Оно знало. Чуяло слабость.

Он лежал, не в силах пошевелиться, и слушал, как смерть ползёт по своду тоннеля, чтобы упасть на него сверху. Слёзы, горячие и солёные, наконец выступили на глаза, смешиваясь с грязью на лице. Это были не слёзы страха. Это были слёзы абсолютной, беспомощной ярости. Ярости на собственное тело, которое предало. На боль, которая не отпускала. На этот проклятый тоннель, на всю эту подземную могилу, которая не отпускала свою добычу даже на пороге смерти.
Он не хотел умирать. Не сейчас. Не так. Не став кормом для чего-то, что родилось в гнили.
Стиснув зубы, он упёрся локтями в пол и потащил тело дальше. Каждый сантиметр был пыткой. Каждое движение — предательством собственной анатомии. Он больше не человек, пытающийся спастись. Он — кусок мяса, инстинктивно уползающий от ножа. Его мир сузился до треугольного пространства между локтями, грудью и полом. До хрипа в собственной груди. До звука собственных костей, скребущих по бетону.
А позади, в предательской темноте, влажное шуршание и мерные шлепки неотступно следовали за ним, сохраняя дистанцию. Как хищник, играющий с раненой добычей. Зная, что та никуда не денется.
Его путь наверх был не бегством. Это было медленное, мучительное угасание в одиночестве, под аккомпанемент шагов невидимого хозяина этих мест, для которого он был уже не врагом, не человеком — лишь питательной средой, медленно созревающей в муках. И конца этому пути пока не было видно. Только бесконечная, пожирающая боль и чёрный тоннель, уводящий в никуда.

Ползти. Единственный закон, единственный смысл. Тело, забывшее о командах мозга, двигалось само — тянулось вперёд на локтях и одном колене, волоча за собой другую ногу, мёртвый груз, наполненный раскалённым свинцом боли.
Боль была везде. Она жила в разорванных мышцах живота пульсирующим, горячим шаром. С каждым движением этот шар взрывался, рассылая по нервным окончаниям волны огня, которые добирались до кончиков пальцев, сводили челюсть, выжигали сознание. Инфекция. Он чувствовал её, как отдельное существо внутри себя — живое, ползучее, разъедающее плоть изнутри. Рану он боялся трогать. Боялся нащупать там не кровь и мышечную ткань, а что-то мягкое, гниющее, не своё.
Воздух, который он хватал ртом, был ледяным и обжигающим одновременно. Каждый вдох отдавался колющей болью в боку, каждый выдох выходил с хриплым бульканьем — в лёгких стояла жидкость. Кровь или гной? Не важно. Тело тонуло в себе самом.
Зрение отказывало. Мир распадался на пятна: чёрное мрака, серое бетона, ржаво-бурое собственного следа на полу. Пятна плыли, сливались. Ему чудилось, что тени на стенах не просто лежат — они следуют за ним. Ползут по шершавой поверхности синхронно с его жалким движением. Иногда в их размытых очертаниях проступали знакомые силуэты — сгорбленная спина Васильича, квадратная тень Орла с монтировкой, длинная, худая тень Капинина. Они молча наблюдали. Ждали.
И звуки… Звуки были хуже темноты. Сквозь непрекращающийся высокий звон в ушах пробивалось другое. Снизу, из чёрной пасти тоннеля, оставшейся позади:
Шлёп. Пауза. Шлёп. Скр-р-рах.
Мягкий, влажный удар о бетон. Пауза. Скрежет, будто кость волокут по наждаку.
Потом ещё:
Шур-шур-шур-шур.
Множественное, неторопливое шуршание. Как будто что-то большое, состоящее из множества частей, ползёт по стенам и потолку, осыпаясь мелкими камешками и каплями слизи.
Алексей замер, прижавшись к холодной стене, и затаил дыхание, что было равно самоубийству — без воздуха боль в груди вздувалась, грозя разорвать его изнутри. Шуршание на секунду стихло. Потом возобновилось. Ближе.
Это не было галлюцинацией. Это было реальностью этого тоннеля, этого Метро. Оно вынюхивало его. Выслеживало по каплям крови, по запаху страха, по теплу угасающей жизни.
Паника, холодная и липкая, обволокла мозг. Он рванулся вперёд с новой силой, и тело взвыло протестом. Что-то внутри — в том самом раскалённом шаре под ребрами — сдвинулось, перевернулось. Острая, режущая боль, такая, что в глазах побелело, ударила по позвоночнику. Он рухнул лицом в пыль, сдавленно застонав. Изо рта брызнула слюна, смешанная с чем-то тёмным и густым.
Шуршание прямо над ним стало громким, праздничным. Оно знало. Чуяло слабость.
Он лежал, не в силах пошевелиться, и слушал, как смерть ползёт по своду тоннеля, чтобы упасть на него сверху. Слёзы, горячие и солёные, наконец выступили на глаза, смешиваясь с грязью на лице. Это были не слёзы страха. Это были слёзы абсолютной, беспомощной ярости. Ярости на собственное тело, которое предало. На боль, которая не отпускала. На этот проклятый тоннель, на всю эту подземную могилу, которая не отпускала свою добычу даже на пороге смерти.
Он не хотел умирать. Не сейчас. Не так. Не став кормом для чего-то, что родилось в гнили.
Стиснув зубы, он упёрся локтями в пол и потащил тело дальше. Каждый сантиметр был пыткой. Каждое движение — предательством собственной анатомии. Он больше не человек, пытающийся спастись. Он — кусок мяса, инстинктивно уползающий от ножа. Его мир сузился до треугольного пространства между локтями, грудью и полом. До хрипа в собственной груди. До звука собственных костей, скребущих по бетону.
А позади, в предательской темноте, влажное шуршание и мерные шлепки неотступно следовали за ним, сохраняя дистанцию. Как хищник, играющий с раненой добычей. Зная, что та никуда не денется.
Его путь наверх был не бегством. Это было медленное, мучительное угасание в одиночестве, под аккомпанемент шагов невидимого хозяина этих мест, для которого он был уже не врагом, не человеком — лишь питательной средой, медленно созревающей в муках. И конца этому пути пока не было видно. Только бесконечная, пожирающая боль и чёрный тоннель, уводящий в никуда.