Слепой проводник

Тьма в пустыне была не просто отсутствием света — она была его противоположностью. Плотная, вязкая, как чёрная кровь. Она проникала в легкие вместе с песчаной пылью и скреблась под веками. Александр начал дышать мелкими, паническими глотками. Он не шёл — он пробирался сквозь неё.

Его прежний мир был разорван тревогой. Новый мир оказался населён невидимыми чудовищами.

Каждый шорох под ногами — не просто песок. Это могла быть змея, косящаяся слепыми глазами в темноте, готовясь впустить яд в его тело. Треск ветра в ушах превращался в дыхание чего-то крупного, крадущегося за ним по бархану. Он чувствовал на своей спине липкий холод — будто на него смотрела голодная гиена, её вонючая слюна вот-вот капнет, а острые клыки вонзятся в его шею. Тьма кишела незримыми скорпионами, чьи хвосты с ядом лишь ждали его неверного шага.

Но хуже хищников была бездна. Бездна внутри. Его память.

Он помнил, что в этой пустыне есть разломы. Ущелья, внезапно разверзающиеся под ногами. Провалы, затянутые песком-ловушкой. Его каждый шаг был русской рулеткой. Он выносил ногу вперёд и замирал, слушая: не посыплется ли вниз камень, не раздастся ли эхо падения в пустоту? Его мышцы свело от постоянного напряжения. Он представлял себе это падение в ничто — сначала невесомость, отчаянный взмах рук в пустоте, а потом — удар о невидимые скалы. Мучительная смерть на дне чёрной ямы, куда не доходит ни свет, ни звук. Он хоронил себя заживо в каменном гробу мироздания.

Он уже не молился о спасении. Он молился о том, чтобы его смерть была быстрой. Чтобы гиена перегрызла горло, прежде чем начнёт есть. Чтобы падение в пропасть оказалось смертельным с первого удара. Это было всё, на что хватало надежды.

И когда кошмар полностью поглотил его сознание, когда ему почудилось, что справа земля уходит из-под ног, и он в ужасе отпрянул, упав на спину в песок, — он услышал шёпот.

Голос, тихий и властный, проник прямо в сознание, минуя уши.

— Стой. Не двигайся.

Он замер, затаив дыхание. Это был шёпот. И это был приказ. Женский голос, полный такой немыслимой в этой пустоте уверенности, что его внутренняя буря на мгновение стихла.

— Правее тебя, в двух шагах, — край расщелины. Глубокой. Отползи назад, на три ладони.

Сердце Александра забилось и, казалось, сейчас застынет. Пропасть. Она была реальна. И кто-то её ВИДЕЛ. Значит, в этой тьме есть глаза. Значит, он не один.

Он, не дыша, отполз, как велел голос. Песок не обрушился.

— Теперь встань. Медленно. И иди ко мне.

«Ко мне». Эти слова были якорем, брошенным в бушующее море его ужаса. Он встал, дрожа всем телом, и сделал шаг на звук. Потом ещё. Его нога искала пустоты, но находила твёрдую, надёжную почву.

— Ты идёшь верно, — сказал голос. Он звучал теперь ближе, почти ласково. — Хищники боятся этих мест. Здесь нет никого, кроме нас.

«Хищники». Она знала о них. Значит, она видела их или чувствовала. Она ЗНАЛА эту пустыню.

— Кто ты? — выдохнул он, и его голос был хрипом.

— Я тот, кто выведет, — был ответ. Без имени. — Доверься моим шагам.

И он услышал их — лёгкие, отчётливые, шуршащие шаги в песке справа от него. Ритмичные, целенаправленные. Шаги того, кто знает дорогу.

Он пошёл за скрипом песка. Каждый её шаг отдавался в его сознании командой: «Здесь можно наступать. Здесь безопасно». Воображаемые гиены отступили в небытие. Призрачная пропасть осталась позади. Его тревога, этот дикий, всепожирающий зверь, впервые получила крепкую цепь и намордник. Цепью был её голос. Намордником — его вера.

Она не просто вела его. Она объясняла путь, и её слова строили вокруг него новый, знакомый мир.

— Ветер меняется. Он несёт пыль с юга, там твёрдая земля.
— Здесь песок поёт под ногой иначе. Это старый путь.
— Прислушайся к тишине. Настоящей тишине.

Он прислушивался. И в самом деле, мир будто очищался от пугающих мыслей. Он шёл за этим уверенным голосом. Он шёл к спасению. Надежда, которую он похоронил в начале пути, воскресла. Она видела пропасти и обходила их. Она чуяла опасность и отгоняла её. Она стала его зрением, его разумом, его божеством.

Они шли долго. Страх уже не рвал его на части изнутри, а тихо дремал, усыплённый монотонностью её шагов и музыкой её голоса. Александр уже почти не помнил, как выглядит свет. Он жил в царстве звука, и царицей в нём была Она.

И тогда, впереди, сквозь гул в ушах и шелест песка, пробился новый звук. Слабый, но неопровержимый. Не ветер, не шаги. Журчание.

— Слышишь? — её голос прозвучал с тёплой, торжествующей улыбкой. — Это вода. Мы здесь.

Он не помнил, как сделал последние шаги. Он рухнул на колени, и его руки погрузились во влажную, холодную глину, а потом нащупали жидкую, драгоценную жизнь. Он пил, захлёбываясь, рыдая, смеясь, омывая лицо в благодарности.

— Спасибо! — закричал он, оборачиваясь, чтобы увидеть лицо своего божества, свою надежду, свою спасительницу. — Я… я…

Он обернулся.

И увидел.

Только плоскую, седую на рассвете пустыню. Свои собственные, одинокие следы, петляющие и сходящиеся к этому месту. И ни одного другого отпечатка. Нигде.

Только ветер. Все тот же ветер. Он гулял по гребню ближайшего бархана, пересыпая песчинки, создавая тот самый ровный, ритмичный, убаюкивающий…

Шуршащий звук.

Шаг.

Александр застыл. Ледяная волна понимания, страшнее любой пропасти, накрыла его с головой.

Шаги, что вели его мимо обрывов, — это был ветер, играющий песком.
Уверенность, рассеивающая хищников, — эхо его собственного отчаяния, искажённое слухом.
Голос, спасавший его от паники и гибели, — тихий, монотонный свист в его собственных ушах, обретший смысл в горниле его ужаса.

Пропасть была реальна. Он прошёл в сантиметрах от неё. Но спас его не проводник. Его спас инстинкт. Животный, слепой страх, который заставил его отпрянуть и услышать в следующем мгновении «уверенный» голос, на который можно было переложить ответственность за своё спасение.

Надежда была звуком ветра, которому он подарил душу. Он поверил шелесту песка, потому что оставалось только безумие — осознать, что в кромешной тьме ты абсолютно один, и каждый твой шаг есть акт веры в случайность, а каждый шорох — либо пустота, либо зуб гиены, либо падение.

Он сидел у воды, а рассвет заливал мир холодным светом. Он видел теперь ту самую расщелину — неглубокую промоину в двадцати шагах, которую его разум превратил в бездну. Он был жив. Но внутри открылась другая пропасть, по краю которой он будет ходить теперь всегда: знание, что даже спасение может быть иллюзией, и самая надёжная рука, протянутая во тьме, может оказаться твоей собственной, дрожащей рукой, которую ты сам же и не узнал.