Глава 13. Реквием по человеку

Ползти. Единственный закон, единственный смысл. Тело, забывшее о командах мозга, двигалось само — тянулось вперед на локтях и одном колене, волоча за собой другую ногу, мертвый груз, наполненный раскаленным свинцом боли.

Боль была везде. Она жила в разорванных мышцах живота пульсирующим, горячим шаром. С каждым движением этот шар взрывался, рассылая по нервным окончаниям волны огня, которые добирались до кончиков пальцев, сводили челюсть, выжигали сознание. Инфекция. Он чувствовал ее, как отдельное существо внутри себя — живое, ползучее, разъедающее плоть изнутри. Рану он боялся трогать. Боялся нащупать там не кровь и мышечную ткань, а что-то мягкое, гниющее, не свое.

Воздух, который он хватал ртом, был ледяным и обжигающим одновременно. Каждый вдох отдавался колющей болью в боку, каждый выдох выходил с хриплым бульканьем — в легких стояла жидкость. Кровь или гной? Не важно. Тело тонуло в себе самом.

Зрение отказывало. Мир распадался на пятна: черное мрака, серое бетона, ржаво-бурое собственного следа на полу. Пятна плыли, сливались, иногда складываясь в невозможные узоры. Ему чудилось, что тени на стенах не просто лежат — они следуют за ним. Ползут по шершавой поверхности синхронно с его жалким движением. Иногда в их размытых очертаниях проступали знакомые силуэты — сгорбленная спина Васильича, квадратная тень Орла с монтировкой, длинная, худая тень Капинина. Они молча наблюдали. Ждали.

Он моргнул — тени исчезли. Осталась только темнота. Или нет? Вон там, у поворота, снова кто-то стоял. Мать? Она смотрела на него и качала головой. Он моргнул еще раз — пусто.

"Бред. Просто бред. От потери крови. От боли. Не смотри на них. Не слушай."

Но слушать приходилось. Звуки были хуже темноты.

Сквозь непрекращающийся высокий звон в ушах пробивалось другое. Снизу, из черной пасти тоннеля, оставшейся позади:

Шлёп. Пауза. Шлёп. Скр-р-рах.

Мягкий, влажный удар о бетон. Пауза. Скрежет, будто кость волокут по наждаку.

Потом еще:

Шур-шур-шур-шур.

Множественное, неторопливое шуршание. Как будто что-то большое, состоящее из множества частей, ползет по стенам и потолку, осыпаясь мелкими камешками и каплями слизи.

Алексей замер, прижавшись к холодной стене, и затаил дыхание, что было равно самоубийству — без воздуха боль в груди вздувалась, грозя разорвать его изнутри. Шуршание на секунду стихло. Потом возобновилось. Ближе.

"Реально? Или в голове?" Он прикусил губу до крови, пытаясь вернуть себя в тело. Кровь на языке была настоящей. Шуршание — тоже.

Это не было галлюцинацией. Это было реальностью этого тоннеля, этого Метро. Оно вынюхивало его. Выслеживало по каплям крови, по запаху страха, по теплу угасающей жизни.

Паника, холодная и липкая, обволокла мозг. Он рванулся вперед с новой силой, и тело взвыло протестом. Что-то внутри — в том самом раскаленном шаре под ребрами — сдвинулось, перевернулось. Острая, режущая боль, такая, что в глазах побелело, ударила по позвоночнику. Он рухнул лицом в пыль, сдавленно застонав. Изо рта брызнула слюна, смешанная с чем-то темным и густым.

Шуршание прямо над ним стало громким, праздничным. Оно знало. Чуяло слабость.

Он лежал, не в силах пошевелиться, и слушал, как смерть ползет по своду тоннеля, чтобы упасть на него сверху. Слезы, горячие и соленые, наконец выступили на глаза, смешиваясь с грязью на лице. Это были не слезы страха. Это были слезы абсолютной, беспомощной ярости. Ярости на собственное тело, которое предало. На боль, которая не отпускала. На этот проклятый тоннель, на всю эту подземную могилу, которая не отпускала свою добычу даже на пороге смерти.

Он не хотел умирать. Не сейчас. Не так. Не став кормом для чего-то, что родилось в гнили.

Стиснув зубы, он уперся локтями в пол и потащил тело дальше. Каждый сантиметр был пыткой. Каждое движение — предательством собственной анатомии. Он больше не человек, пытающийся спастись. Он — кусок мяса, инстинктивно уползающий от ножа. Его мир сузился до треугольного пространства между локтями, грудью и полом. До хрипа в собственной груди. До звука собственных костей, скребущих по бетону.

А позади, в предательской темноте, влажное шуршание и мерные шлепки неотступно следовали за ним, сохраняя дистанцию. Как хищник, играющий с раненой добычей. Зная, что та никуда не денется.

---
В какой-то момент ему показалось, что тоннель начал расширяться. Стены раздвинулись, потолок ушел вверх, в непроглядную черноту. Или это просто зрение окончательно отказало, и тьма стала объемной, живой, дышащей?

