Почувствовать

Вчера я для всей области коньяки покупал. Ведрами.

Это была последняя строчка в книге моей прежней жизни, написанная золотыми чернилами на бумаге из лепестков роз. А сегодняшнее утро началось с того, что я пытался отодрать щеку от холодного, липкого от чего-то асфальта, и в горле стоял вкус блевоты и горящего пластика.

«Что смотришь, образина?»

Голос был не снаружи. Он был внутри черепа, резкий, как стекло, и холодный, как тот самый асфальт.

«Что за бошку-то пустую хватаешься? Чего языком цокаешь? Нечего мне тут, нечего. Что, сам себя не признаешь?»

Я сел. Мир накренился, поплыл. Я был в грязном переулке, забитом мусорными контейнерами. На мне – чьи-то рваные штаны, пахнущие мочой. Моих часов, телефона, пальто – ничего не было. Только я, эта вонь и голос.

«Ну, хоть меня признал. На том спасибо. Не признал? Мда уж. Ну, давай, твою мать, знакомиться будем. Я – твоя совесть».

Я засмеялся. Хрипло, безумно. Совесть. У того, кто вчера литрами выливал «Хеннесси» в фонтаны на центральной площади, чтобы все желающие могли черпать, совесть должна была сгореть первой, как фитиль в бензине.

«Ты хоть помнишь, гадина такая, что вчера было? А вчера у тебя было вс;. Богатый был. Честный, добрый, и дело свое. По всем статьям – только жить и радоваться своей офигенности».

Я помнил. Помнил свой кабинет на сороковом этаже, где ковер был таким густым, что в нем тонули каблуки. Помнил лица партнеров, полные уважения. Помнил звонок от матери: «Сынок, я так тобой горжусь». Это был памятник, который я себе воздвиг. И вчера я взял кувалду и пошел его разрушать. Сначала с нарезки сорвался. Потом… потом уже не я был. Что-то во мне лопнуло, какая-то тросовая растяжка, державшая всю конструкцию моей жизни.

«А дальше что? С нарезки сорвался он, бес попутал… Ага. Охотно верю. А вот дальше, друг мой ситный, ты просрал вс;. Вот и валяешься в дерьме. И сам ты дерьмо».

Она была права. Дерьмо. В роскошном, с иголочки, костюме от Brioni, но уже дерьмо, я закатил истерику в ресторане, обозвав всех нищебродами и паразитами. Я разорвал контракт на миллионы, плюнув в лицо человеку, который когда-то мне поверил. Я пришел к ней, к Лиле, той, что смотрела на меня как на бога, и сказал… Неважно, что я сказал. Важно, как она посмотрела в конце.С омерзением. С тем же чувством, с каким сейчас я смотрел на лужу у своих ног.

«И не ищет тебя никто, потому что ты за вчера умудрился такого наворотить, что не будь я просто голосом в твоей голове, я бы придушила тебя к чертям собачьим».

«Ты мне, наперво, вот что скажи… э, нет, друг-сундук, почтовый ящик, ищи в этой помойке хоть клочок бумажки и записывай».

Я пополз, повинуясь. Нашел грязный, мятый конверт, валявшийся рядом с окурками. Ручки не было. Я раздавил в пальцах сигаретный бычок, обмакнул черный фильтр в какую-то бурую жижу и приготовился.

«Пиши. Вопрос первый: ты чего этим кому показать хотел, а? Ради чего ты затеял все это вообще?»

Я вывел на бумаге корявыми, дрожащими буквами: «ХОТЕЛ ПОЧУВСТВОВАТЬ».

«Что почувствовать? Что ты, блять, не железный? Так это все и так знали! Только ты один думал, что ты титан! Дальше. Оно того стоило хоть?»

Я посмотрел на свои трясущиеся руки, на рваные штаны, вдохнул смрад переулка. Написал: «НЕТ».

«Так. Ладно. С этим вроде разобрались. Смотрю, светлеет в твоей бедовой головушке».

