Вялотекущая трагедия семьи Зелинских

Всех живых существ, от букашки и до человека, объединяет то, что их жизни похожи на ниточку, которую они ткут как паучки от рождения и до того мгновения, когда она уже не ткётся, или обрывается сама по себе или кем-то. И в какие странные и затейливые узоры то там, то здесь, иногда сплетаются несколько таких ниточек в полотне всеобщей истории нашего общества! В полотне, которое, вероятно, ткёт некая мистическая инстанция, о планах которой думают многие, но догадываются лишь те, кому это дано.
 
В 1986 году от меня внезапно, прямо как ДТП, ушла девушка,  которая мне очень нравилась, и на которой я хотел жениться, но я не нравился её матери. Поэтому несколько лет мне всё было как бы не в радость. Звали ту девушку Зелинская Таня, а её мать - Нина Ивановна. И вот, однажды, 18 ноября 1990 года, ко мне домой приходит неизвестная мне девушка, студентка художественно-графического факультета пединститута. И, как ни странно, фамилия у неё тоже была Зелинская.  В то время ей был двадцать один год, звали её Нина, и привела она с собой тоже Нину, свою однокурсницу. Чтобы не путаться, первая среди сокурсников звалась «маленькой Ниной», а вторая, поскольку она была на девять лет старше и немного выше, «большой Ниной». Вторую девушку в этот день я тоже видел впервые. Позже я узнал, что «большая Нина» очень не хотела идти ко мне, что «маленькой Нине» пришлось её долго уговаривать. На тот момент «большая Нина» находилась сразу в двух браках - в одном официальном, и ещё в одном - гражданском.  И оба мужа её не устраивали, как не устраивает ногу туфля не её размера. Может поэтому, на следующий день, «большая Нина» снова пришла ко мне. Мы очень долго и много с ней говорили, и договорились, что она выйдет за меня замуж. Через некоторое время она действительно вышла за меня замуж. Потом родила сына, пожила ещё лет 15 и развелась… Однако эта  история не о «большой», а о «маленькой Нине».

Если бы эту историю я не рассказывал, а показывал вам как кино, то в качестве сопровождающей музыки к ней я бы выбрал, скорее всего, какой нибудь негромкий похоронный марш, с его размеренным настырным пессимизмом, периодически прерывающийся танцем с саблями Хачатуряна. А началась эта история давно. В самом начале двадцатого века.

                                 Бабушка «маленькой Нины»

Это была очень приятная и юркая старушка «из благородных», маленького росточка, но с огромной жаждой поговорить. Сейчас у нас не проблема встретить откровенно богатого деньгами человека, подавляющего тебя своим превосходством в потреблении и в роскоши. А, вот, Антонина Ивановна Шеманская была из той редкой породы людей, которых можно назвать «откровенно богатыми благородством». Обычно с таким человеком как то необъяснимо хочется стать лучше, умнее, чище душой. Однако, хватает и таких людей, которых благородство другого раздражает, вызывая злобную агрессию. И, как ни странно, именно так, с полускрываемой злобной агрессивностью, относились к ней в её семье её дочери и её внучки.

Отец бабушки был землеустроителем, весьма уважаемой в начале двадцатого века личностью. Родилась она в 1906 году в Кишинёве. Училась в самой лучшей женской гимназии этого города. С удовольствием она описывала школьную форму, которую в ней носили - строгое зелёное платьице. Летом, была ещё и соломенная шляпка с небольшими полями, которую зимой они меняли на маленькую, чёрную, меховую шапочку.
 
По долгу службы отца, семье несколько раз приходилось менять место жительства. Кроме Кишинёва они жили также в Крыму, в городе с очень неприлично произносимым  именем - Саки (многие, произнося имя этого города, непроизвольно удваивают звук «с»), и в Одессе. Когда ей было восемь лет, в Одессу приезжал царь Николай II. Она попала в группу девочек, которых отобрали приветствовать царя, размахивая букетиком цветов.  Всю жизнь она гордилась тем, что так близко видела своего царя. Но четыре года спустя  его убили по убедительной просьбе нескольких как бы трудящихся. И те, что его убили, тоже всю жизнь гордились. Но уже тем, что именно они убили своего царя.