Он полз, и вдруг понял, что рядом с ним, по левую руку, кто-то есть. Он повернул голову — никого. Только тень на стене. Но тень двигалась сама по себе, независимо от него. Она была выше, шире, и в ней угадывался силуэт человека с автоматом. Васильич? Нет, у Васильича была другая походка. Этот стоял неподвижно и смотрел.

— Кто здесь? — хрип вырвался сам собой, глупый, бесполезный вопрос.

Тень не ответила. Просто стояла.

Алексей пополз дальше, стараясь не смотреть на стену. Но тень следовала за ним. Он ускорился — тень тоже. Он замер — тень замерла. Потом, когда он уже решил, что это игра уставшего мозга, тень отделилась от стены и шагнула к нему.

Он зажмурился. Открыл глаза — никого. Только шуршание сзади, ставшее громче.

"Бред. Бред. Бред. Здесь никого нет. Только ты и то, что ползет за тобой. Ползи."

Он полз.

---
Сколько времени прошло — час, день, вечность? Время здесь не имело значения. Было только движение и боль. И звуки. Звуки становились все более странными.

Иногда шуршание сзади превращалось в шепот. Он не разбирал слов, но интонации были знакомы — так мать говорила с ним, когда он был маленьким и боялся темноты. «Не бойся, Лёшенька, это просто ветер». Но здесь не было ветра. Здесь был только он и то, что дышало ему в спину.

Потом шепот сменился смехом. Тихим, булькающим, каким-то мокрым смехом, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Смеялось сразу несколько голосов — мужских, женских, детских. Они перебивали друг друга, захлебывались, начинали снова.

— Не слушай, — сказал он себе вслух. Голос прозвучал чуждо, будто не его. — Это не настоящее. Это кровь. Это боль. Это…

Он не договорил. Потому что впереди, в темноте, зажегся свет.

Слабый, теплый, желтоватый — такой бывает у керосиновых ламп в жилых отсеках. И в этом свете стояла женщина. Мать. Она улыбалась и протягивала к нему руки.

— Лёша, — сказала она. Голос был настоящим, живым, таким, каким он помнил его до болезни, до смерти. — Вставай, сынок. Ты уже пришел. Ты дома.

Алексей замер. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Это была она. Точно она. Те же морщинки у глаз, тот же платок на голове, та же усталая, добрая улыбка.

— Мама? — прошептал он.

— Вставай, Лёша. — Она шагнула к нему. — Ты устал. Ты столько шел. Теперь можно отдохнуть.

Он приподнялся на локтях, чувствуя, как боль на секунду отступила, затаилась, уступив место чему-то теплому, разливающемуся по груди. Он почти поверил. Почти потянулся к ней.

И в этот момент сзади, из темноты, раздалось громкое, влажное шлепанье. Очень близко. Почти над ухом.

Он обернулся.

Там, в метре от него, стояло ОНО. Та самая химера из зала. Или другая — он не знал. Она смотрела на него пустыми глазницами, и из ее разинутой пасти, полной обломанных зубов, свисала длинная нитка слизи, качающаяся в такт ее дыханию. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела.

Алексей перевел взгляд туда, где только что стояла мать.

Пусто. Только стена. Только тени, которые снова плясали свой безумный танец.

— Ты не настоящая, — прошептал он, глядя на химеру. — Ты тоже не настоящая.

Она не ответила. Просто стояла и ждала.

Он пополз дальше. Химера осталась позади, растворилась в темноте, но шуршание не исчезло. Оно было везде — впереди, сзади, сверху, снизу. Метро дышало им, переваривало его заживо.

---
В какой-то момент он перестал чувствовать боль. Это было страшнее, чем когда она была. Боль была доказательством, что он еще жив. А когда она ушла, осталась только пустота и странное, отстраненное наблюдение за собственным телом, которое все еще двигалось, все еще ползло, хотя уже давно должно было остановиться.

Он видел себя со стороны: жалкое, окровавленное существо, оставляющее за собой темный след на бетоне. Вокруг него, в темноте, кишели тени. Они подходили близко, рассматривали, трогали его своими невесомыми пальцами, и уходили. Иногда они принимали знакомые очертания — вот Васильич с его вечной самокруткой, вот Старик в своих смешных очках, вот молодой офицер с Павелецкой, все еще вытирающий нос рукавом. Они смотрели на него и кивали. Как будто одобряли. Как будто ждали, когда он к ним присоединится.

— Не сегодня, — прохрипел он. — Не сегодня.

Голос прозвучал тихо, но тени на секунду замерли. Потом рассыпались, исчезли, оставив после себя только тишину и шуршание.

Он полз. И думал о том, что, наверное, это и есть смерть — не чернота, не обрыв, а бесконечный тоннель, по которому ты ползешь, а тени твоей прошлой жизни провожают тебя в путь. И нет конца. И нет выхода. Только движение. Только звук собственного дыхания. Только шуршание за спиной, которое становится тише, отдаляется, затихает.

Или это он сам отдаляется от него?

Он не знал. Он уже ничего не знал.

Только полз.

В никуда.

В тишину.

В свет, которого не было.