Светлело. От ужаса. Картины вставали перед глазами, яркие, чудовищные. Как я кричал на отца по телефону, обвиняя его в вечной жертвенности. Как вывалил пачку денег охране и приказал танцевать лезгинку. Как вломился в офис в три ночи и поджег папку с проектом всей своей жизни.

«Уважение людей, видишь ли, штука тонкая и ранимая. Ты его годами зарабатывал. А сейчас что? Тю. Двери, которые ты открывал для себя, теперь закрыты на засов. Друзья… Кхм-кхм. Ты уверен, что тебе шею не свернут, как только ты на порог явишься?»

Я не был уверен. Я был уверен в обратном.

«Один ты теперь, милый. Один вот вообще. Ток я тут с тобой кантуюсь. Родители… Солнышко мое, твою ж дивизию, я же сказала, никого нет теперь у тебя».

Это было самое тяжелое. Гораздо тяжелее, чем потеря денег. В этой пустоте, в этом вакууме, который теперь окружал меня, не было даже точки опоры в виде разочарования. Было просто ничто. Я был вычеркнут. Из всех книг. Из всех списков. Я стал призраком, который еще не до конца осознал, что он мертв.

«Стоило ли оно того, а?»

Я посмотрел на клочок бумаги в своих руках. На два ответа: «ХОТЕЛ ПОЧУВСТВОВАТЬ» и «НЕТ». Между ними лежала пропасть длиною в жизнь.

«Ну, а теперь, когда окончательно в твоей буйной головушке проветрилось, милый мой… Что дальше делать будем?»

Я поднял голову. Над краем грязной стены виднелась узкая полоска утреннего неба, грязно-серого, но уже без темноты.

«А, нет-нет-нет. Забыть я тебе то, что было, не позволю. Окончательно человеческое лицо потеряешь».

Я закрыл глаза. Вспомнил Лилу не вчерашнюю, а ту, что три года назад смеялась на кухне моей старой квартиры, когда я пытался пожарить яичницу и поджег полотенце. Е; смех, теплый, как солнечный зайчик. Запах паленой ткани и кофе. Это был я? Да. Это был я.

Я открыл глаза. Взгляд упал на конверт, на мои каракули. Это была карта краха. Первый документ новой эры.

«Ну и это. Поставь мне тут из песен что, помирать – так с музыкой».

Музыка. В тишине моего черепа зазвучали первые, печальные и бесконечно красивые ноты. Это было что-то медленное, фортепианное, полное тоски по чему-то невозвратному.

«А, да. Каракули свои, что ты тут трясущимися руками накорябал, их тоже приложи. Если выберемся из этого паскудства – в рамку твою писанину повешу и буду носом тыкать, как зазнаваться начнешь».

Я разгладил грязный конверт, положил его перед собой. Моя совесть, мой надзиратель и, кажется, теперь единственный друг, подвела итог.

«Повторяю еще раз. Второй, он же последний.

Ты был самым счастливым человеком на земле. Ключевое слово – был.

Сегодня ты проснулся в полной заднице и остался один на один с огромным, теперь уже ополчившимся против тебя, миром.

Что вчера произошло? Ты сломался. Не выдержал веса собственного памятника. Ты захотел доказать, что ты живой, и доказал это, устроив себе публичную казнь. Мотив? Патологическая, детская жажда настоящего чувства. Даже если это чувство – боль и разрушение.

Стоило ли? Нет. Но ящик Пандоры открыт. Обратно не запихнешь».

«Что дальше? Сначала встать. Потом отряхнуться. Потом… учиться жить с этим. С памятью. С одиночеством. С этой бумажкой».

«Это твоя нулевая точка. Не гордись ею. Но и не выбрасывай. С нее теперь все начнется. Если, конечно, хватит духу не сдохнуть тут, в этой луже. А теперь – вставай, тварь дрожащая. Впереди долгий, очень долгий день».

Я уперся руками в липкий асфальт. Поднялся. Колени дрожали, мир снова поплыл. Но я стоял. На ногах. В рваных штанах, без гроша, без имени, с куском грязной бумаги в руке и с бесконечно грустной музыкой в голове.

Это было начало. Самое позорное, самое жалкое, самое низкое начало из всех возможных.

Но это было начало.