Антонина Ивановна очень удачно вышла замуж. Её мужа звали Семён, и он был замми-нистра какой-то промышленности СССР. Оба они были заядлыми коммунистами. Жили в Москве, в прекрасной квартире. В браке она была любима и счастлива. До войны родила двух девочек. Первую - в 1931 году. Будучи фанатами коммунизма, они с мужем дали своей девочке имя, которое придумали сами, слегка переделав псевдоним их коммунистического вождя, Ленина (с ударением на «и»). И тогда им казалось, правда ошибочно, что родилась их девочка под счастливой звездой. Потому, что они не предвидели, что она не только никогда не выйдет замуж, но ещё и останется «старой девой». И ещё, Ленина, имея высшее образование, всю жизнь проработает заурядным химиком-лаборанткой. И даже, что звать её все, всё равно, будут просто «тётей Леной»…   
   
Вторая девочка родилась в 1937. Так ей повезло ещё меньше. В 1938 году мужа Антонины Ивановны арестовали и репрессировали на 10 лет, а их квартиру отобрали. Но на её счастье, к этому времени её отец-землеустроитель построил в Кишинёве, на улице Омской, свой дом, и она смогла вернуться с двумя дочерьми к нему. Благо, бывший до этого румынским, Кишинёв уже стал советским. К сожалению, судьба её младшей дочери была не очень длинной. Во время войны, когда Кишинёв бомбили то ли немцы, то ли наши, она погибла. Было ей в то время всего шесть лет. 

После войны, после десяти лет лагерей, к Антонине Ивановне вернулся из заключения её муж. Живой и здоровый, но не на долго. Во-первых, он должен был ещё какой то срок пожить «на поселении». А, во вторых, там у него появилась женщина, с которой он жил в качестве её мужа. Извинившись перед Антониной Ивановной, он уехал назад, к той женщине. И, как оказалось, уже навсегда. Возможно, даже, так и не узнав, что Антонина Ивановна успела от него забеременеть и родить ещё одну дочку, которую она назвала Лизой.
 
Возможно, эти удары судьбы могли бы сломать любую женщину. Но только не Антонину Ивановну. Ибо была она человек-кремень, марксистка и коммунистка. Как партийный работник с большим стажем, она устроилась на трикотажную фабрику «Стяу Рошие» председателем профкома, и благополучно проработала в этой должности до пенсии. Но и, даже, уйдя на пенсию, она не угомонилась - занималась общественной работой, заботилась о детях и внуках. И прожила 90 лет. Страдая в конце жизни болезнью Паркинсона. А ещё страдая от того, что её отец, землемер, в конце своей жизни заболел параноидной формой шизофрении. Ведь она знала, что это психическое заболевание передаётся по наследству, и ей было страшно предвидеть, что оно может манифестировать в её дочках и внуках. И боялась этого она не зря - с генами передаётся оно всегда, правда, проявляется, в зависимости от обстоятельств, у каждого носителя по-разному. И не знала Антонина Ивановна, рожая свою младшую дочь Елизавету, ещё и то, что с генами ребёнку передаётся ещё и записанный в них жизненный опыт родителя. И потому её дочь Лиза получит, кроме генов матери, ещё и отложившийся в генах своего отца его десятилетний опыт лагерной жизни вместе с уголовниками. Который она, в свою очередь, передаст уже своим детям.   

                Родители и другие члены семьи «маленькой Нины»

Родилась Елизавета Семёновна в 1948 году. Была она бойкой и весёлой девочкой - как все. Но в пятнадцатилетнем возрасте у неё появились первые признаки атрофии челюстно-лицевого нерва с левой стороны. Несмотря на предпринимаемое лечение, болезнь прогрессировала. Левая щека обезображивалась всё сильнее и сильнее, поскольку мышечная ткань на ней практически отсутствовала. Пытались пересадить на эту щеку мышечную ткань с других участков тела, однако результат операций был минимальный. Помимо прочего, добавились ещё и шрамы от этого хирургического вмешательства. Шанс стать женщиной, привлекательной для представителей противоположного пола, становился всё призрачнее. Поняв это, она попыталась покончить с собой. Но её спасли. Выход из депрессий она нашла в учёбе. Поступила в мединститут. Стала стоматологом. Эта работа позволяла ей целый день быть с марлевой маской на лице, скрывающей изуродованную болезнью левую щеку. Училась в институте яростно, отдавая учёбе всю себя. В первый же год работы, запатентовала два открытия в области стоматологии.
 
После смерти отца Антонины Ивановны, в его большом доме осталось три женщины - Антонина Ивановна и её дочери – Ленина и Лиза. Правда Ленина через некоторое время из дому ушла. Работая после института в химлаборатории, она получила отдельную однокомнатную квартиру. И поэтому несколько комнат Антонина Ивановна стала сдавать квартирантам. Обычно на квартиру она брала одиноких мальчиков студентов. 

