Глава 14. Знак

Свет пришёл не внезапно. Он начался как слабое, серое пятно в конце вечной ночи тоннеля. Сначала Алексей подумал, что это очередная галлюцинация, игра воспалённого мозга и отравленного зрения. Но пятно не исчезало. Оно росло, меняя оттенки — от цвета влажного пепла до тускло-свинцового. Оно не было похоже на свет ламп, факелов или аварийных огней. Это был свет снаружи. Чужой, забытый, почти мифический.
Он перестал ползти, уткнулся лбом в холодную землю под рельсами и просто смотрел. Внутри ничего не отозвалось — ни надежды, ни радости, ни даже страха. Было только изумление, тяжёлое и пустое, как камень. Так вот какой он.
Последние метры к свету стали самой трудной частью пути. Тело, которое до этого двигалось на слепом инстинкте, теперь отказалось подчиняться. Каждая мышца кричала о капитуляции. Раненая сторона горела нестерпимо, будто тлеющие угли, вставленные прямо под кожу. Временами сознание отключалось, и он приходил в себя, лёжа лицом в грязи, не понимая, сколько прошло времени — секунды или часы. Но серое пятно света оставалось там, впереди, как единственный ориентир в распадающемся мире. Он полз к нему не потому, что верил в спасение. Потому что другого направления больше не существовало.
Наконец, перед ним открылся ствол вентиляционной шахты, заваленный мусором, но проходимый. Последний рывок — и мир перевернулся. Сдавленная теснота тоннеля сменилась огромным, давящим простором. Свет, хоть и тусклый, сквозь запотевшее и разбитое стекло противогаза резал глаза, заставляя их слезиться. А звук… Не гул вентиляции, не взрывы, не шёпот Скорби. Оглушительная, звенящая тишина. Такая полная, что в ушах завыло от её давления.
Он рухнул на колени, и его вырвало — жёлтой жижей лепёшек из «царь-белка» прямо на жёсткие стебли полыни, пробившие асфальт.
Когда мир перестал кружиться, он поднял голову. И увидел его.
Знак. Стойка покосилась, синяя краска облезла до ржавого металла, но надпись «МОСКВА» читалась. И поперёк неё — кривой, намалёванный от руки красный крест. Конец.
Он не почувствовал ни радости, ни отчаяния. Только ледяную, абсолютную пустоту. Его тело, изуродованное радиацией, измождённое долгим бегством, прошитое пулей в левом боку от стычки на последнем блокпосту, было просто грузом, который нужно было дотащить до этой точки.
Он упёрся руками в землю, встал. Нога подломилась — старый вывих, который никогда не заживёт как следует. Он заковылял. Шаг. Приволакивая левую ногу. Шаг. Правая подгибалась. Он был похож на сломанную куклу, которую небрежно бросили на этой пустой трассе.
Кровь сочилась сквозь пальцы, которыми он прижимал рану. Тёплая, живая струйка на холодной коже. Капля упала на асфальт. Потом ещё одна. Он оставлял за собой пунктирный, угасающий след.
И тогда из глубины памяти, из того самого места, куда не дотянулись яды и страх, сама собой поднялась мелодия. Тихая, надтреснутая. Материнский голос, сплетающийся со скрипом вагонеток на Царицыно.
Губы под маской шевельнулись. Сначала беззвучно. Потом послышался хрип, сипение в мундштук противогаза. Он напевал. Не для кого. Для себя. Для того, чтобы последние шаги были не просто падением, а дорогой.
- Тихо светит месяц в окно...
Шаг. Стекло противогаза запотело от дыхания и крови, брызнувшей изо рта при кашле.
- Глазки твои закрывать пора…
Ещё шаг. Он почти не видел знака, только расплывчатое красное пятно в сером тумане.
- Хоть мы выросли давно...
Правая нога окончательно подкосилась. Он упал на колено, упёрся ладонью в гравий, порезался. Поднялся. Продолжил.
- Для меня ты — дитя ещё...
Мелодия стала слабее, превратилась в шёпот на выдохе. Он уже не пел, а выдыхал слова, каждое — как последнее.
- Плыви... плыви... мой сонный кораблик...
Знак был в десяти шагах. Пять. Казалось, его края вибрируют, растворяются в воздухе. Красный крест плыл перед глазами.
- В страну... под одеялом-парусом...
Три шага. Он вытянул руку, будто хотел дотронуться до холодного металла.
- Я рядом буду... твой тихий маячок...
Два шага. Дыхание превратилось в хриплый свист. В груди что-то рванулось, горячей волной хлынув в горло.
- Чтобы охранять...
Он сделал последний, бессильный шаг. Его сапог чиркнул по основанию знака.
- ...твой... самый... мирный...
Алексей не упал. Он остановился. Всё его тело замерло в последнем, незавершённом движении. Взгляд из-за разбитого стекла был устремлён куда-то сквозь синюю жесть, сквозь красный крест, в ту точку, где, как говорила мать, начинается горизонт.
Песня оборвалась.
Воздух из лёгших вышел тихим, сдавленным звуком, похожим на шорох сухих листьев.
А потом он рухнул. Не сгрудившись, не подобравшись — прямо, как срубленное дерево. Спиной на холодный асфальт. Противогаз с разбитым глазком глухо ударился о камни.
Тишина, которую он нёс в себе, растворилась в большой тишине мёртвого мира.
Он дошёл. Он спел свою песню до конца. И на этом всё кончилось.
Знак «МОСКВА» с красным крестом стоял над ним, немой свидетель того, что из последнего ада метро выполз ещё один призрак. И замолчал.