Надежда. нет

           Надежда Константиновна Крупская — российская революционерка, неотъемлемая половина идеологических воззрений В.И. Ленина, известна так же своими педагогическими изысками коммунистического воспитания детей и молодёжи.
           Она создала целую систему формирования советского человека, начиная буквально со дня рождения такового.
         
           И эта система могла бы стать актуальной, если не учесть одну единственную мелочь: сама Надежда Константиновна никогда не имела детей, и — вопреки её ярой озабоченности воспитанием подрастающего поколения — не усыновила ни одного ребенка.      
           Несмотря на её многочисленные фотографии в окружении ребятишек, в реальности ни одного ребёнка в её жизни не было. Ни крикливого, ни молчаливого, ни «я сам», ни «почему небо не падает».
           Впрочем, это её ничуть не смущало, и она оказалась весьма плодовита в написании всевозможных идеологических трактатов. Одних только писем за ней числится более 30 тысяч.
           Особенно рьяно она развивала теории о воспитании детей — да так, будто лично воспитала десяток детишек и знает о них буквально все.
           Она писала о детях так, будто каждое утро начинала с того, что вытирала кашу с занавесок, уговаривала кого-то надеть валенки и отбирала у кого-то гвоздь, найденный «для опыта». Писала уверенно, методично, с таблицами, тезисами и правильными словами.
          
           Она рассуждала о воспитании так же, как люди рассуждают о плавании, стоя на берегу: подробно, уверенно и с убеждённостью, что уж они-то точно утонули бы правильно.
       
           В её трактатах ребёнок был существом логичным, коллективным и удивительно послушным. Он, заметим, в её представлении будто рождался уже взрослым человек, лишь маленького роста, и уже с пеленок должен был осознавать всё то, что за многие годы жизни  успела осознать Надежда Константиновна.
       
           Он должен был охотно вставать по режиму, радоваться полезному обществу труду и с искренним интересом воспринимать нравственные беседы.
           Видимо потому, что был он неживой, нереальный, а  нарисован карандашом в личностных представлениях великого педагога. И этот карандашный набросок можно было править и стирать, лишь применив простой ластик.
       
           Крупская верила в систему. Система, по её мнению, могла всё: воспитать, направить, исправить и сформировать.
           И у Надежды Констатиновны был готов план воспитания послушной идеологической личности буквально с пеленок.
           Декретный отпуск матерей до 1939 года (год смерти Крупской) в СССР составлял всего 30 дней.
           Надежда Константиновна полагала, что роль матери в воспитании ребенка несущественна и по бОльшей части должна сводиться к функции няни-кормилицы.
           И только общественное воспитание гарантировало Надежде Константиновне становление той личности, которой требовало революционное движение: поменьше индивидуальных качеств личности и побольше общественных.
       
           Задача развития конкретно взятой личности ретушировалась задачей  построения общества по принципу человейника, где каждый человей обязан работать единственно на интересы общества. Общества, которое строили, строили, и наконец… не построили.
         
           И делать это он должен был с радостью. Рубить, пилить, тащить тяжелое бревно — с улыбкой счастья. Вкалывать на заводах и фабриках — с блаженным выражением лица.
      
           А чтобы новоиспеченная мать, работая денно и нощно на производствах, не волновалась за свое дитё, а ее грудное молоко не утекло «из вымечка по копытечку в сыру землю», по соседству с рабочим местом были обустроены ясли (где можно было покормить малыша грудью, не отходя, так сказать, от "кассы").
      
          Надежда Константиновна сотворила УСТАВ для дошкольных учреждений. Дети с пеленок должны были воспитываться не материнской любовью, а уставом им. Крупской, которая искренне считала: отсутствие личного опыта у воспитуемого — преимущество. 
      
          Мол, никакой «мелкобуржуазной привязанности» (так, видимо, обозначалось ею материнское чувство), никакой субъективности. Чистая теория. Холодный разум. Как будто воспитание — это инженерная задача, а не ежедневный марафон на выживание с элементами любви.
         
          Она писала: «Ребёнка нужно приучать…».
          Но, позвольте, что это за терминология?! Приучают котят к лотку и собак к упряжке.
          Но, возможно, Надежде Конастантиновне и требовалось упряжка, на которой она помчалась бы в даль, к победе коммунизма. А точнее — к пропасти собственного фанатизма.
         
          Ее особенно привлекало воспитание ребенка, пока он ещё не успел ничего испортить собственным характером. Т е. чистый лист. Новорожденный, которого нужно было как можно быстрей изъять от матери и перевести на коллективное воспитание, «облучить» общественным воздействием. Личность, конечно, ею допускалась — но аккуратная, строго согласованная с задачами её эпохи и желательно без истерик в магазине.