Одним из таких квартирантов был студент автодорожного техникума Григорий Зелинский. В Кишинёв он приехал, покинув своё родное село в Единецком районе. В столице ему понравилось. Возвращаться домой, на самый север Молдавии, возвращаться в многодетную семью, где, кроме него было ещё восемь братьев и сестёр, ему не хотелось. А самый лёгкий путь к этой цели был - жениться на девушке с жильём в столице. В доме, где он снимал квартиру, были две такие потенциальные «невесты». Правда, Ленина была на 14 лет старше, а у Елизаветы было обезображенное лицо. Зато она была на три года моложе, и он остановил свой выбор на ней. Когда он посватался к Елизавете, она прекрасно понимала, что интерес у него к ней чисто меркантильный. Но это был её реальный шанс выйти замуж. А, ведь, другого шанса могло и не быть! И она согласилась.

Первую свою дочь, «маленькую Нину», Елизавета родила в 1969 году. Ещё учась в мединституте, и не делая на эти роды перерыв в учёбе. Закончив мединститут, она в тот же год, вместе с мужем, поступает в Политехнический институт. Три года она водила его за руку на занятия, делала за него все его контрольные и курсовые работы. Когда он научился всё делать сам, она вернулась в медицину. Но затем к нему пришёл аппетит, который всегда приходит во время еды. Получив вузовский диплом, Григорий Зелинский захотел к своему высшему образованию добавить ещё и автомобиль.
 
За время его учёбы в институте Елизавета Семёновна успела родить ещё одну дочку - Владу. Но желание мужа - для неё закон. И она едет с мужем и дочкой Ниной на три года в Сибирь, на строительство БАМа, оставив Владу Антонине Ивановне. В посёлке, где они жили, Елизавета Семёновна была единственным врачом. Поэтому ей приходилось лечить жителей посёлка от всех болезней, и даже принимать роды. Рассказывая об этом периоде своей жизни, она всегда с гордостью добавляет, что ни один из её пациентов в то время не умер.   
 
Вернулись в Молдову они с машиной. Через некоторое время Елизавета Семёновна ро-дила ещё и сына Андрея. Того сына, которого они ждали с Григорием и в первую беременность, и во вторую... На своего сына они изначально возлагали большие надежды, верили, что он будет вундеркиндом. И в пять лет он уже был первоклассником. Но учился средне. А в двенадцатилетнем возрасте у него начались истероидные припадки. По просьбе матери я поработал с ним как психотерапевт. Припадки прекратились. Идя по проторенной матерью дорожке, семнадцатилетний Андрей, вместе с сестрой Владой, закончили трёхмесячные курсы зубных техников. Но дальше по этой дорожке он не пошёл. Когда ему было 18 лет, забеременела девушка, с которой он гулял, и её родители, крутые предприниматели, заставили его на ней жениться. А они были очень богатые. Ещё бы! У них по Кишинёву было 18 точек по продаже жвачки! Каждый вечер на их машине Андрей объезжал эти точки, забирая товар и выручку, а утром снова развозил товар.

Родители его невесты устроили роскошную образцово-показательную свадьбу в одном из лучших ресторанов Кишинёва. Зелинские пытались её саботировать, но раскошелиться на 800 долларов им всё-таки пришлось. На свадьбе было 120 гостей. Но со стороны жениха их было всего двое - его мать, Елизавета Семёновна, и его сестра «маленькая Нина». Там же, на свадьбе, общение этих семей и закончилось. И особо к нему не стремилась ни та, ни другая сторона. Андрей теперь жил в семье тестя. У них родилась дочь, которую никто из семьи Зелинских ещё не видел. А ей уже шесть лет. К слову, жена Андрея, несмотря на свой юный возраст, уже больна сахарным диабетом. И уже инсулинозависима.

- А такие долго не живут! - с нескрываемым злорадством разглашает эту семейную врачебную тайну Елизавета Семёновна.
 
Самым непонятным существом в этой семье была её дочь Влада. Худая, полностью ли-шённая каких-либо женских достоинств. Абсолютное отсутствие женской привлекательности даже в юном возрасте. При этом, она всё время курит, напоминая присосавшегося к сигарете глиста. Зато в её, обтянутом бледной кожей, скелете бурлит неиссякаемая энергия параноидных идей. Всё время она всех в чём-нибудь подозревает, и от всех, кто попадается ей под руку, что то требует. С возрастом она становится всё невыносимей и невыносимей...

