Ниновка далекая и близкая Глава 49

 После бунта в селе воцарилась тишина — не мирная, а настороженная. Казаки, присланные для усмирения, уже ушли, оставив после себя вытоптанные огороды и страх в глазах. Но пришла весна, и мужики, еще вчера грозившие помещичьим усадьбам, вышли в поле.

Сев начинали с молитвы. Несмотря на злость на власть, к земле относились как к святыне. Выходили в поле в чистых белых рубахах, босые — чтобы чувствовать, прогрелась ли «кормилица».

Главной бедой после бунтов была нехватка лошадей (многих забрали за недоимки или покалечили в стычках). В Ниновке часто можно было увидеть, как в плуг впрягались по двое, а то и всей семьей помогали тянуть борозду, если единственная кобыла пала.

На полях стояла необычная тишина. Раньше пели песни, перекликались. Теперь же работали хмуро. Каждый понимал: хлеб - это единственное, что отделяет их семьи от голодной смерти и окончательной кабалы.

Матрёна видела, как по высокому косогору шел Герасим. Кузнец, оставив на время молот, сам взялся за соху. Его движения были мерными, как маятник старых часов.

- Земля-то, Матрёна, она обиды не помнит. - бросил он ей, когда они встретились у межи. - Человек человеку - волк, а пашня - она мать. Как поклонишься ей, так и отдаст.
             
Герасим сеял «с руки». Через плечо - лукошко (севалка) из липового лыка. Широким, щедрым жестом он бросал зерно в подготовленную почву. Зерна золотистым веером ложились в чернозем. В этом жесте было что-то библейское: вчерашний бунтарь сегодня становился созидателем.

Солнце едва выкатилось из-за Корочанских высот, а на ниновских полосах уже вовсю кипела работа.

Матрёна, подвязав подол, чтобы не путался в высокой траве, несла Герасиму узелок с нехитрым завтраком. Кузнец стоял у борозды, опершись на соху, и тяжело дышал.

Бог в помощь, Герасим! - окликнула она его ещё издали. - Присядь-ка, переведи дух. Нешто можно так убиваться? Гляди, сердешный, совсем почернел лицом.

Кузнец обернулся, вытирая пот со лба.

- Слава Богу, Матрёна, слава Богу... - прогудел он. - Та какое там «присядь»?

Он присел на краю межи, развязал узелок. Понюхал свежую краюху.

— Хлеб-от пахнет... - вздохнул и проговорил. - А ведь зимой думали - всё, пойдём с сумой по миру. После того, как казаки амбары-то трусили, думал - и сеять нечего будет.

— Дак ведомо, — запричитала Матрёна, присаживаясь рядом. — У нас у вдов-то вовсе выгребли. Благо, мир помог, по горсти наделили. А ты, Степаныч, почто один? Где ж твои помощники?

- Та куды там... Какие у меня помощники?  Вот и тяну сам помаленьку. Тяжело нынче, Матрёна. Гляди, как народ притих. Раньше, бывалоча, мужики на полосах и приахнут, и песню зачнут, а теперича — ровно тени бродят. Злые все, насупленные.

- Дак за то и злые, что обиду за пазухой держат. — Матрёна понизила голос.

- Вчерась у колодца бабы сказывали, мол, приказчик из экономии опять грозился: дескать, кто на барщину вовремя не выйдет - у того потраву устроят.

Герасим вдруг перестал жевать. Глаза его сузились.

- Потраву, кажешь? - он медленно поднялся, и в руках его затрещала деревянная рукоять сохи. - Пущай попробует. Мы уже не те, Матрёна, что в пятом годе были. Тогда нас на испуг взяли, а теперича мы - учёные. Земля эта потом нашим полита, костьми дедовскими уложена. Не отдадим.

Он поглядел на свою широкую ладонь, изрезанную шрамами от окалины.

- Ты, Матрёна, иди. Коз со двора выгоняй, покуда роса не сошла. А я допашу. Коли Бог даст, к вечеру управлюсь. Главное — зерно в землю бросить, а там оно само разберётся, чья правда.

Земля-то — она ж, девка, ждать не станет. Нониче в ночь дождь припустить может, надо поспеть зерно прикрыть.

Над полем поплыл тяжёлый стрёкот — это на дорогу, поднимая пыль, выкатилась лёгкая рессорная бричка. Приказчик, Дягеля, в люстриновом пиджаке и в щегольской фуражке, натянул вожжи прямо напротив полосы Герасима.

Матрёна так и замерла с пустым узелком в руках. Сердце у неё ёкнуло, забилось под кофтой испуганной птицей.

- Эй, кузнец! - звонко, свысока крикнул приказчик, не слезая с брички. - Чего борозду кривишь? Или с похмелья после бунтов-то никак не очухаешься?

Герасим не шелохнулся. Он стоял, положив тяжёлые руки на соху, и смотрел в землю, словно не слышал. Только плечи его, широкие, как ворота, чуть вздрогнули.

- Я к тебе обращаюсь, Герасим! - закипая, крикнул приказчик. - Гляди у меня! Выгоню с надела, в экономию пойдёшь за палочки работать. Ишь, моду взяли - молчать! Думаешь, на вас управы нет?

Герасим медленно, будто через силу, поднял голову. Глянул исподлобья — страшно, тяжело.

— Ты, мил человек, коней-то придержи, — глухо, с характерным ниновским «г», проговорил кузнец. — Пыль-то на зерно летит. А зерно — оно божье, оно чисту воду любит, а не твой гонор.

Приказчик аж приподнялся на сиденье, плетью по сапогу прихлопнул:

- Ты как с начальством разговариваешь, морда сиволапая? Забыл, как в волости на конюшне пороли?

Тут Матрёна не выдержала, сделала шаг вперёд, заслоняя Герасима полой платка:

- Да помилуйте, барин! Какое там начальство... Человек с утра не пивши, не евши, землю ковыряет. Вы б ехали своей дорогой, не гневили б народ. Видите - так у всех на душе накипело, ровно в котле.

- Ты не лезь, баба! - огрызнулся приказчик, но плеть опустил. Видать, почуял не та минута, чтобы характер показывать. Мужики на соседних полосах тоже начали разгибаться, опираться на заступы, поглядывать в сторону брички. Тишина над полем стала колючей.

Герасим шагнул к самой дороге. От него пахло землёй, честным потом и старым железом.

- Ты вот что, Иван Пантилеевич, - сказал он, обращаясь к приказчику по имени-отчеству, но без всякого почтения. - Ты нам не грози. Мы своё отбунтовали, теперича работаем. Но ежели ты за старое примёшься - недоимки выбивать или землю обрезать — так имей в виду: соха-то у меня деревянная, а сошник — стальной, моей работы. И рука у меня, как видишь, не дрожит.

Приказчик побледнел, дёрнул вожжи.

- Ну, добро... - прошипел он. - Попомним мы тебе эту «сталь», Герасим. Попомним.

Бричка сорвалась с места, обдав Матрёну и кузнеца едкой серой пылью. Когда стук колёс затих, Матрёна перекрестилась:

- Ой, Герасим... Беда будет. Совсем ты его осерчал.

Герасим наклонился, поднял горсть развороченной земли, растёр её между ладонями и посмотрел, как она осыпается в борозду.

- Беда, Матрёна, это когда земля пустая, - спокойно ответил он. - А приказчик... он как ворона: покаркает и улетит. Помоги-ка лучше соху развернуть. Мне ещё вон до того кургана дойти надоть, покуда месяц не вылез.


     Продолжение тут:http://proza.ru/2026/02/10/884