          Какого именно ребенка пыталась вырастить Крупская? Нарисованного? Бумажного? Абстрактного? Того, который не орёт в три часа ночи и не падает на пол, потому что мир несправедлив?
          В её текстах не было главного — представления о живом сопротивлении. Того момента, когда все педагогические идеи разбиваются о детское: «НЕ ХОЧУ! НЕ БУДУ!».
         
          Крупская не знала, что никакой коллектив не помогает, если у ребёнка режутся зубы. И что никакая идеология не работает, когда температура 39, а он орёт так, будто рушится государственный строй.
          Но она писала и писала свои трактаты дальше, потому что знала и о том, как именно учиться ребенку в школе, и как работать учителям.
          Последним достаточно «дать детям известную сумму формальных знаний и навыков, которые делают возможным дальнейшее самообразование».
          Дети, вы получили сумму формальных знаний. Учитесь дальше сами!
          Вот  почему и по сей день родители с детьми долгими вечерами задачки школьные решают…
       
          Сами, сами, сами… Потому что главным в школе Надежде Константиновне представлялось не получение конкретных знаний от учителя, а некая «Товарищеская спайка» и «привычка действовать коллективно»... 
          Ну, вот, опять привычка! Та самая, выработанная еще в дошкольном возрасте…
      
          Надежда Константиновна знала обо всем на свете. Она писала о правильной среде. О воспитательной роли труда. Всё это выглядело логично, стройно и достаточно убедительно, но абсолютно нежизнеспособно при столкновении с реальным ребёнком, который внезапно решил засунуть горошину себе в нос — не из протеста, а из чистого исследовательского интереса.
      
           Она писала о нужных книгах. Да, да! Даже то, что можно и нельзя читать советским детям — было декларировано Крупской.
           Так, замечательные книги К.И. Чуковского — великолепного сказочника-добряка, сказки которого читает уже 5-е поколение, она пламенно призывала — дословно — сжечь! Спалить эту «буржуазную муть» на пионерском костре!
           Видимо, к тому времени Аннушка М. Булгакова еще на разлила масло, и Надежде Константиновне не было известно, что «Рукописи не горят».
           «Мы призываем к борьбе с „Чуковщиной“».«Чуковский» — слово ругательное!» — сокрушалась она.
           Что же в сказках Чуковского доводило её до обзывательских нападок на безобидного автора?
           Ведь сказки Чуковского радуют ребятишек, развивают фантазию у детей, учат правильному звукосочетанию и основам правильной речи. Способствует развитию образного мышления и воображения — качества, кардинально отличающего человека от животного и делающего его творцом. Художником. Музыкантом. Ученым.
           Его сказки добры, жизнерадостны и гуманны. И всегда заканчиваются победой Добра над Злом! 
       
           Но Надежде Константиновне не требовались творцы. Не требовались гуманисты. Не требовалась победа Добра. Ей требовалась победа коммунизма!
           Её уставы нацелены на воспитание исключительно послушной системе единицы общества, которая должна испытывать радость единственно от беспрестанного общественного труда.
          
           Именно доброта, простота сказок Чуковского, тексты которых запоминаются малышами на лету, без принудительных зазубриваний, вызывали ярость революционерки, трактаты которой не только дети почему-то не любят читать до сих пор…
         
           Её воспитательные догматы были уверенными. Слишком уверенными в том, что спустя 30 дней от рождения малыш уже вполне может обходиться без матери и учиться маршировать строем. Радостно — как это делал Чебурашка.

           Она не знала детского: «Я больше так не могу!». Не знала утреннего чувства вины родителя за срыв на крик после бессонной ночи. Не знала странной смеси ярости и нежности, когда хочется одновременно обнять и сбежать на время. Не знала, что когда малыш спит — это бывает не только мило, но и наконец-то. Не знала, что такое материнская любовь, материнский инстинкт, материнская забота и холя. Материнские страдания. Материнская жертва.


          Поэтому ей нельзя верить.
          Воспитывать детей — теоретически — не имея детей, — это как писать кулинарную книгу, ни разу не отведав блюдо собственной рецептуры и  приготовления.
          Это как учить пению, не имея ни голоса, ни музыкального слуха.
         
          Настоящее ВОСпитание (ВОСходящее питание) начинается там, где заканчиваются трактаты и начинается живой человек.
          Крупская этого не знала. Зато точно знала, как должно быть!

          А между «как должно быть» и «как есть» — пропасть. В которую каждый родитель «падает» сам. Без догматических трактатов. Зато с детьми!