С рождением Андрея начался период стабильности в семейной жизни Зелинских. Елизавета Семёновна, работая стоматологом, растила детей. Но, как ни говори, а жить с женщиной, лицо которой обезображено, Григорию Зелинскому было тяжеловато. И он, проблемность своей основной семьи, компенсировал ещё одной семьёй, тайной. Когда у него было свободное время, он заходил к одной женщине, жившей неподалеку от них. При этом разводиться ради неё, и платить 50% алиментов на детей Елизаветы, он не хотел. Та всё знала и понимала, стараясь его по-женски утешить. Может быть, она на что то и надеялась, но ничего пока от него не требовала. И даже родила ему двоих детей. 
 
Тем временем началась перестройка, требовавшая от людей накапливать первичный капитал. Примитивная перепродажа чуть дороже удачно, по случаю, купленного, то, чем занимались в то время многие, и он в том числе, давала ему слишком скудный доход. Поэтому Григорий Зелинский уехал на заработки в Россию, в город Орёл. Два года он жил там вне семьи орлом одиночкой. Возможно, что в этот период у него были и там какие-то женщины. Но когда он вернулся, хотя он и купил в дом мебель - стенку, от своей семьи он как-то заметно отсох, а точнее, произошло его от неё отчуждение. Женщины от него успели отвыкнуть, и пришли к убеждению, что его вклад в благосостояние семьи слишком иллюзорный.
 
А ему было ещё только 53 года, и у него даже завязались близкие отношения с интересной 32-летней женщиной. И эта женщина согласна была связать с ним свою судьбу. Но, к несчастью, она не имела квартиры. Григорий попытался с женой договориться как-нибудь «по-хорошему» о разводе и разделе имущества. Но однажды вечером, вернувшись с работы, он не смог попасть в дом. И понял, что замок входной двери поменяли, и увидел, что все его личные вещи сиротливо лежат неупорядоченной кучей возле калитки. В страхе, что может пойти дождь, и они намокнут.
 
Он подал в суд на развод и на раздел имущества. Развести то их развели, и относительно быстро, а вот раздел имущества был бесконечно долгим, с множеством судебных заседаний.

Квартиру со своей кандидаткой в жёны он снял в соседнем доме, у их дальней родственницы - одинокой старушки. Для него это было очень удобно - можно было наблюдать за всем, что происходило за забором, в его бывшем доме. Так между Григорием Зелинским и его бывшей семьёй началась самая настоящая гражданская война. И длилась она около трёх лет.

Григорий Зелинский пытался получить от них хоть что нибудь, но тщетно. Позиция Елизаветы Семёновны была категоричной - квартирантом с чемоданом ты пришёл в этот дом, с тем же чемоданом должен из него и уйти. Ни щепотки из совместно нажитого имущества бывшему мужу! Они продали даже его автомашину, пришедшую за двадцать лет в состояние рухляди. В доказательство своих прав на часть дома, он представил суду тетрадку, в которой все годы супружеской жизни он скрупулёзно заносил всё, что делал по этому дому. Разумеется, что этим он ничего не добился, разве что неприятно поразил свою бывшую жену.

В это же самое время, под давлением родни своей жены, начал требовать свою долю в разделе недвижимости и их сын Андрей. Был ещё и третий претендент на дом по улице Омской - тётя Ава, или Августа, жена младшего брата Антонины Ивановны. По завещанию отца Антонины Ивановны её младшему брату в доме на улице Омской отходило 6 квадратных метров. Эта тётя Ава жила в Москве, в прекрасной квартире. И она не собиралась на своих законных шести метрах ставить железную кроватку, и сдавать её какому-нибудь бедному студенту за доступную плату. Но что её, то её. За то, что она написала на свою долю наследства отказную, им пришлось таки дать ей 800 долларов. 

Воевал Григорий Зелинский со бывшей семьёй в основном мелкими гадостями. То дох-лую кошку во двор к ним закинет, то доносом напустит на них налоговую инспекцию или проверяющих с санэпидстанции. Когда то он сам установил в доме розетку, ток в которой шёл мимо счётчика. Так теперь он об этой розетке сообщил в Энергосбыт. И, тем не менее, женщины в его бывшей семье стойко держали оборону, и не сдавались. Поставив на окнах решётки, они превратили свой саманный пятикомнатный дом в подобие женской крепости.

