37. Недавно мой друг

Иногда у Довлатова бывали приступы саморазоблачения.

Перебравшись в Штаты, Довлатов начал замечать в себе «крикливые черты патриотизма».

«Злюсь, когда ругают Нью-Йорк. Начинаю спорить. Я говорю, что преступность здесь не так уж велика. Что газеты умышленно раздувают эту тему. Что шанс быть ограбленным - ничтожен. Я лгу, что каждый день бываю в Гарлеме, и тем не менее - жив...»

Все те же самые трюки Довлатов мог проделывать и в Ленинграде, и в Таллинне. Тем более, не факт, что в Ленинграде объективно преступность приближалась к нью-йоркской, уж о Таллинне и говорить не приходится. По сравнению с Нью-Йорком эстонская столица, наверное, вообще, как Смольный институт по сравнению с Гуантанамо.

Приукрашивать окружающую действительность Довлатов начал не только не газетных страницах, но и перед соседями, что даже в стране Советов было совершенно не обязательным.

«Помню, Некрасов поинтересовался:

- Сколько вы платите за квартиру?

И я почему-то сказал - двести восемьдесят. Хотя мы платим значительно больше. Просто мне хотелось, чтобы Нью-Йорк выглядел как-то доступнее...»

Зачем Довлатову нужна была свобода слова, чтобы приукрашивать? Она ему и не была особо нужна. Ему нужно было другое: иное идеологическое пространство и иной уровень продуктового и вещевого обеспечения. Это к вопросу о сущности эмиграции 1970-х – за колбасой или свободой. Конечно же, за колбасой. Риторика некоторых переехавших наглядно показывает, что свобода особо никому не нужна. Во всяком случае никто ею особо не стал пользоваться.