И вот однажды, в знойный летний день, все они ели за большим, купленным ещё до революции, старинным столом, вдруг послышался глухой шлепок. Все вскочили. Оказалось, что к ним в комнату через открытую форточку влетел полиэтиленовый мешочек, наполненный какой то тёмно коричневой массой. При ближайшем рассмотрении масса оказалась каловой. Часть её вытекла на пол и дурно пахла. Очищая комнату от залётных фекалий, все громко возмущались, проклиная всуе Григория Зелинского. И они ещё не успели вспомнить, что завтра у них очередное заседание суда с ним по разделу их имущества, и ещё не решили, как на нём будет удобней излить своё возмущение его выходкой, пусть даже в установленной Законом форме, как во двор к ним вбежала другая квартирантка из вражеского дома с криком:

- Ваш Гриша умер!
 
Ему было 56 лет, и таким оригинальным образом, уходя в мир иной от второго инфаркта, он простился со своей бывшей семьёй. Первый инфаркт был 10 лет назад. Но тогда Елизавета Семёновна самоотверженно бросилась на борьбу с ним за спасение мужа. И даже спасла.

                Борясь с борбическим борбом,               
                он в стенке дырку делал лбом.

Делать то он делал, но стенка оказалась крепче его лба, да и «дырка» образовалась не в стенке, а в его сердце.

На похоронах  Григория Зелинского его бывшую семью представляли те же, что и на свадьбе сына Андрея - бывшая жена Елизавета Семёновна, и осиротевшая дочь Нина. Они были крайне сдержаны в проявлении своих чувств. Убивалась же в рыданиях какая то неизвестная им женщина. Возможно, это была та женщина, на которой он собирался жениться. А может быть, это была та женщина, которая родила ему двоих детей, и которых они никогда не видели.

Кстати, на поминках их отравили вином. «Маленькая Нина» выпила немного, поэтому она отделалась лишь рвотой и недомоганием. А, вот, Елизавета Семёновна выпила побольше, и несколько дней провела в реанимации под капельницей. Чуть не умерла, как в мечте всех влюблённых - в один день со своим мужем, пусть уже и бывшим.
 
                Сама «маленькая Нина»

Сначала вы упираетесь в её внимательный взгляд. Не добрый и не злой, скорее вопрошающий. Когда она была значительно моложе, она была необычайно смешливой. Смеялась от любой шутки, от любого анекдота. Даже примитивного. Но постепенно становилась всё более и более как бы затравленно обиженной. У неё всегда было нормальное женское тело, хоть и с психикой прыщавого юнца, которого не любят девушки. И боязнь влюбиться, чтоб ненароком не стать чьей-то жертвой. И, тем не менее, она очень хочет, чтобы её полюбили, правда, обязательно с гарантией, что это действительно так. При этом, понимая, что это скорее фантастика, или «мечтать не вредно». 
 
Когда она родилась, если вы помните, её родители очень хотели мальчика. Так она всегда производила это впечатление. Своими манерами и поведением. Тем более, росла она в сугубо женской компании, в которой был зверский голод на мужскую любовь. Даже её бабушку, Антонину Ивановну, любили только до тридцать восьмого года. И «маленькая Нина» разрывалась между, иметь впечатление мужчины, которого этим женщинам не хватает, и хотеть для себя мужчину, которого ей иметь тоже не совсем везёт.
 
И если посмотреть, что она любит делать, так вам покажется, что это не совсем та девушка, которая должна когда-нибудь выйти замуж, ибо имела она привычки, которые имеют скорее женихи. Она всегда одевала брюки с карманами внутри, в которые засовывала свои руки, громко говорила, и её лицо, не знало, что такое косметика. И ещё эта «маленькая Нина» была такой авантюристкой, что в это трудно будет поверить. От неё можно было ожидать всё. Она звонила по телефону в полицию, требуя забрать труп, который лежит на их улице и мешает. Но когда полиция приехала, этот «труп» сразу проснулся. И потом очень долго пытался протрезветь. Сближалась, разговаривая с бандитами, она до такой степени, что те уже считали её одной из «своих»… Ходила за помощью к известному криминальному авторитету «Зелёному» (Валерию Ротарю), державшему в страхе, пока в 2000 году его не убили, весь Кишинёв, и жившему недалеко от их дома. Изображала как её знакомый, контуженный ветеран-афганец, делился с ней тем, «как он хорошо умеет убивать людей». И её родные это представляли, и у них «начинался инфаркт». И каждый день они ждали увидеть её бездыханный женский труп. 
 
А ещё она играла в игру, которую называла «коллекционировать хаты». Суть этой игры заключалась в том, что разговаривая с какой-то из своих соучениц, или даже с полузнакомой женщиной, она ненавязчиво добивалась, чтобы та пригласила её к себе в гости. И число таких «хат» становилось у неё всё больше и больше. И потом она каждый раз с гордостью рассказывала, где на этот раз ей удалось побывать, и чем её там угощали.

В 1991 году, когда Советский Союз разваливался, а Молдова, в это время, ещё и браталась с Румынией, она просто так, со своей подругой и старым советским паспортом, заехала вглубь Румынии. И, не имея национальной румынской валюты, они попытались продать что то из своих вещей, и оказались в румынской тюрьме за торговлю в неположенном месте. Правда, через две недели румыны их освободили и дали вернуться в Кишинёв. 
 
Она имела море энергии, но варилась в своём соку, и была, я бы сказал, «белой вороной». В школе всегда она была отверженной. Иногда её били. Причём, всем классом. Учителя тоже её не любили. Среди них всегда находился гад, который к ней придерётся и оставит на переэкзаменовку, или, как говорили тогда, «на осень». И это при том, что была она легко увлекающейся натурой, легко идущей на контакт. Но, всё равно, люди её не любили, и она отвечала им взаимностью. Правда, старалась, чтобы это было не очень заметно, и тайно ждала, что когда-нибудь всё же придёт тот, кому она будет безусловно нужной.
   
Но пока к ним пришла только перестройка. И тут женщины её семьи вспомнили, что они жертвы сталинских репрессий, и что им должны вернуть назад их московскую квартиру, отобранную в 38-ом году. Тётя Ленина и Елизавета Семёновна писали в Москву длинные письма - «Верните нам наше законное жильё, мы опять будем там жить». Но хитрые московские чиновники ответили, что не могут, так как указанного дома уже не существует, потому, что его снесли. И тогда «маленькая Нина» решила сама съездить в Москву, поискать их семейную справедливость. И даже, может быть, найти, как её папа в Кишинёве, себе московского мужа. Но в Москве она нашла не столько справедливость, сколько новую проблему, где ей спать. Но Бог послал ей хостел с двухярусными кроватями, в котором ночью можно спать, а днём делать свои дела. Правда, хостелы имели неудобства - ночью тебя видят слишком много глаз, а твои уши - слишком много слышат. И не всегда на русском. И каждой ночью за перегородкой:

                Слышится «вжик» та «вжик», «вжик» та «вжик» -
                это скользит по таджичке таджик…   
 
И через какое-то время «маленькая» Нина сама стала спать в этом хостеле с таджиком, который в очень солнечном Таджикистане имел жену и двое, а может и больше, детей, но в Москве он был совсем один. И ему не хватало какой-нибудь жены, а «маленькая Нина» была для него женщиной, которой не хватало какой-нибудь любви, и она у этого таджика её нашла. У него, конечно, было таджикское имя, но ей удобнее было называть его Димой, произнося это имя с очень неожиданной для неё нежностью. Он ходил зарабатывать деньги на те же новостройки, на которых «маленькая Нина» убирала за деньги строительный мусор. Он делал там в квартирах электрическую проводку, и почти все заработанные деньги отправлял своей жене и детям. Но московские, тогда ещё милиционеры, делали ему проблему маниакальным желанием посмотреть его документы и попросить у него как можно больше денег для себя лично. И поэтому они ему не нравились, и он их патологически боялся. И, вместо него, по его делам и в магазины ходила в Москве «маленькая Нина». Даже отправляла его деньги его таджикской жене. Но однажды ему не повезло, и милиционеры таки узнали, что он не имел эти документы, и, оскорбив его нерусским словом «нелегал», депортировали назад к жене и детям.

Занимаясь хождением по чиновникам, справедливость в квартирном вопросе «маленькая Нина» не нашла - документы её бабушки на квартиру чиновники где-то потеряли, но она нашла себе хорошую работу - ходить с сумкой книг, и продавать их тем, кому нравится читать. Так она стала дистрибьютором. В то время книги ещё читали. Даже стоя в вагоне метро… Я сам это видел. Но не все подряд в Москве такие. Покупателя книг ей надо было ещё найти. А может даже, найти такого, лучше москвича, который купит книгу и которому она понравится, и он позовёт её замуж. И однажды «маленькой Нине» показалось, что она его нашла.

Как-то сидя в кафе у окна, «маленькая Нина» ела чебурек и увидела припарковавшийся автомобиль, из которого в кафе зашёл симпатичный, на её взгляд, молодой человек, и не-произвольно задержала на нём свой взгляд. Возможно, он это заметил, и стал её разгляды-вать в ответ. Потом пересел к ней за столик и начал знакомиться:

- Можно? Меня Юра. А Вас?

- Нина.

- Откуда приехала? Где живёшь?

- Из Кишинёва. У дальних родственников - на всякий случай соврала Нина.

- Работа есть? Платят нормально?

- Я дистрибьютор, продаю книги с рук. Хватает.

- Ну… Разве ж это работа? Муж есть? Дети?

- Мужа нет, я свободна. Детей тоже пока не родила.

- А как дела со здоровьем? Хронически больных родственников в семье не было?

- Да вроде нет - на всякий случай опять соврала Нина, вспомнив прадедушку-земле-мера, параноидного шизофреника - я спортсменка, занимаюсь лёгкой атлетикой, бегом.

- Прекрасно - отреагировал Юрий, и взгляд его подобрел.

«Как-то странно он меня «снимает». То ли, на ночь, то ли хочет предложить мне работу… - подумала Нина. - Но что-то в глазах его слишком мало похоти».

 - Думаю, ты мне подходишь ; продолжил ошарашивать её Юрий. ; У меня к тебе пред-ложение, от которого глупо отказываться. Хочешь заработать десять тысяч баксов? 
 
Видя её заинтересованное молчание, он продолжил:

- У меня всё по чесноку, с заверенным у нотариуса договором. Дело женское. Надо родить моему клиенту здорового ребёнка. Я всё беру на себя. Мои клиенты хотят иметь детей. Но не могут. Имеют некоторые проблемы.

- Как родить ребёнка? Ты что, хочешь, чтобы меня трахал твой клиент?

- Это не понадобится. Про ЭКО слышала?

- ЭКО?

- Тебе всё сделает гинеколог в клинике. С тебя яйцеклетка, с клиента немного сперматозавров. Вынашивать будешь как королева ; в съёмной квартире. Питание, проживание и медицинский контроль ; за счёт заведения. Родишь, получай деньги и возвращайся к себе в солнечную Молдавию богатой невестой…

У «маленькой Нины» от неожиданности спёрло дыхание. Ведь она уже мысленно вышла за него замуж. И даже представила, как родит от него троих детей. И как они будут жить в его московской квартире. И как он будет возить её на своём, стоящем за окном, автомобиле. И ей не надо будет таскать эту тяжёлую сумку с книгами, которые кто-то ещё захочет купить…

И тут у «маленькой Нины» случилась фрустрация. И она закипела, как чайник со свистком, который, наполнив водой, поставили на газ, и про него забыли. И лагерный опыт её дедушки вырвался из её генов манифестом неожиданно разбуженной зэчки:

- Ах, ты, сучара, за кого ты собрался меня иметь? Я тебе что, проститутка, чтобы рожать за деньги? Ты маму мою видел? Сам будешь у меня рожать! - почти мужским голосом не слишком вежливо заорала на всё кафе «маленькая Нина».

- За какую ещё проститутку? Окстись! Проститутки не рожают! - и тут Юра понял, что суррогатную мать своим клиентам он ещё не нашёл.

- Хайло своё закрыла! Пискнешь, найду и в асфальт закатаю! - прошипел он весьма популярную в те девяностые годы мантру.

Однако, увидев, что все в кафе настроились слушать их концерт, кинул официантке не-сколько ассигнаций, и спешно укатил, окатив на прощание «маленькую Нину» злобно-разочарованным презрением.

- Найдёт он меня, гад! Держи карман шире! - подумала сперва она. - А если он имеет связь с теми, кто крышует хостелы? - подумала Нина ещё раз, уже более осторожно. И тут ей почему-то очень сильно захотелось купить билет на поезд Москва-Кишинёв. 
 
Кстати, работавший замминистром, генетический папа Елизаветы Семёновны передал со своими генами ей, и её детям, не только лагерный опыт общения с зэками, но и навыки «крепкого хозяйственника, строившего в Москве, до своих лагерей, нам коммунизм». И они проявились в том, что в своём доме на Омской она сделала стоматологический кабинет и, сделав себе рекламу «сарафанным радио», лечила за деньги людям зубы, не впутывая в свои дела налоговые органы. И потому, когда я не совсем удачно упал с велосипеда, и моим зубам понадобилась помощь, я пошёл за ней к Елизавете Семёновне, как к знакомой, которая сделает то же самое, что и в поликлинике, но немного дешевле. Но, возможно, пока её папа был репрессированный, сибирские морозы сделали ему в генах мутацию ; делать зубы у неё дома было несколько больней, чем в поликлинике, и пломбы почему-то слетали с них через несколько дней. И мне пришлось всё-таки вернуться в поликлинику, к незнакомому зубному. Ибо понял, что так они целее будут.

И я бы не сказал, что только этим улица Омская украсила мне память. Свои первые три месяца жизни в Кишинёве я провёл именно на улице Омской. Я снимал комнату у одного школьного учителя в его доме, который стоял на ней. Он был худощав, добродушен и очень доброжелателен. Но через несколько лет я встретил его жену, которая была полной ему противоположностью, и она рассказала, что он торопился перейти через улицу Алба Юлия, но был неосторожный. И проезжавший по этой улице пустой грузовик снёс ему голову.

Но и это ещё не всё. Эта Омская улица была узкой, и на ней был чугунный канализационный люк. И однажды он стал раздражать прохожих, потому, что забился, и из-под него текла вода. Когда его открыли, открылась также и история, которая целый месяц волновала весь Кишинёв. В молдавском телевидении была всем известной диктор Елена Стрымбану. Она была комсомолка и красавица. Поэтому её хотели много мужчин, но у неё был богатый муж и молодой любовник, который был просто сволочь. Он захотел иметь не только её, но и с неё деньги за то, что никому не скажет, что он ею пользуется, как доступной женщиной. И она молоточком для отбивных сделала из него отбивную, отчего он умер прямо у неё в доме, который тоже стоит на Омской. И чтобы не огорчать мужа неприятным контентом, она спрятала труп любовника в этом канализационном колодце, и накрыла его чугунным люком. И с тех пор остроумные кишинёвцы стали называть молоточек для отбивных «стымбанчиком».

Дедушкины гены сделали «маленькую Нину» тоже индивидуальным фабрикантом, а точнее, художником-предпринимателем. Она задумала наполнить молдавский народ своими самодельными «жостовскими подносами». Заняв немного денег в молдавском банке, она заказала в ПМР, кто не знает, так это Приднестровье, три тысячи штампованных металлических заготовок для них по ещё советским ценам, то есть за копейки, и принялась их расписывать своими кричащими узорами на чёрном фоне. Если бы Пикассо узнал о такой наглости «маленькой Нины», он выпил бы с горя стаканчик цикуты, и умер бы в своей Испании под красивым апельсиновым деревом. И художников в Жостово хватила бы кондрашка, если бы они увидели, что за «жостовские подносы» появились в Молдове. Но  они их не увидели. «Маленькая Нина» сдавала свои подносы в молдавские магазины на продажу. И сначала молдаване их даже покупали. В основном те, которые не только говорили по-русски, но и имели русские корни в своих генах. Но постепенно такие покупатели иссякли, а любители брынзы, плацинд и мамалыги предпочли что-то более традиционно молдавское, более дешёвое. Потому, что теперь они стали наконец-то государственно свободными, правда и самыми бедными в Европе.

Хотя ещё не так давно, когда молдаване были внутри Советского Союза, а Кишинёв был «мой белый город ты цветок из камня», молдаване были относительно богатые и процветающие, ибо имели деньги, продавая свои овощи и фрукты, вино и виноград миллионам жителей Советского Союза. Но затем они захотели иметь денег ещё больше, и, получив свободу от Союза, потеряли эти деньги, и всей Молдовой поехали на Запад зарабатывать там «евры». И присылать их в Молдову тем, кто в ней ещё остался сторожить недвижимость и вино-градники ; бедным старикам и детям. Чтобы те могли купить себе еду и одежду в сэконд хэнде. И выбрать себе из чиновников немного молдавских депутатов. Но «маленькой Нине» такая трансформация не понравилось. Молдавский виноград стал ей слишком кислым. Она с матерью продала свой дом на улице Омской, и, подхватив с собой подозревающую всех и всё, горящеглазую глистоподобную Владу, укатила этой яростной женской тройкой за новым невероятным счастьем на Урал. И вот уже лет 15 от них ни слуху, ни духу.